Пепел над Реквиемом

Прошло несколько дней. Палата всё ещё была моей клеткой, но уже не казалась тюрьмой. Я научилась снова спать. Иногда даже — спокойно. Капельница всё так же цокала рядом, но теперь раздражала меньше. Наверное, привыкла. Или просто устала злиться. На тумбочке лежали решенные задачи по нонограммам, дневник, ручка, карандаш, несколько личных вещей и пустой поднос с остатками недоеденного обеда. Фиксатор я уже не ношу, но синяки спадают медленно, всё еще темно-фиолетовые, страшные, боюсь даже в зеркало взглянуть. Но приходится, чтобы собрать волосы. Глаза, к счастью, уже не такие красные, организм восстанавливает, как обычно, быстро. Лэйн заглядывает почти каждый день, иногда остаётся на ночь. Думаю, если бы книгу апокалипсиса не украли, заходила бы реже. Когда уходит — её место молча занимает Ян. Как будто они сменяются по какому-то невидимому графику, не договариваясь. Лестер каждый раз смотрит на него с той самой кривой ухмылкой, в которой поровну — и подкол, и подозрение. Его тоже душили, на теле и шее синяки, он хрипит и кашляет. Но, несмотря на это, он не такой мрачный. Его оптимизм удивляет и даже вызывает зависть. Но всё равно мы будто оба держались на одних бинтах и внутривенном. Мы почти не разговаривали, но тишина между нами хотя бы не была глухой. Скорее, уважительной. К нему заходили тоже, почти весь отряд. Они также спрашивали о моем состоянии, но, кажется, больше из вежливости. Я взяла зеркальце, которое Лэйн принесла из моей комнаты. Оно холодное на ощупь. Разворачиваю его, приподнимаю к лицу. Моя кожа — чуть бледнее обычного, но всё ещё с тем самым тёплым, золотистым оттенком, который не смывается ни усталостью, ни холодом. Под глазами синеватые тени. Щёки запали. И всё же взгляд в зеркале — мой. Упрямый. Живой. Я убрала прядь волос за ухо и чуть повернула голову, чтобы разглядеть шею. Синяки всё ещё темнели под кожей — густо-фиолетовые, с желтоватыми разводами по краям. Будто кто-то долго и методично рисовал на мне карту боли. Я провела пальцами по коже — не нажимая, просто касаясь. Позади раздался хрип, за которым последовал надсадный кашель. Затем Лестер заговорил, всё ещё кашляя. — Думаешь, останутся? — хриплый голос Лестера снова выдернул меня из мыслей. Я опустила зеркало и посмотрела на него. Он уже не лежал, сидел, облокотившись на локоть, глядя исподлобья. — Что? — переспросила я. — Синяки и шрамы. — Он повёл плечом, потом ухмыльнулся. — Прикинь, крутой элитный отряд и ты главный координатор, — последние слова он чуть насмешливо оттянул. — А нас двоих скрутили как цыплят. Унижение века. Я усмехнулась в ответ, устало, — Лучше цыплёнок, чем труп. Он хрипло фыркнул. На несколько секунд воцарилась тишина. Затем Лестер снова закашлялся и скрючился. Я встала, таща за собой стойку с капельницей. Его мешок уже пуст. Он выпрямился, посмотрел на меня и хрипло усмехнулся: — Ужасно выглядишь. Я прищурилась: — А ты паршиво. Я подошла ближе, на секунду замерла, потом села к нему на койку. Кивнула на его капельницу: — Не пополняют? Он молча покачал головой. Я сорвала свою и протянула ему. Его взгляд был скептическим, почти недоверчивым. — У тебя самой кровь изо рта. — Зато ты сейчас согнёшься пополам. — я пожала плечами. — Возьми. Он взял, прикрепил и выдохнул с облегчением. Не сказал «спасибо», я и не ждала. Лестер снова откашливается — хрипло, натужно, как будто лёгкие скребёт наждаком. Но, несмотря на это, ухмыляется. — Знаешь… худшее свидание в моей жизни. Я усмехаюсь краем губ, поправляя капельницу у него в руке. Проклятый пластик не держится нормально, всё время скользит. — И ты даже не заплатил за ужин. Он прикрывает глаза, дышит поверхностно, слабо. — Обещаю, если выживем, угощу чем-то, что не воняет антибиотиками. Пауза. Я слышу, как капает капельница — размеренно, будто отмеряя что-то большее, чем просто раствор. — Как ты вообще держишься? — спрашивает он после. Я смотрю в потолок. Там темнеет, влажный грибок расползается по углам, тускло освещение, лампы под потолком мерцают. — Плохо. Но бывало хуже, — короткий выдох. Лёгкие всё ещё сдавлены, я чувствую каждую прожжённую линию боли под кожей. — Слишком много боли, слишком мало морфина. Я поворачиваю голову к нему, — А ты? Он едва заметно пожимает плечом, — Я? Просто надеюсь, что следующая тварь задушит меня с другой стороны. Для симметрии. Я фыркаю. Он хохочет — и тут же срывается в кашель, заливаясь в подушку. — Ты не обязан быть смешным, — говорю, чуть тише. — Не сейчас. Он смотрит на меня, серьёзнее, чем обычно. — А если не быть, останется только боль. Его голос мягче, почти искренний. Усталая тень в глазах. — Спасибо за капельницу. Правда. Я отвожу взгляд, в сторону окна. Мир рушится — а мы тут, с иглой в вене и привкусом крови во рту. — Просто так, — коротко отвечаю я. — Ты мне