passion prevails

***

"The flesh is willing, but the soul is hungry."

«Плоть покорна, но душа алчет».

***

      — Так выглядит контроль, щенок. Запоминай. — Мастер оторвался от саба, обращаясь уже к своему ученику, и стянул со второй руки перчатку тоже. Латекс с влажным шорохом свернулся и упал в мусорное ведро. — Ничего лишнего, ни секунды промедления.       Он вернулся взглядом к Джину, опустился ниже над кушеткой, чтобы обхватить его лицо ладонями. Пальцы, всё ещё пахнущие латексом, обхватили его лицо, как дорогую фарфоровую чашу. Нижняя челюсть под его ладонями задрожала, но Джин не отводил от него поплывшего взгляда.       — Ты был идеален. — Мягкий поцелуй в висок. — Я горжусь тобой, Джинни.       Тот скривился в улыбке, хрипло остаточно всхлипнув.       Знает же, что целовать нельзя.       Знает, как же сильно, на самом деле, этого хочется.       Мастер поцеловал бы его и в губы, если бы саб не отстранился, как отстранялся каждый раз.       — Я… так и не кончил... — ломко прошептал он, надеясь, что второй доминант не услышит его слабости.       Что он догадается не слушать. Ведь эти слова, эта тихая просьба предназначена не ему. Его Джин просить не станет. Ни за что.       — Знаю, — Юнги лизнул уголок его рта, так и не сумев приблизиться к желанным губам. Язык коснулся его так мягко, влажный, горячий, пускающий волну адреналина в кровь. — И не кончишь, пока не вымолишь это у Намджуна вслух.       Юнги облизнул губы, будто смакуя с них вкус кожи не своего сабмиссива, оценивая, как тяжело Джин от этого дышит, и повернулся к Намджуну:       — А теперь подумай, что ты почувствовал, когда лишал его кислорода. Как в твоём теле всё сжалось в страхе за его жизнь — и тут же выпрямилось от возбуждения. — его взгляд обнажил стальной стержень под кажущейся ленивой расслабленностью движений. — Потому что ты знаешь, что твои руки могут его убить. Но они же не дадут ему умереть. Это и есть сила. Попробуй повторить её. Только без ошибок.       Он поднялся, стряхнул с ладоней воображаемую пыль латекса и откинулся в своём кресле, расслабляясь. Всё. Снова наблюдатель, снова судья.       — Можешь переходить к эджингу. Надеюсь, хоть в этом ты меня не разочаруешь. И не забудь о нашем скучающем сабе. Он всё ещё не кончил — и, может быть, не кончит.       Судья вернулся за свой стол для вынесения приговора, а Намджун вышел на поле ответа, собираясь доказать своему учителю, что хоть чего-то стоит, как доминант. Кто же тогда Джин — свидетель, пострадавший, ответчик?       Прокурор? Адвокат?       А вот это уже решится только в самом конце.       Джин шумно выдохнул, даже не пытаясь прикрыть возбуждение.       Да и не смог бы.       Но именно это ему и нравилось.       Он весь — напряжённая просьба, воплощённая похоть. На животе — блеск свежей смазки, каждая мышца — тетива, натянутая до хруста. Его член блестел, предательски пульсируя на животе, упрямо, вызывающе.       Оба доминанта не могли отвести от него своих взглядов. Ему уже начинало это нравиться.       — Начни с внутренней стороны бедра, — Юнги прищурился, осматривая тело, которое видел уже тысячу раз до этого. И всё равно не мог насытиться. — Кожа там тонкая, чувствительная. Твоя задача — довести его до точки, где он больше не различает, где заканчивается боль и начинается желание.       Юнги прищурился, его голос стал тягучим, почти змеиным.       Джину всегда нравилось, когда он становился таким. Сердце замирало от этих звуков, сладко ухая вниз.       Когда в словах начинали чётко выделяться свистящие звуки и доминант начинал слегка шепелявить, это всегда означало лишь одно.       Юнги возбуждён.       Это нельзя было угадать ни в движениях, ни в напряжении тела, ни по другим внешним признакам — Мастер слишком хорошо себя контролировал. Только в словах. В интонациях. В изменении тональности голоса.       — Гладь, массируй, сжимай. Раз-два-три — пауза. Считай про себя. Когда кожа покраснеет и разогреется, можешь начинать делать больно. Меняй ритм каждые три минуты. Никогда не давай телу привыкнуть.       Намджун кивнул и опустился на регулируемый стульчик, стоящий рядом с кушеткой. Ладони его были тёплыми и немного влажными.       Джин вздрогнул, когда пальцы коснулись внутренней стороны бедра. Он запрокинул голову, избегая взгляда Юнги, но тот не позволил спрятаться:       — Разговаривай с ним. Унижай. Хвали. Заставь захотеть тебя. Пусть хочет тебя так, как хочет разрядки. Ты не просто делаешь массаж — ты контролируешь допуск к оргазму. Ты решаешь, достоин ли он его. Это власть. Наслаждайся ею.       — Ты... ты хорошо держишься, — пробормотал Намджун, и даже он сам услышал, как глупо это прозвучало.       Юнги закатил глаза:       — Слабовато. Попробуй: «Тебе нравится, когда тобой командуют?» Или: «Скажи, как сильно ты хочешь кончить — может, я подумаю». Ты должен вести его, не гладить по головке. Это не собака. Это саб, который доверяет тебе самое хрупкое — контроль над его телом. Ты не ласкаешь. Ты — владеешь. Поверь в это.       Намджун глубже вдохнул, и когда снова заговорил, голос его уже опустился на пол тона ниже:       — Тебе нравится, когда тебя дразнят, да? Когда я удерживаю тебя на грани, ни туда, ни сюда?       Он провёл пальцами по бедру, приближаясь к паху, но не касаясь члена.       Джин дёрнулся, скрипнув зубами.       — Ты гладишь кота?       Не мог же он дать понять этому щенку, что от грязных слов внутри что-то сладко ёкнуло.       Слова — это просто слова до тех пор, пока в них не веришь. А когда веришь — они обретают силу.       И когда это происходит — их смысл становится уже не так уж важен.       Важнее становится не то, что ты говоришь, а как ты это делаешь.       — Унижай его, — Юнги отстранённо бросил, хищно наблюдая за ними. — Он этого хочет. Скажи, как отвратительно он стонет. Как ты любишь смотреть, как он молчит от унижения. Заставь его вынужденно просить.       Намджун наклонился, дрожащие губы застыли у уха Джина, обжигая:       — Ты... ты нравишься мне, когда молчишь.       Джин резко отвернул голову, шипя на него, будто бросая ему вызов:       — Жалко, — саб выгнул шею, обнажая горло с красными следами на нём от пальцев Мастера. Так некстати повернулся именно в ту сторону, где его встретила чужая насмешливая ухмылка. — А я люблю, когда доминанты действуют, а не шепчут на ушко, будто стесняются.       Это сработало.       Хоть провокация была рассчитана и не на него.       Намджун сжал его бедро, сменил темп. Начал скользить пальцами от паха к колену и обратно, едва касаясь кожи. Джин выгнулся, вцепился пальцами в крепления. Его член начал подёргиваться, словно пытаясь достичь руки сам.       Юнги прищурился.       — Смотри, как он дрожит. Пульсация говорит, что он близко. Он у нас чувствительный саб, хоть и непослушный — может кончить без прямой стимуляции. У тебя двадцать секунд — либо ты притормозишь, либо он сорвётся. Тормози.       Намджун остановился, прекратив на несколько коротких мгновений вообще все касания.       — Теперь начинай трогать напрямую.       Намджун начал с аккуратных, нежных прикосновений к головке. Осторожно. Медленно. Затем обхватил, не сжимая, начал двигать ладонью по всей длине. Легко. Скользко. Затем, постепенно, перешёл прикосновениями ко всей длине, пока отдельные касания не превратились в слитные фрикции.       Провёл пальцем по головке, замедляясь. Джин тихонько всхлипывал, его зубы вгрызались в губу, отчаянно пытаясь сдержать нуждающиеся звуки.       — Тормози, Намджун. — сказал Юнги резко. — Или упустишь. Пауза. Потом — снова. Не спеши. Он должен сойти с ума от ожидания. Эджинг — это не ласка. Это пытка.       Но Намджун уже не слышал. Точнее, не вслушивался в смысл сказанных ему слов.       — Я... Я пытаюсь, — Намджун ускорил движения, избегая чувствительных зон, просто скользя по коже, уже забыв про счёт.       Рука вернулась на член, начиная сразу с сильных движений.       — Ты не на гонках, — Юнги встал. — Считай до десяти между движениями. Останови руку на пять секунд. Пусть сходит с ума от ожидания. Мужской член не любит однообразия, Намджун. Он быстро привыкает, и если ты не чередуешь давление, ритм и паузы — он либо обмякнет, либо сорвётся. Ты должен быть как дирижёр — строить напряжение, держать его. Это и есть эджинг.       Ладонь двигалась быстрее. Грубее. Он дышал рвано, будто и сам на грани.       Доминант старался удержать темп, но сам тяжело дышал, путаясь в мелькающих секундах. Пальцы соскользнули к уздечке — и нажали слишком резко.       Джин застонал, внезапно выгнувшись почти до хруста, и в таком положении замирая.       — Бля... — Джин выругался, стискивая зубы, пытаясь удержаться.       Оргазм накрыл его резко, будто током прошибло. Сперма брызнула на живот, на руку Намджуна, капнула на бедро. Джин зашипел, выгнулся, а потом резко дёрнулся, отводя взгляд, как будто сам себя устыдился.       Намджун отпрянул, будто обжёгся.       Излившийся член шлёпнулся на бедро саба, заставив его зашипеть злобной кошкой и отвернуться, скрывая смесь стыда и раздражения.       — Идиот, — Юнги подошёл к ним в два шага и оттолкнул Намджуна в сторону. — Я же сказал — эджинг, а не «разминируй его, пока он не взорвётся».       Намджун отшатнулся, опустив взгляд. Его пальцы всё ещё дрожали, дыхание сбилось — то ли от возбуждения, то ли от стыда. Он сам едва понимал, как всё вышло из-под контроля.       — Поздравляю, — голос был ледяным, как тонкое лезвие. — Ты только что запорол практику.       Он подступил ближе, его пальцы уверенно легли поверх бёдер Джина, полностью вытесняя Намджуна с поля действия. Саб судорожно втянул ноздрями воздух, как только ощутил знакомый, более властный нажим.       