ничего не должен. — Всё равно спасибо, — говорит он тише, почти с теплом. — Ты не такая, какой хочешь казаться. Я поворачиваюсь к нему, встречаясь взглядом. — А ты не такой, каким прикидываешься. Он улыбается. Я тоже. Криво, через боль — но всё-таки. И в этом миге — почти покой. Лестер вдруг морщится и, кряхтя, осторожно поднимается, придерживая стойку с капельницей. — Пойду-ка я отолью. Не скучай. Я лишь коротко киваю. Он медленно выходит, шаркая обувью, и дверь мягко захлопывается, оставляя меня в полумраке и тишине. Голова гудит, тело ноет, и от каждой попытки пошевелиться отдаёт глухой болью. Но не это мучает сильнее — слишком тихо. Слишком легко снова начать думать. Я перемещаю стойку Лестера ближе к своей койке и сажусь. Опускаю взгляд. Внутри — вязкая, глухая тишина. И в этой тишине всплывает фантомное ощущение чужих пальцев на моей шее, тяжесть, давящая вниз. Я резко зажмуриваюсь, глотаю воздух, быстро дышу, чувствуя, как горло отзывается тупой болью. — Ты снова притворяешься, что тебе лучше, чем есть на самом деле. Голос звучит у самой двери — спокойный, ровный, но будто знает меня слишком хорошо. Я дёргаюсь, поднимаю глаза — и встречаюсь с его взглядом. Ян стоит в проёме, одна рука на косяке, вторая в кармане. Он замечает, как я чуть отстраняюсь, и взгляд его мягко меняется. В уголках глаз появляется что-то тёплое. — Ты вздрогнула, — тихо замечает он, словно боясь спугнуть. — Всё в порядке? Я хотела бы отшутиться или отвернуться, но почему-то не могу. Слишком пристально он смотрит. Слишком близко. — Просто… задумалась, — выдыхаю. — Не похоже на задумчивость, — отвечает он, подходя чуть ближе. — Скорее… как будто ты снова там. — Там это где? — Неважно. Лэйн рассказала. — он отвел взгляд и оперся об стенку, коротко почесав нос. Я смотрю на него с прищуром, Лэйн рассказывала, что Ян помог отряду спастись от отродьев. Но как он там оказался и был ли рядом в тот момент, когда на меня и Лестера напали... Я отвожу взгляд, отгоняю мысли о том моменте, не хочу вспоминать. Не отвечаю на его слова пропуская эту тему, и между нами на мгновение повисает тишина, но теперь она другая — тёплая, с лёгким электричеством в воздухе. Он не уходит, наоборот — приближается, останавливается у края моей койки. Его тень ложится на простыню, и я ощущаю запах — терпкий, с ноткой табака, с чем-то еле уловимо тёплым, от чего внутри становится странно неспокойно. — Ты слишком быстро заставляешь себя вставать на ноги, — тихо говорит он, почти упрёк, но мягко. — Ну... Не без этого, — я поднимаю на него взгляд, и он задерживается на моих глазах дольше, чем просто дружеский разговор допускает. Мне вдруг кажется, что он видит больше, чем я хочу показывать — трещины в броне, усталость, упрямое нежелание признаться в слабости. И, возможно, что-то ещё. Он чуть склоняет голову, изучая моё лицо так, будто запоминает каждую деталь. Я замечаю, что его пальцы едва заметно напрягаются — будто он сдерживается, чтобы не коснуться меня. Он высокий, и вблизи это чувствуется особенно. Широкие плечи, уверенная осанка… И взгляд — такой, что от него сложно отвести глаза. Я тут же отгоняю эту мысль — он ведь мой друг... Отворачиваюсь, но ощущаю, что он всё ещё смотрит на меня. В этом взгляде нет ни насмешки, ни жалости — и от этого внутри становится чуть теплее, чем я готова себе признать. Я ложусь в постель и укрываюсь. Ян протягивает руку и аккуратно поправляет подушку у меня за спиной, чтобы мне было удобнее. Моё внимание предательски скользит вниз — к его рукам, сильным, с длинными пальцами. Потом — к линии шеи, где тёмные волосы чуть касаются кожи. Я тут же снова отдёргиваю взгляд, будто обожглась. Да что со мной? — Спасибо, — произношу сухо, стараясь вернуть себе обычный тон. Он только коротко кивает, но уголки губ чуть дрогнули, будто он что-то понял. А я отворачиваюсь, делая вид, что сосредоточена на чём-то в комнате, хотя на самом деле просто пытаюсь сбить этот странный ритм в груди. Как ему удалось заставить меня думать о нём? Забыть хоть на время о ранах, и боли в шее? Раньше тоже такое бывало. Когда я с ним, все проблемы забываются. Он всегда меня отвлекал, и я смотрела на мир более спокойно, а не как раздраженная собака. Я поднимаю взгляд и смотрю на него с легким напряжением. В горле ком, я сглатываю слюну, будто хочу что-то сказать. Вообще-то да... — Спасибо, Ян. Ты приходишь, и мне не скучно. Твоя компания радует, — голос в конце чуть дрогнул от боли, чуть нахмурившись я опустила взгляд. Он улыбается, и его шрам слегка дергается. Я поднимаю глаза, а он снова внимательно смотрит на меня, будто что-то ищет. — Астрид, а ты правда готова отправится в Нью-Йорк? Это ведь не просто прогулка. Я прищуриваюсь и поднимаю бровь. Вопрос звучит так, будто я не понимаю, что происходит вокруг и что повсюду небезопасно. Именно