Он глянул на Джина, который тяжело дышал, растрёпанный, будто сброшенный с вершины, но так и не получивший облегчения. Намджун виновато отступил ещё дальше, держа руки на весу, словно до сих пор чувствовал тепло чужой кожи. Правая всё ещё была влажной от естественной смазки саба, обильно выделявшейся прямо ему в руку, и свежей спермы.       — Но ведь... Я продержал его на краю несколько минут.. — попытался оправдаться, даже сам не веря в то, что это ему хоть как-то поможет.       — Ты довёл его за пять минут, — отрезал Юнги, прерывая его жалкое блеяние. — Это не эджинг, это — халтура.       Голос Мастера звучал отрезающе холодно. Ни капли сочувствия, ни намёка на смягчение.       — Я… я пытался, — пробормотал он, но взгляд Юнги будто резал его на части.       Стыд душил, но куда сильнее — жгучее чувство провала под пристальным взглядом Юнги.       — Ты пытался что? Сорвать ему оргазм без разрешения? — с каждым словом его тон становился всё опаснее, будто лезвие приближалось к коже. — Унизить его так — без слов, без команды, без конца? Ты даже не увидел, что он вот-вот сорвётся!       — Я… не уследил за ритмом… — Намджун сглотнул, но всё внутри уже сжималось в комок.       — Ты не считал. Не слушал. И не смотрел на признаки. — Юнги коротко кивнул в сторону Джина, взгляд не отпускал. — Ты не наблюдал.       Он сделал шаг ближе, и теперь его голос лился, как яд — медленно, дозировано.       — Ты просто делал «что-то», как будто тебе дали инструкцию к пылесосу. — Его губы скривились в презрительной полуулыбке, но смешно не было ни одному из присутствующих. — Джин не предмет. Это живая, реагирующая, возбуждающаяся плоть, подчинённая тебе, идиот. Он доверил тебе своё тело — а ты даже не заметил, как оно начало дрожать.       Намджуну с каждой секундой всё сильнее хотелось не исправить ошибку, а спрятаться, слиться с интерьером, сделать всё возможное — лишь бы не чувствовать на себе медленно испепеляющее его на месте разочарование своего учителя.       — Хочешь научиться контролировать чужое тело — начни с изучения собственного. Оргазм — это не случайность. Это реакция. Управляемая. И, щенок, предсказуемая.       Юнги не убирал руку с плеча Джина, продолжая объяснять всё так же ровным, преподавательским тоном, но его большой палец невольно гладил кожу. Она под прикосновением едва заметно подрагивала — не от холода, от признания.       Джин чувствовал это каждым нервом, как невидимую печать на своем теле.       Ему не нужно терпеть то, что ему не нравится. Юнги не позволит.       — Смотри на него, — продолжал он, указывая на Джина. — Видишь, как дёргаются мышцы внизу живота? Это послетёк. А должен был быть остаточный жар. — Он покосился на Намджуна. — Он не должен был кончить. Это твоё первое правило: внимание к дыханию, к стонам, к сокращениям тазового дна. Понял?       — Да… — с трудом прошептал Намджун, глядя в пол.       — Громче.       — Да, Мастер. — уже громче, выдыхая каждое слово, будто извинялся.       — Тогда слушай: у мужчины волны возбуждения идут по нарастающей — с каждой фазой дыхание становится прерывистее, мошонка подтягивается, мышцы напрягаются. Когда ты видишь, как яички поднимаются — значит, оргазм вот-вот. Если ты хочешь это остановить — прекрати стимуляцию за 10–15 секунд до этого. И начни сначала.       Джин тем временем отвернул от них голову, укладываясь пылающей щекой на поверхность. Он сжал кулаки, ногтями впиваясь в ладони. Его тело всё ещё вздрагивало, но не от удовольствия. Это был срыв. Внутренний надлом от невозможности удержать всё внутри, как хотел того Юнги. Оргазм отобрали у него как кражу, не как награду.       Губы сжались, словно он не хотел выдать себя, не хотел зашипеть от унижения, но обида всё равно вырвалась наружу ядом:       — Дурак… если не умеешь — не берись… — голос дрожал, будто он сдерживал не слёзы, а ярость на самого себя.       Юнги стоял над ним. Не прикасаясь, просто глядя сверху.       — Слышишь? — тихо произнёс он, повернув голову к Намджуну. — Он не в бешенстве. Он в разочаровании. Пауза. — А это хуже.       Он резко схватил Намджуна за руку — хватка была крепкой, почти болезненной, будто Юнги сдерживал в себе остатки ярости, не позволив ей вырваться наружу. Потянул к креслу с безапелляционной уверенностью, не оставляя сомнений, кто здесь принимает решения. Усадил — быстро, чётко, как фигуру на шахматной доске, выстраивая сцену заново, чтобы все участники знали своё место.       Сам тем временем направился к столу, взял влажную салфетку, вернулся к Джину и встал над ним, как страж, как целитель, как мститель одновременно. Его пальцы уверенно, методично вытирали кожу саба — медленно, но вовсе не с нежностью. Каждое движение было функциональным, проверяющим, контролирующим.       Два пальца замерли на шее саба, измеряя пульс. Сердце билось быстро. Слишком быстро.       — Тебе не дали разрешения, саб, — прошептал он, склонившись ближе. Будто извиняясь. Это был не упрёк, а напоминание. Ласково, но под, где-то глубже, всё ещё угадывались стальные ноты, а в интонации до сих пор чувствовался гнев.       Не на него. На Намджуна.       — Но это не твоя вина, — добавил Юнги и провёл пальцами по мокрым от пота вискам, по влажной шее, где под кожей пульс всё ещё бился слишком часто.       Опустился ниже — к ключице, к дрожащей груди, где дрожь не успокаивалась, словно возвращал Джину его тело, частями, касанием за касанием.       — Тихо. Всё. Я здесь. Ты у меня. Дыши со мной, — произнёс он, и с этими словами голос стал другим — мягким, успокаивающим, другой гранью той же власти. Не командующим — принимающим, тёплым, но не теряющим весомости.       Его тембр мог бы усмирить шторм. И усмирял.       Юнги поднял кушетку, щёлкнув механизмом, переведя тело Джина в полу-сидячее положение — чтобы кровь ушла из головы, чтобы дыхание выровнялось, чтобы облегчить выход из перегрузки.       Тот всё ещё тяжело дышал, отвернувшись, борясь с остатками посторгазмического шока. Губы его были чуть приоткрыты, слишком сухие, грудь судорожно поднималась и опускалась, словно он плыл сквозь последнюю волну шока. Это состояние било волнами, и он дрожал — не от страха, а от истощения.       — Дыши, — Юнги мягко приложил ладонь к груди. — Глубоко. Медленно. Ты слишком быстро пришёл — значит, перегрузка. Сейчас будет откат.       Он обнял Джина, одной рукой обвив его за спину, позволив голове саба опуститься на своё плечо. Влажное полотенце прошлось по лбу, мокрым вискам, красным щекам, потной шее, спустилось ниже, обтирая и там тоже.       Он прижимал его к себе, будто собирая заново, успокаивая, пока тот, почувствовав знакомое тепло, будто вошёл в новый виток своей истерики: хрипел, кашлял, хватал судорожно воздух, как после пробежки. Джин сбито дышал, захлёбываясь воздухом, его руки вяло обвисли в фиксаторах, пальцы были полураскрыты, только кончики дрожали. Тело сабмиссива расслаблялось, срываясь в усталость.       Юнги было почти физически больно видеть, как тот сдерживает закипающие в уголках глаз слёзы, зная, что Намджун всё ещё где-то рядом, смотрит на него. Сердце будто прокалывало длинными ржавыми иглами.       Он любил смотреть на то, как плачут сабы. Любил сам доводить их до слёз.       Но это никогда не должно быть так.       — Принеси воды, — бросил Юнги через плечо, не оборачиваясь. Ему впервые захотелось отправить своего ученика как можно дальше. Выставить за дверь, ничего не объясняя, и позаботиться о своей душе. О том, в ком она заключалась.       Но он не имел на это права, если хотел и дальше называть себя Мастером.       Намджун сорвался с места, как ошпаренный. Его ботинки скользнули по полу — неловко, громко. Он принёс бутылку и протянул вперёд, не зная, как смотреть им обоим в глаза.       Юнги взял её, слегка встряхнул, раскрутил крышку. Осторожно приподнял Джина, приложил горлышко к его губам, помог сделать несколько глотков, поддерживая его голову своей ладонью, словно ребёнка.       — Маленькими глотками, — почти шептал он, одновременно поглаживая саба по спине.       Юнги ещё раз провёл ладонью по его лбу, проверяя температуру. Кожа была горячей, но уже не обжигала. Джин теперь просто тихо лежал, сдерживая в себе остатки эмоций — своей уязвимости, которую не хотел показывать никому — даже Юнги.       Ему, как раз-таки, меньше всего. Это-то и било каждый раз всё больней. Джин не позволял ему о себе заботиться. Даже если на самом деле очень, очень этого хотел.       — Джин, отдохни. Ты себя вёл идеально, но это не повод тратить тебя впустую. Саб только хмыкнул, откидываясь на жёсткий подголовник. Его взгляд остался колким, хоть из него уже и ушла боль, но в нём явно читалось разочарование. Не в себе. В них обоих.       В Намджуне — за то, что довёл. В Юнги — за то, что его вовремя не остановил.       — Я бы наказал тебя за это, — сказал Юнги, поворачиваясь к Намджуну, и голос его вновь стал ровным, выверенным. — Но ты уже наказал себя сам.       Он подошёл ближе, вплотную к Намджуну.       — Ты видел, как на тебя посмотрел саб после неудачи? Запомни это чувство. — Тихо, без угрозы, но с тяжестью. — Именно за этим мы учимся. Не для похвалы. Для доверия. Которое так легко просрать.       Мастер стоял прямо перед ним, лицом к лицу, на таком расстоянии, что между ними могла бы проскользнуть только затапливающая младшего доминанта вина.       — Намджун, слушай и запоминай. Ты не удержал контроль. Ты слишком увлёкся. Ты касался головки, когда уже шла пульсация по основанию. Это сигналы приближающегося оргазма. И ты их проигнорировал. Ты не доминант, если теряешь контроль, когда твой саб начинает скулить.       