поэтому я отправляюсь в Нью-Йорк с отрядом, потому что не могу отправить Лэйн с ними. Я не хочу оставаться без неё. И, конечно, тут не обошлось без приказа Донован. Она явно делает это специально, ей всё равно на меня. Она отправляет меня туда, куда не лень, но с другой стороны, я бы сама напросилась. Я вздохнула, с трудом отводя взгляд. — Ян, я готова настолько, насколько вообще возможно... — Мои губы дрогнули в подобии улыбки. — Не волнуйся. Если я сломаюсь — соберусь обратно. У меня нет другого варианта. Он смотрел внимательно, будто пытался расслышать больше, чем я сказала вслух. В его взгляде не было осуждения — только тихая, почти щемящая забота. И это вдруг стало тяжелее переносить, чем сам разговор. Я опустила глаза на свои руки, сжимая пальцы так, будто могла удержать ими контроль над всем происходящим. — Мне нужно это сделать. — произнесла я чуть тише, скорее себе, чем ему. Ян медленно кивнул. — Тогда я буду рядом. — сказал он просто, будто это было решением, а не обещанием. Тепло от этих слов разлилось слишком глубоко, я поспешила отвернуться, делая вид, что поправляю капельницу, которая стоит рядом и даже не прикреплена. В коридоре что-то загремело, и момент растворился. Время снова двинулось вперед, напоминая, что жизнь не остановилась. И уже через несколько дней мне придется выйти из этой палаты — и снова шагнуть туда, где не место ни отдыху, ни слабости.

***

Легкий морской бриз нежно касался кожи, особенно шеи. Настал день отправки. Я сидела на коробках и наблюдала, как солдаты, которые встречали нас у входа на базу, и пару членов отряда загружали ящики и сумки. Волосы были небрежно собраны в косу на одну сторону, и я нервно поправляла футболку у ключиц. Любая одежда казалась мне слишком тяжелой, словно давила на шею. Хотелось снять ее и избавиться от этого ощущения. По-хорошему, мне нужно намазать шею мазью и обернуть тканью. Но я это не делаю, когда я вообще что-то делала по-хорошему?... Смысла в этом всё равно не было. Моё тело справлялось и без заботы. Справлялось быстрее, чем должно. Солнца не было, но шум и запах моря пробудили во мне тёплые воспоминания о доме. Я вспомнила, как мы с Лэйн гуляли у берега ближе к закату. Иногда мы плавали в это волшебное время. Закат делал вечер каким-то особенно мягким, почти безопасным. Лэйн уплывала к буйкам, а меня всегда охватывала паника при одной мысли, что я не почувствую дна под ногами. Поэтому чаще всего я просто шла вдоль берега, позволяя волнам омывать ноги, или ложилась на тёплый песок. Всё было просто, спокойно. Но стоило мне зайти чуть глубже, как мозг подсовывал одно и то же воспоминание: детскую травму. Я слишком рано полезла в воду, родители отвернулись, и я успела уплыть дальше, чем следовало. Водоросли обвились вокруг ног, паника захлестнула, и я захлебнулась криком. Помню, как в лёгкие вошла солёная вода и всё вокруг стало вязким и тёмным. Только руки отца выдернули меня из этого кошмара. А после мама меня не отпускала и держала рядом. С тех пор дальше берега я не уплывала. И страх глубины — он остался. Даже сейчас. Даже теперь, когда я умею сражаться и выживать. Я моргнула, отгоняя воспоминание. Волны бились о бетон пирса, в воздухе пахло солью и ржавчиной. Солдаты продолжали грузить ящики, кто-то громко крикнул, щёлкнули замки ящиков. Всё настоящее резко вернуло меня в себя. Нью-Йорк. Вот куда ведёт эта дорога. Там глубина будет другой — не морской, а человеческой. И выбраться из неё, если потонешь, вряд ли кто-то поможет. Шум моря навеял воспоминания о родителях — и не только шум моря, но и ветер. Я так скучаю по ним. Интересно, думает ли о них Лэйн, помнит ли. Три года неизвестности — это не три дня, не мгновение… Ветер напоминает о ускользающих воспоминаниях, за которые я так хочу ухватиться и вернуться. Родители и Лэйн — как птицы, пролетающие передо мной, особенно в тот момент, когда я садилась в автобус, уезжая на учёбу. Каждое мгновение оставляло след в моём сердце, которого нельзя было потрогать. Тут же я почувствовала неприятный запах перегара, он был такой резкий, что я чуть закашляла. Но я узнала, кто это, тут же подтвердив мою догадку, послышался хриплый голос. — И ты тут, Астрид. Я подняла взгляд на мужчину, я невольно скривила губы. Итан, заметив, усмехнулся, садясь рядом. Тут же подходит другая часть отряда с Дмитрием, с ними же Лэйн и Ян. Мужчина, увидев отряд, он, продолжив в насмешливой манере. — Вот так ты со старым другом. Я прищурилась на мужчину, не обращая внимания на отряд, сказала: — Может, я просто не узнаю тебя трезвого. Слова повисают в воздухе, и в ту же секунду я понимаю: нас слышали. Ну конечно, все переглянулись. Лэйн с лёгким удивлением вскинула брови, Дмитрий скосил взгляд на Итана — тяжёлый, сдержанный, но в котором явно читалось: "только попробуй начать