Намджун молчал. У него дрожали пальцы. Он сжал их в кулаки, но это не помогло. Он не мог оторвать взгляда от Джина. Он смотрел на него с тем же ужасом, что и после сцены с удушением.       Та же вина. Та же тишина, что громче крика.       Юнги тихо добавил:       — Но это можно исправить. Если ты научишься не только возбуждать, но и отказывать. Это главное оружие доминанта — не дать. Даже, когда саб дрожит от желания. Особенно тогда.       Намджун всё ещё стоял, словно приклеенный к полу, не зная, что делать со своими руками. Взгляд его метался между лицом Джина, который почти растворился в Юнги и на него вообще уже даже не обращал никакого внимания, и пальцами самого Юнги — с точными, выверенными движениями, будто они для него были хирургическим инструментом.       Контраст между ними был резкий, почти болезненный: неуверенность и вина — против власти и знания.       Юнги склонился, его рука скользнула вниз, вдоль бедра саба, пока не обвилась вокруг напряжённого члена, обхватывая Джина в такт дыханию, не столько нежно, сколько точно — с той твердостью, которую интуитивно чувствует только опытный дом. Движения — в ритме дыхания саба. Устойчиво, без суеты. Сурово, как будто у Джина не было выбора, кроме как подчиниться и принять это.       — Слушай, как он дышит, — голос Юнги стал ниже, ровнее. Он не просто учил — он демонстрировал, превращал обучение в спектакль. — Если дыхание сбивается — замедляйся. Затаивает — ускоряйся. Он не скажет словами, когда готов. Его тело скажет тебе всё.       Джин всхлипывает — но уже не от простого возбуждения. Это — от возвращения в орбиту. Его тело узнаёт прикосновение.       Каждое слово подкреплялось к действиями. Ладонь двигалась в такт: не быстро, не мягко — уверенно, как метроном, который управлял всеми системами Джина. Тот вздрагивал, но уже не от одной только стимуляции — от возвращения под чью-то власть. Туда, где было безопасно. Где всё решали за него.       — Он будет пытаться тебя обмануть, чтобы получить то, чего хочет, но ты должен быть умнее. — Юнги скосил взгляд на Намджуна, но не остановился. Всё его внимание — в пальцах, в ритме, в контроле. — Стонет чуть громче, чем нужно. Поднимает бёдра, чуть раньше, чем следует. Он хочет кончить. Но ты — не должен позволить ему это сделать, пока не сочтёшь нужным.       Он сменил хват — чуть ниже, с нажимом у основания, с коротким движением под головкой. Джин судорожно втянул воздух и выгнулся, ладони вцепились в ремни, плечи задрожали от напряжения.       — Видишь разницу? — Юнги тихо, почти интимно. — Это не просто ласка. Это — власть.       Он не гладил — он держал. Твёрдо, направляя.       Он двигался с пугающей точностью: снижал давление, когда возбуждение накатывало, и поднимал темп, когда тело саба начинало уставать, мастерски игнорируя при этом его очевидное возбуждение, как будто оно не имело значения. И именно это сводило Джина с ума.       Всё было под его контролем. Даже стон, вырвавшийся из груди Джина, был не результатом желания — а подношением.       — Вот так. — Ритм в очередной раз сменился — быстрый, неумолимый. — Он должен чувствовать, кто здесь власть.       Джин неожиданно всхлипывает — не от боли, а от осознания, что Юнги контролирует ситуацию. Даже если очень хочет кончить — он просто не может.       — Основной принцип эджинга — цикл. 3 секунды прямой стимуляции, затем пауза на 10 секунд. Но это — база. Ты должен читать тело. Если промежутки между сокращениями в паху укорачиваются — тормози. Если мошонка подтягивается — дай паузу. Иначе потеряешь контроль.       Его пальцы скользнули по влажной плоти Джина, демонстрируя правильный ритм. Вторая рука плавно, едва касаясь, пощекотала грудь. Джин сглотнул стон, бездумно уставившись в потолок.       — Ты близко? — наклонился Юнги, шепча почти в губы.       — Да… — простонал Джин, впиваясь ногтями в ремни. — Да, пожалуйста, Юнги…       Никто не комментирует, как Юнги вдруг стискивает зубы, когда саб под ним, впервые за весь этот вечер, громко несдержанно стонет.       Юнги молча усилил хват, увеличил угол, добавил давление на чувствительную точку под головкой. И — остановился на полудвижении. Без предупреждения. Без пощады.       — Нет, — произнёс он, — Ещё рано.       Джин вскрикнул, выгибаясь, как струна, измождённый, с глазами, затуманенными непониманием и желанием. Он буквально трясся — не от холода — от невозможности получить то, чего хочет.       — Он чувствует себя в безопасности, — сказал Юнги, глядя на Намджуна. — Потому что знает, что я не потеряю контроль. И поэтому он теряет его сам. Именно тогда он и становится твоим.       Юнги двигался с хирургической точностью, чередуя надавливания и лёгкие касания.       