что-то здесь." Ян остановился чуть позади, но его взгляд задержался на мне дольше, чем на Итане. Я тут же опустила глаза, будто поправляя рукав футболки, хотя сердце стукнуло быстрее. Итан, заметив молчаливую реакцию, только усмехнулся шире, наслаждаясь чужим вниманием, как будто это была его сцена. Он поднял взгляд на Дмитрия, коротко кивнул в знак приветствия и, не задерживаясь, направился к причалу к своим солдатам. Те уже сгрудились у лодки, проверяя оружие и снаряжение. Я вздохнула с облегчением, когда воздух стал чище, а перегар наконец исчез. Лэйн украдкой посмотрела на меня и спросила: — Ты шею мазала? Я подняла взгляд на Лэйн, она аккуратно коснулась моей шеи. Поняв, что я ничего не мазала, цокнула и достала из моего рюкзака мазь с бинтами. — Не надо... Я сама. — Знаю. Но позволь помочь. Я сжала губы, но не стала спорить. Лэйн ловко набрала мазь на пальцы. Холодный слой лёг на кожу, и я едва заметно вздрогнула — не столько от боли, сколько от ощущения, что меня трогают. — Потерпи, — тихо сказала она. Я смотрела куда-то поверх её плеча, стараясь не встречаться с ее взглядом. Всё это — слишком напоминало больничные процедуры, в которых я всегда чувствовала себя беспомощной. — Ещё немного… вот так, — её голос был мягким, почти шёпот. Она закрепила бинт и откинулась, посмотрела на меня серьёзно. — Знаю, тебе это неприятно. Но я не дам, чтобы ты снова осталась без помощи. Я выдохнула, стиснув зубы. Хотелось что-то ответить, съязвить как старшая, но слова застряли. Вместо этого я просто коротко кивнула. Лэйн коснулась моего плеча и тихо добавила: — Я хочу, чтобы ты поехала туда целой. Она чуть колебалась, словно собиралась с духом, и только потом заговорила: — Знаешь… как в детстве, — тихо сказала она, почти улыбнувшись. — Только теперь я забочусь о тебе. Она на секунду опустила взгляд, и голос её стал ещё тише: — Может… хоть так смогу восполнить все эти три года, когда ты была одна. Я почувствовала, как в груди что-то сжалось. Без слов протянула руку и сжала её пальцы. — Эй… — выдохнула я. — Ты рядом. Этого достаточно. Лэйн подняла на меня глаза, и на миг они блеснули влажным светом, но она быстро моргнула, будто не желая показывать слабость. Тут же снаружи послышался голос: — Всё, корабль загружен! Выдвигаемся через пять минут! Мы обе вздрогнули. Лэйн быстро отняла руку, будто спохватилась, что нас могли видеть. Она ловко убрала мазь обратно в рюкзак, а я неловко усмехнулась: — Похоже, время заботы закончилось. Лэйн взглянула на море, окружающее нас, потом — на меня. — Вряд ли. Придётся держать тебя за руку, ты ведь глубины боишься. Я тихо фыркнула, поднимаясь: — Ты это помнишь? — На удивление да… Мы направились к причалу. Доски под ногами поскрипывали, а ветер с моря бил в лицо солёными брызгами. Лэйн шла чуть впереди, и я заметила, как она слегка нахмурилась. Я знала этот её взгляд — она всегда так делала, когда пыталась что-то вспомнить. Будто в голове мелькнул обрывок из прошлого, но он тут же ускользнул. Тишину разрезал голос Дмитрия: — Все на месте? Отлично. Пока будем в пути — разберёмся с планом. Он обвёл всех взглядом, выжидая, пока утихнет шум прибоя. — Расписание тренировок станет более интенсивным. Добавим короткие инструктажи перед прибытием. Астрид, ты берёшь контроль за образцами и анализ среды, отчёт к концу первого дня пути. Я кивнула и хрипло произнесла: — Уже подготовила список параметров и оборудование. Дмитрий слегка кивнул в ответ, без слов показывая, что ценит оперативность. — Хорошо, — подытожил он, обводя взглядом остальных. — Остальным — собраться, проверить экипировку и отдыхать по графику. Лестер, как всегда, попытался разрядить атмосферу: — А кофе по графику? Или опять “по боевому режиму”? Кира закатила глаза, но несколько человек усмехнулись. Я невольно позволила себе короткую улыбку — лёгкую, едва заметную, но Ян, стоявший чуть сбоку, почему-то это заметил. Металл под ногами дрожал от шагов экипажа. Я поднялась на палубу последней, потому что оттягивала момент. Очередной взгляд, как волны бьются об металл, а под водой темнота. Мимоходом взглянула — и внутри всё сжалось. Огромные волны вспухали в темноте, каждая будто могла проглотить корабль. Страх не поднимался резко — он тек, полз по позвоночнику, цеплялся за рёбра. “Ты не тонешь. Ты на палубе. Ты... нет, чёрт, просто иди.” Я быстро отвела взгляд, как будто сама себя поймала на чём-то постыдном. Но руки всё равно дрожали, едва заметно. На секунду мне показалось, что волна шевельнулась неестественно. Словно там что-то есть. Что-то... смотрит. "Спокойно Астрид это все твое воображение..." — Астрид, всё в порядке? — раздался голос Лэйн. Я моргнула, будто вынырнула. Лэйн стояла рядом, смотрела с тревогой, словно понимая, в чём дело. Я чуть кивнула. — Да, — хрипло выдавила я, опустив взгляд. Лэйн выгнула бровь, но не стала продолжать. И тут раздался голос Итана: — Эй, генерал, тут одна проблема. Мы оба обернулись. От него всё ещё тянуло спиртом, но голос был деловой, почти трезвый. — Каюты распределили, — он хлопнул по планшету, — мест не так много, корабль военный, не туристический лайнер. Так что придётся немного потесниться. Он обвёл взглядом нас, потом с какой-то ленивой усмешкой добавил: — Придется вам потеснится с доктором Астрид. Слова повисли в воздухе. Я подняла взгляд. Дмитрий, стоявший рядом с ним, смотря на планшет, который держит несчастную бумажку с записями о корабле. Слегка нахмурился — даже не от возмущения, скорее от того, что понимал, как это выглядит перед остальными. Отряд молчал, кто-то явно сдерживал улыбку, кто-то переглядывался. Ян стоял неподалёку, напрягся почти незаметно. Его взгляд скользнул между мной и Дмитрием, задержавшись на мне чуть дольше. Кира же — наоборот, резко отвела глаза, стиснув челюсть. Я опустила взгляд, не чувствуя сил что-то объяснять. Горло саднило, слова буквально застревали. — Это... не проблема, — тихо выдохнула я. — Отлично, — Итан будто не заметил напряжения и уже обернулся к команде. — Остальные — по списку, не нойте. Уже отчаливаем. Он ушёл, оставив после себя запах дешёвого алкоголя и странное ощущение, будто всё это было нарочно. Я почувствовала, как Ян всё ещё смотрит. Не осуждающе — скорее, сдержанно, но с тем знакомым напряжением, которое я уже научилась распознавать. Ревность? Может быть. Но я тоже ничего не сказала — просто пошла вперёд, к лестнице в каютный отсек. Мы с Дмитрием вошли в каюту почти одновременно. Воздух внутри был пропитан запахом масла и металла, стены — узкие, как будто сжимали пространство. Одна койка у стены, другая напротив, между ними — узкий проход, где двум людям тесно даже просто пройти. — Тесновато, — пробормотала я, обходя его и ставя сумку у кровати. Он усмехнулся коротко, почти беззвучно: — Это корабль, Астрид, а не люкс в отеле. Я хотела ответить, но в этот момент судно вздрогнуло. Металл под ногами заскрипел, а пол ушёл из-под ступней — корабль тронулся. Мир качнулся, и я вместе с ним. Не успела даже выругаться — кто-то резко перехватил меня за талию. Я врезалась в грудь Дмитрия, дыхание сбилось. Руки сами уперлись ему в грудь. Боль отозвалась мгновенно — будто сотни иголок прошли по коже, по свежим синякам. Я застонала, тихо, но резко, тело согнулось. Дмитрий, чувствуя это, тут же ослабил хватку. — Осторожно, — выдохнул он. Голос стал тише, глуше. — Прости… Я покачала головой, не сразу найдя слова. Его ладони лежали на моей талии и бережно перешли на спину, словно поглаживая, снимая боль. Тепло его рук через ткань прожигало, будто кожа помнила каждый миллиметр касания. Мир вокруг чуть замедлился: скрип корпуса, гул двигателей, колебания света на металлических стенах. Всё будто отошло на задний план. — Всё в порядке, — сказала я наконец. Голос предательски дрогнул. — Просто… — Больно, — закончил он за меня. Я подняла голову, взглянув на него. Увидев, что я смотрю, он опустил голову. В его взгляде не было жалости, только то, что пугало больше боли: внимание. Настоящее, тяжёлое, прожигающее насквозь. Он всё ещё держал меня, одна ладонь на талии, другая на спине, дыхание выравнивается рядом. Дмитрий смотрел прямо, в глаза, не отводя. Молчание между нами натянулось, как сталь — ни слова, только тяжесть взгляда и гул двигателей где-то под ногами. Я хотела что-то сказать, но вместо слов — приступ кашля. Горло свело, тело содрогнулось, и я не удержалась — лбом уткнулась в его грудь. Грубая ткань формы пахла металлом и холодом. Он не отстранился. Перехватил меня мгновенно, ладонь легла на затылок, большой палец скользнул по коже под волосами, как будто невзначай, но в этом было что-то слишком человеческое. Слишком мягкое для него. Дыхание стало тяжелее — то ли от боли, то ли от чего-то другого Ничего не чувствуй. Это просто рефлекс. Он рядом, а я устала. Всего лишь человеческое тепло — не больше. Дмитрий — это не спасение, это стена. Твёрдая, хмурая, но надёжная, пока не решит иначе. Раньше его объятия были дружеские, братские, почти отцовские. А сейчас… словно в них появилось что-то другое. Не яркое, не явное — как ток под кожей. Я не знаю, от него ли, или от того, что я больше не могу быть холодной. Дмитрий выдохнул, тихо, почти шёпотом: — Всё в порядке. Шея словно не держала голову. Я полностью опёрлась на его грудь, чувствуя, как медленно поднимается и опускается его дыхание. — Извини… — прошептала я, глухо, словно изнутри тумана. Он не ответил сразу. Только пальцы чуть крепче сжались на моём затылке — не удерживая, а будто подтверждая: не нужно оправдываться. — Не извиняйся, — тихо сказал он. Пауза затянулась. Я чуть отстранилась, поднимая голову — всё тело ныло. Металл под