Он скользнул пальцем вдоль внутренней стороны бедра, через живот, к налитому возбуждением члену, который будто вибрировал от желания.       Его прикосновения чередовались — нажим, касание, пауза. Джин тихо, беззвучно, всхлипывал.       — Ты обязан поддерживать связь — не только прикосновением, но и голосом. — напоминал хрипло Юнги. — Комментируй. Направляй. Хвали, если он послушен. Остановись, если хочет взять контроль. Не позволяй ему. Ни на секунду.       Намджун не понимал, как он мог продолжать говорить — нет — даже думать о чём-то другом, когда в его руках находилось такое сокровище. Сколько самоконтроля он в себе взрастил, чтобы делать это так, будто происходящее его совсем не волнует. Хотя это, очевидно, было совсем не так.       Он наклонился к Джину, трепетно касаясь губами уха.       Пальцы всё ещё гуляют по его коже, медленно, затаённо двигаясь. Вторая рука властно, неумолимо, обхватывает измученную ожиданием плоть.       Сабмиссив болезненно жмурится, но не протестует.       — Ты готов?       — Да, Мастер…       — Можно. — резко выдохнул он. — Отпусти себя.       Юнги чуть изменил угол — и сделал одно слитное, сжимающее движение. И всё. Оргазм пришёл не как волна — как удар тока, мгновенно пронзивший всё тело. Сабмиссив дёрнулся, выгнулся, вскрикнул, и только потом расслабился, как разрезанная под натяжением нить.       Мастер провёл пальцем по его животу, собирая семя и снова, без суеты, вытирая его салфеткой. Всё так же — уверенно. Это его награда.       — Видишь? — тихо произнёс он, не желая мешать сабу нежиться в волнах своего оргазма. Давая ему чуть насладиться послевкусием, прежде чем придётся его вернуть обратно на землю, к ним. — Он ещё не остыл. Используй это. Второй заход всегда легче, если не даёшь ему полностью восстановиться. Удержи на грани, и он станет шелковым. Или... сорвётся. И тогда ты узнаешь его настоящую суть.       Только теперь он сделал жест рукой, позволяя Намджуну встать с кресла, где он его оставил, и снова подойти к кушетке.       — Ты не должен забывать поддерживать со своим сабом контакт: вербальную связь и физическое присутствие, прикосновения. Он должен не только быть, но и чувствовать себя в безопасности. Тогда он перестанет контролировать свои реакции, потому что это — твоя забота. И он кончит тогда, когда ты того пожелаешь. Или не кончит вовсе.       Юнги бросил салфетку в мусорку, повернулся к Джину, потянул его за волосы, чтобы тот уже более осмысленно посмотрел на него.       — А теперь, зайка, ты покажешь, как умеешь терпеть. Потому что он будет работать над ошибками. И не тронет тебя, пока ты сам не заплачешь от желания.       Глаза Джина расширились — не от страха, а от того самого огня, что Юнги любил в нём вызывать. Это уже не тот Джин, что прежде. Не тот, что вошёл ранее в дверь студии, с порога показывая свой упрямый и дерзкий характер.       Этот Джин был заведённым. И азартным.       Но он не собирался больше пытаться казаться независимым, свободным. Потому что теперь он был зависим. Он нуждался.       И это было видно невооруженным взглядом. Намджун перевёл взгляд на Юнги и увидел в его глазах восхищение. Неприкрытое, алчное.       Юнги никогда не стыдился своих чувств. Но едва ли прежде Намджун видел его таким эмоциональным. И тогда он, наконец, не понял разумом, а почувствовал, для чего доминанты выбирают именно эту роль.       Их не обделяют. Ведь их удовольствие заключается совсем в другом. И теперь Намджун увидел, в чём.       Он будто смотрел на них обоих через мутное стекло. Вроде бы и рядом — но никак не коснуться. Он трогал это холодное стекло и гладил, оно даже потело от его горячего дыхания, стекая конденсатом, когда проводишь по стеклу рукой, но, сколько бы ни пытался, не мог коснуться нежной кожи.       Рядом с Мастером же это стекло плавилось, обнажая всё ранее скрытое.       — Ты специально сорвался, да? — его голос был тверд, но в нём сквозила привычная колкость. — Чтобы его унизить.       — А ты, — огрызнулся Джин, глаза его за секунду стали полны ядовитого огня, — специально трогаешь меня, пока учишь? Чтобы напомнить, чей я?       Юнги не отвёл взгляда. Он смотрел долго. Устало. Пронзительно честно.       — Ты не мой. Не подлизывайся. Сам всегда отказываешься. Поэтому пощады не жди. Терпи, раз согласился.       Он говорит резко, почти отталкивающе — но не убирает руку. Наоборот, сдвигает пальцы ниже, на ключицу, туда, где кожа тоньше, где биение сердца чувствуется легче. А значит — обмануть нельзя.       Юнги выпрямился, не сводя взгляда с Джина, который тяжело дышал, но упрямо молчал на сказанное, несмотря на то, как заметно дрожали его руки. Он сжал их в кулаки, чтобы это скрыть, но Юнги всё равно видел. Джина это напоминание задело. Всегда задевало.       — Намджун, подойди. Встань у его ног.       Голос был спокойным, почти ленивым, но в нём звучала сталь.       