ногами снова дрожал, но теперь дрожал и воздух. От гулкого звука двигателей, от близости, от того, что я чувствовала его запах — сухой, как пыль и сталь. Он смотрел прямо, без тени усмешки. Так смотрят, когда не решаются прикоснуться, но уже сделали это взглядом. И я поймала себя на том, что не могу отвести глаз. В отсеке было темно. Только полосы света через вентиляционные решётки падали на его лицо — по одной стороне тень, по другой вспышки света. В этом мерцании его черты казались ещё резче, будто высеченные из камня. — Ты должна отдыхать, — сказал он тихо. Голос — низкий, ровный, но где-то под кожей в нём звенело что-то живое. — Я в норме, — выдавила я хрипло. Он чуть приподнял бровь. — Это ты называешь "нормой"? — взгляд скользнул вниз, к шее, потом обратно ко мне. Секунда — и я поняла, что он всё ещё держит меня. Что ладонь всё так же лежит у меня на затылке, тёплая, уверенная. Я отступила на шаг, чтобы выровнять дыхание, но корабль снова качнуло — и его ладонь вновь легла мне на талию, удерживая. На этот раз — крепче. И взгляд… стал другим. В нём не было ни жалости, ни заботы. Только короткая искра, едва заметная, но достаточно, чтобы сердце ударило сильнее. Он медленно отпустил, будто заставляя себя. — Не теряй равновесие, Астрид. — Голос стал низким, почти приказывающим. — Стараюсь, — ответила я, со вздохом садясь на свою койку. Я села на нижнюю койку. Металл под ней чуть застонал, будто жалуясь на лишний вес. Тело отзывалось болью — не резкой, а вязкой, тянущей, как будто каждая синюшная отметина под кожей всё ещё как тиски, удерживавшие меня. Дмитрий стоял у двери, молча. Несколько секунд просто смотрел. Не на бинты, не на синяки — прямо в глаза. И в этом взгляде не было жалости. Только что-то выжидающее. Будто он хотел что-то сказать, но сдержал. — Отдыхай, — коротко бросил он. Голос был уже другой — ровный, командный, будто только что закрыл все лишние эмоции. Я кивнула, не глядя. Он задержался у порога, взглядом скользнул по комнате, потом снова по мне — и вышел. Дверь закрылась глухо, и от этого звук будто ударил по груди. Корабль чуть повело, свет дрожал на стенах, а внутри — пустота. Я провела рукой по шее, чувствуя, как под пальцами пульсирует синяк. Усмехнулась словам Дмитрия и выдохнула. — Отдыхай... — из меня вышел чуть истеричный смешок. — Да как тут отдохнешь... Я поднялась и вышла из каюты. Холодный морской воздух ударил в лицо, будто срывая с меня остатки его прикосновения. Солёный запах и шум волн — вот что нужно, чтобы прийти в себя. Палуба слегка покачивалась, где-то на корме переговаривались солдаты, но я направилась вглубь корабля — туда, где была каюта Лэйн. Каждый шаг отдавался в коленях и спине, но привычка держаться прямо не позволяла замедлиться. Я остановилась у двери, и постучала. Изнутри послышалось движение, и тихий голос: — Входите, открыто. Я приоткрыла дверь — Лэйн сидела на нижней койке, перебирав свой рюкзак. Свет лампы золотил ее бледную кожу, а на лице отразилось удивление, когда она подняла на меня взгляд. Я также заметила, что расположение коек в этой каюте отличается. — Астрид?.. Ты разве не должна отдыхать? — в её голосе прозвучала мягкая тревога. Я закрыла за собой дверь и усмехнулась уголком губ, опираясь о стену: — Пытаюсь. Но у тебя, похоже, спокойнее, чем у меня в каюте. Лэйн чуть нахмурилась, но в её глазах мелькнула улыбка. — Сомневаюсь, что генерал шумный сосед. — Не в этом дело, — я качнула головой, села рядом. Ладонь машинально потянулась к шее, будто проверяя — всё ли на месте. — Просто... слишком тесно. И слишком много воды вокруг. Она отложила рюкзак, выпрямилась, чуть склонив голову, словно вслушиваясь в то, чего я не сказала. — Ты хочешь остаться здесь? — тихо спросила она. Я не стала юлить: — Да. Хочу побыть с тобой. Просто... отвлечься. Не думать, что под нами сотни метров глубины. — И что тебя может засосать гигантская морская тварь? — попыталась подшутить Лэйн. Я фыркнула, слабо, но искренне: — Спасибо, теперь я точно не засну. Она хмыкнула, придвинулась ближе, и на секунду мне стало легче — просто потому что рядом было что-то знакомое. Тепло, как раньше. Мы сидели молча, слушая, как где-то вдали скрипит металл и гудят двигатели. Иногда этого достаточно — просто присутствия. Я уронила голову на стену, прикрыла глаза: — Расскажи что-нибудь. Мне нравится тебя слушать. Лэйн тоже откинулась на стену, повернула ко мне голову. — Мы хоть только отчалили, но мне уже не нравится экипаж. Они не приветливые. Понимаю, они и не должны быть такими. Но всё равно бесит, что они показывают всем видом, что мы ненужный балласт. Я приоткрыла глаза, смотря на неё внимательнее. В голосе Лэйн слышалась не просто досада, а раздраженность. Она продолжила: — А этот глава экипажа… Итан. Мне не нравится, как он себя ведёт с тобой. А ты всё позволяешь. Почему? Я опустила взгляд, положив ладонь поверх её руки. — Ты разве не помнишь его? Он работал в том проекте, где я была в Вашингтоне. Бумаги, отчёты, подписи. Всё вокруг бюрократии. Тогда он был другим — тише, мягче, будто старался помочь всем, кто рядом. Я на мгновение замолчала, будто сама прислушиваясь к тому, что говорю. — Может, всё это… эффект Донован. Слишком долго рядом с ней — и люди начинают меняться. Лэйн тихо кивнула, но в её взгляде оставалась тень сомнения. — Тогда, может, тебе стоит держаться от него подальше. Я чуть усмехнулась уголками губ, устало: — Не волнуйся. Я умею держать дистанцию. Просто иногда прошлое напоминает о себе… не спрашивая. — Да, тут ты лучше всех. Наверное, в этом я похожа на тебя. Взгляд Лэйн скользнул по моему лицу. Ее пальцы нервно теребили край рукава, будто она пыталась удержать внутри то, что давно рвалось наружу. В воздухе повисло короткое, натянутое молчание — то самое, когда слова уже готовы сорваться, но человек ещё боится услышать себя. Наконец Лэйн глубоко вдохнула, будто решаясь на прыжок в ледяную воду. — Думаю… самое время рассказать, что случилось в Роткове, — произнесла она тихо, почти без интонации. Я не ответила — только кивнула. В её глазах мелькнула тень, и она начала говорить. Сначала неуверенно, будто выдавливая из себя каждое слово, а потом быстрее, с какой-то обречённой ясностью. Она рассказывала о городе чуть больше, чем я знала, когда работала в «Сибири». Она рассказала о «тёплом» приёме отряда, о гибели и похищении некоторых его членов. Когда речь зашла о владельце поместья Бориса Романова, её голос дрогнул, но она продолжила. Романов оказался культистом. Все похищения и смерти были его рук дела. После бойни под монастырем, во время которой заразился Дмитрий, произошел расколол луны. — А дальше ты и сама знаешь... — тихо закончила она. Я молчала. В голове стоял гул, мысли путались, словно сквозь них прошёл шторм. Лэйн взглянула на меня — в её взгляде читалась вина, усталость, ожидание. Когда я не ответила, она вздохнула и, будто сдаваясь, уткнулась лбом мне в грудь. Я машинально положила ладонь ей на спину. Внутри всё кипело. Раздражение, злость — на Дмитрия, на себя, на всех. И непонимание. Каин. Его имя всплыло само собой — слишком часто она упоминала его с тем мягким оттенком, который невозможно не заметить. Он был рядом слишком часто. Слишком близко. Я закрыла глаза. Всё смешалось — шум ветра, дыхание Лэйн, гул воспоминаний. И где-то глубоко, под всей этой бурей, кольнул страх. Не за себя. За неё. Лэйн отстранилась, всё ещё не поднимая взгляда. — Знаешь… может, это уже не так важно, — тихо произнесла она. — Всё это — прошлое. Мы ведь живы. И это, наверное, главное. — Посмотрим, — голос прозвучал резко и строго. Воздух в каюте стал плотнее, как будто кто-то приглушил свет. Я уже собиралась сказать что-то ещё, но дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Анна — усталая, в расстёгнутом халате, с папкой в руках. — Не мешаю? — спросила она нейтральным тоном. — Нет, — ответила я, чуть повернув голову. Мой взгляд скользнул по ней — коротко, с лёгким оттенком презрения, который я даже не пыталась скрыть. — Спокойной ночи, — добавила я ровно. Анна кивнула, чуть напрягшись от моего тона. Я поднялась, чувствуя, как дрожит под ногами металлический пол, и на секунду задержала взгляд на Лэйн. Она опустила глаза, будто что-то хотела сказать, но промолчала. Я вышла, притворив за собой дверь. Коридор был узким, об перила волной билась морская вода. Где-то над головой шумела вентиляция. Я глубоко вдохнула — холодный, пахнущий железом и солью воздух. Пошла прочь, стараясь не думать ни о Роткове, ни о Дмитрии, ни о том, что под нами километры воды и пустоты. «Может, это уже не так важно». Слова Лэйн крутились в голове, пока я шла по коридору. Для неё, может, и не важно. Она умеет отпускать. А я — нет. Я помню всё. Для кого-то прошлое — это просто прошлое, а для меня — структура. То, из чего я сделана. Если забыть — останется пустота. А я не умею жить, когда внутри пусто. Я свернула в сторону лабораторного отсека. Свет в коридоре мигал, как дыхание умирающего зверя. Внутри лаборатории пахло железом, реагентами и морской влагой — смесь, от которой у большинства сводит нос, а у меня наоборот — проясняется голова. На столе уже лежали образцы: контейнеры с водой, фильтры, пробирки. Я надела перчатки и включила центрифугу. Машина зажужжала, низко, ритмично, и это стало чем-то вроде фона — механическим сердцебиением. Мои мысли возвращались к разговору. А потом — к Дмитрию. К тому, как его ладони держали меня. К теплу, от которого я почему-то не отстранилась. Боль — это сигнал. Тело напоминает, что ты ещё жива. А тепло — ловушка. Я опустила взгляд на пробирку с мутной водой и выдохнула: — Посмотрим.