Намджун поднял глаза, коротко кивнул и шагнул вперёд. Сердце стучало в ушах, словно отбивая тревожный марш, но он не позволил себе колебаться. Он встал рядом со своим Мастером — уязвимый, но собранный.       Гладкая золотистая кожа сабмиссива блестела от пота. В глазах поселилась смесь вызова и растерянности. Он не знал, чего ждать. Но знал — будет трудно.       Разница лишь в том, что с Юнги неопределённость была привычна. А от Намджуна он не знал, чего ожидать, при этом зная, что даже с очевидным он может не справиться, повышая процент неопределённости ещё вдвое.       Мастер бросил цепкий взгляд на Намджуна, отдавая команду.       — Начни заново. С самого начала. И не останавливайся, даже если он кончит. Он — не твоя цель. Твоя цель — контроль. Но на этот раз — не пальцами, а языком. Только кончиком. Медленно, методично, с послушанием. Начни с основания. Не трогай головку, пока не скажу.       Намджун кивнул, сглатывая. Вдохнул. И начал.       Он помнил всё, что сказал Юнги. Дыхание — ритм. Темп — ответ тела. Голос — якорь.       Он наклонился ближе, чувствуя, как жар, исходящий от тела Джина, словно заволакивает его с головой. Он знал, что это не просто акт орального секса, который Джин ему не запрещал, но поставил в мягкие ограничения — на усмотрение Юнги, а упражнение в дисциплине, чуткости, балансе.       Хотел было присесть на корточки или опуститься на колени, но ботинок Мастера быстро слегка ткнул его по коленной чашечке, так явно намекая, что этого делать не стоит. Намджун понятливо остался стоять.       Прикоснулся раскрытыми ладонями к внутренней стороне бёдер Джина — неуверенно сначала — и тут же почувствовал, как Джин напрягся, но не отверг. Не сбежал.       Намджун опустился корпусом ещё ниже. Практически кланяясь сабмиссиву.       Хоть стоять так и было не сложно, он понял, почему Мастер приказал ему это. Для того, чтобы он усвоил урок — его роль выше, но чувства и реакции сабмиссива важнее. Он решает, но делает выбор только из тех вариантов, что предоставляет ему тело и психика саба.       Тепло.       Горячий, влажный воздух между ног Джина ударил в нос. Запах — терпкий, густой, смешанный с остатками возбуждения — почти опьяняющий. Намджун закрыл глаза, дал себе секунду — и начал.       Он провёл языком по внутренней стороне бедра, затем ещё раз — ближе, по кругу, замирая на паузах. Язык проходился по коже, чуть влажной от пота, по нежной поверхности, снова и снова, с паузами, как речетатив: вдох — обжигающий выдох на коже — прикосновение — отступление.       — Раз-два-три... пауза, — бормотал он, следуя указаниям. Джин издал гортанный, нетерпеливый звук.       Язык Намджуна медленно проскользил к основанию члена, обвёл плоть влажным полукругом кругом, избегая головки. Джин затрясся — снова не от холода.       — Смотри ему в глаза, пока работаешь. Саб не вещь. Саб — зеркало. Он показывает тебе, правильно ли ты ведёшь процесс, — раздался над ними тихий голос Юнги.       Намджун поднял взгляд. Джин уже смотрел на него в ответ — глаза влажные, прищуренные. Саб знал, что он под прицелом. Под их общим контролем. Но всё ещё сопротивлялся.       Джин наклонил голову, как будто хотел что-то сказать — и замер. Намджун коснулся его так, как учил Юнги: с вниманием. Не ради результата, а ради процесса. Ради контроля. Саб ахнул, сразу же, будто в наказание, больно кусая себя за губу.       Это было ожидание. Страх и голод, переплетённые в комке мышц и нервов.       — И не останавливайся, — сказал Юнги, резче, будто разруливает аварию на трассе, где машины потеряли управление, столкнувшись влобовую на высокой скорости. — Не ведись на его нытьё. Он любит, когда кончать становится больно.       Джин издал сдавленный смешок. Больше похожий на всхлип. Это был звук, в котором отозвались унижение, желание и отчаяние.       — Хорошо, — мягко сказал Намджун, пальцы скользнули чуть выше, нажим стал увереннее. — Вот так, да?       Ответа от саба не последовало — только тяжёлое дыхание и разом задрожавшие бёдра.       — Ты справляешься, — Юнги тихо выдохнул позади.       Глаза его скользнули по животу Джина, по влажным локонам на лбу, по выгибу поясницы. Лицо — всё ещё не выражало эмоций. Но в челюсти — напряжение, в сжатых пальцах — что-то большее, чем просто раздражение.       Он чувствует его. Джина. Даже спустя годы. Даже сквозь стены. Даже когда этот упрямый саб рвёт его контроль, как бумагу.       Юнги отвёл взгляд, переводя его на ученика но не ушёл.       Тем временем Намджун вошёл в нужный ритм. Он водил языком с выдержанной последовательностью — три секунды — нажим, затем десять — поглаживание, почти воздушное, — низ живота, внутренняя сторона бедра, длина подрагивающего члена. Всё — по ритму, по дыханию, по интуиции.       Вдох. Пауза. Измерение пульса на бедренной артерии, изучение колебания тела.       