***

Когда анализ был закончен, я собрала распечатанные данные и вернулась в каюту. Дмитрия не было. Папка с результатами легла на стол — аккуратно, чтобы он заметил сразу. Тишина обволакивала, но не успокаивала. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом металла, машинного масла и моря, что просачивалось даже сквозь переборки. Я села на койку, открыла свой старый журнал с нонограммами и судоку. Иногда порядок цифр помогал выстроить порядок в голове. Но воздух всё сильнее давил на грудь. Казалось, что стены сдвигаются, а корабль — слишком тесный для мыслей. Я подняла взгляд на люк, где сочился слабый отсвет прожекторов палубы, и подумала: лучше спрятаться где-то между контейнерами, под открытым небом, где слышно море, а не двигатели. Всё равно спать не получится. Я вышла в коридор и направилась туда, где стояли грузовые контейнеры — на том же уровне, что и каюты, только ближе к корме. Воздух там был прохладнее, влажнее. Металл под ногами звенел при каждом шаге, запах солёной воды мешался с маслом и железом. Я достала маленький фонарик, включила его, и луч света прорезал темноту узкого прохода. Между контейнерами было достаточно места, чтобы спрятаться, присесть и хотя бы на минуту побыть одной. Села, прислонилась к стенке, открыла журнал. Пыталась решать нонограммы, но цифры уплывали — мысли путались, как морские узлы. Судно слегка покачивалось, и казалось, будто корабль сам вздыхает во сне. Минут через пять сверху послышался глухой удар сапога по металлу. Я замерла. Фонарик тут же погас — палец сам потянулся к кнопке. И почти сразу — голоса. Приглушённые, но отчётливые — по звону, по тембру я бы узнала их из тысячи. Дмитрий и Ян. — Тебе я больше не генерал. — Ха. Разве не я должен злится? — В голосе Яна было что-то острое, как лезвие. Я нахмурилась словам мужчин. Дыхание мое затаилось. Пауза. Только звук волн, бьющихся о корпус. — Не думал, что снова встретимся в таких обстоятельствах, — добавил Ян. — И что рядом будет она. — Она? — Дмитрий чуть усмехнулся, но явно без веселья. — Если ты про Астрид… — А про кого же ещё? — перебил Ян. Было ясно, в его голосе мелькнула нервная усмешка. — С тех пор как ты появился, у тебя всё крутится вокруг неё. Даже сейчас. Голос Дмитрия прозвучал глухо, будто застрял где-то между усталостью и раздражением. — Не начинай. — Да я и не начинал. Просто констатирую факт. Раньше — осторожнее был, холоднее. А теперь... смотришь на неё, будто на порох с фитилём. И всё равно тянешься. Я ощутила напряжение, хотя и не видела их лиц. Казалось, что я стою между ними. Воздух стал гуще, будто металл палубы впитал в себя их голоса, тяжёлые и острые. Что-то неприятно шевельнулось внутри. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. "С тех пор как ты появился, у тебя всё крутится вокруг неё." Эта фраза звенела в голове, будто ударила по тонкой жиле под кожей. Они оба знали слишком много. И оба — не всё. Дмитрий говорил сдержанно, будто пробует мои границы на прочность даже в разговоре со сторонним. Ян — с какой-то усталой обороной, почти с уязвимостью, которую я не ждала. И всё равно — неприятно. Быть темой разговора. Тем, кто связывает их — как шрам, который никак не заживает. Я глубже втянула воздух. От металла и солёной влаги першило в горле. Хотелось выйти, но шаг мог выдать — а я не собиралась объяснять, что именно здесь решила решать нонограммы. Я осталась сидеть в темноте, слушая, как наверху продолжали говорить. — Она быстро восстановилась, — произнёс Дмитрий после короткой паузы. Голос был ровный, почти спокойный, но я уловила в нём что-то настороженное. — Слишком быстро. Лестер до сих пор таблетки глотает, а у неё — ни следа. Даже шрамов нет, — продолжил Дмитрий. — Думаешь, она что-то скрывает? — Думаю, она не дура, — ответил Ян тихо. — Если что-то у нее и происходит, она явно сделает вид, что всё в порядке. Повисла тишина. Только плеск воды за бортом и глухие удары тросов о металл. — Она меня настораживает, — наконец сказал Ян. — Слишком спокойна. Даже когда должно быть больно. — Может, просто устала бояться, — Дмитрий помолчал. — Или научилась не показывать. Сердце у меня сжалось. Хотелось усмехнуться — горько, без звука. Не показывать — да, это я умею. Я сидела, не шевелясь, ощущая, как в груди нарастает что-то тяжёлое, как волна перед штормом. Я не услышала, как они ушли — только скрип трапа и шаги, уходящие вдаль. Пальцы всё ещё сжимали фонарик. Кожа побелела от напряжения. Вот чёрт… Они заметили. То, что не должны были. Я медленно выдохнула. Сердце билось неровно — от страха, от злости на саму себя, на них.