Он чувствует, как Джин разогревается под его ладонью — не резко, а как пламя, которое кормят воздухом, а не дровами.       Саб выгнулся, почти плача от чувствительности. Он был на грани — не только оргазма, но и потери остатка контроля.       — Ещё немного, — шепчет Намджун. — Я с тобой.       Джин дёрнулся, сдавленно всхлипывая. Тело его стало пластичным, податливым. Он плавился, как воск.       Это — важно. Слова. Контакт. Присутствие. Юнги говорил — он запомнил.       — А теперь... унижай его, — голос Юнги снова стал ледяным. — Только словами. Оставь руки при себе.       У Намджуна пересохло в горле. Но он послушался. Подался ближе, позволил дыханию коснуться чувствительной кожи Джина, не касаясь губами.       — Ты такой... чувствительный. — прошептал он, смакуя слова. — Стоит мне чуть коснуться — и ты уже дрожишь. Такой нетерпеливый. Слабак.       Голова Джина метнулась вперёд, тело непроизвольно дёрнулось — его почти повело от жара, словно слова обожгли сильнее прикосновений. Он был на грани, и это становилось почти физически ощутимо. Больно.       — Не отпускай. Задержи его на этой грани. Поддувай дыханием. Пусть чувствует, что ты рядом. Губами не касайся, но поднеси их ближе, пусть чувствует тепло. Не давай ему спасения от своего присутствия, — Юнги словно дирижировал ими обоими, каждым их движением.       — Юнги, я... он сейчас сорвётся, — выдохнул Намджун, голос дрожал, но он не отступал.       — И ты остановишься. Потому что сейчас он принадлежит тебе, но не для удовольствия. Для обучения.       Намджун резко отпрянул. Джин зашипел, вцепившись пальцами в крепления манжетов, глядя на них с ненавистью, граничащей с мольбой.       — Юнги, пожалуйста...       Юнги подошёл ближе, не спеша. Его пальцы скользнули по голове Джина, медленно, почти нежно проскальзывая в спутанные пряди.       — Нет, — сказал он ровно. Равнодушно. — Ты не просил правильно. И ты не заслужил. Ты всё ещё слишком легко отпускаешь контроль, Джинни.       Тот застонал. От обиды. От желания.       От боли.       И от того, как невзначай, тактически Юнги коснулся его живота. Пальцами, которые он так хорошо помнил. И любил ощущать на себе. До безумия. До умопомрачения.       До грани, переступив которую готов был умолять о снисхождении, забывая о собственной гордости.       Сволочь. Делает это специально.       — Уже лучше, — кивнул Юнги. Одобрительно. Холодно. — Решай сам, Намджун. Удерживать или отпускать.       Намджун не думал долго над своим решением. Джин ему понравился.       Он доверился.       И этим заслужил у него свою награду.       Оргазм сорвался с тела Джина, как внезапный, но долгожданный удар, после которого всё ещё долго сжимается спазмами, не давая вдохнуть. Спина выгнулась, ногти впились в кушетку, оставляя на материале следы. Отмечая своё присутствие. Он не кричал — только выдохнул, будто из него вырвали разом весь воздух.       Намджун провёл рукой вверх, по рёбрам, не торопясь, удержал в моменте, пока тело не перестало дрожать. Он остался рядом, позволил сабу улечься, отдышаться.       Юнги отвёл взгляд в сторону. Не прокомментировал. Не выдал ни тени реакции. Но когда Джин, ещё тяжело дыша, прошептал:       — Слышал? Он почти как ты.       Юнги усмехнулся, сухо, почти устало:       — Почти — не считается.       Но в его глазах на миг мягко дрогнуло что-то живое. Настоящее. Слишком личное, чтобы говорить об этом вслух.       Ремни щёлкнули, отстёгиваясь с приглушённым звуком. Джин медленно сел, чуть поморщившись, и потёр запястья — кожа была покрасневшей, но следов, как Юнги и обещал, уже к утру не останется. Руки дрожали, но не от боли. Это была дрожь неисполненного желания, лёгкого фрустрационного эха, которое так часто приходит после хорошей, но незавершённой сцены. Он получил то, что хотел… почти.       Насытиться полностью не получилось, хоть ему и понравилось в самом конце.       Освобождённый от креплений, Джин не спешил вставать. Его тело, послушное и расслабленное, словно растворялось в поверхности кушетки, а взгляд, наоборот, становился всё более цепким. Он не смотрел на Намджуна, хотя мог бы — новичок заслужил внимание.       Взгляд Джина будто прирос к Юнги, упрямо прилип так, что не оторвать — глубоко, неотрывно, как к своему маяку. Как к тому, кто действительно держит его в реальности.       Юнги подошёл, мягко толкнул его за плечо, укладывая обратно, будто говорил не только голосом, но и жестом:       — Отдыхай. Пей воду. Пусть тело остынет. Намджун — ты останешься здесь. Ты всё ещё должен мне рефлексию. Не сейчас. Позже.       Намджун подошёл, немного неуверенно, как будто боялся нарушить чужое пространство. Он опустился на колени у кушетки, дотронулся до плеча Джина, говоря мягким, приглушённым голосом:       — Всё хорошо? Хочешь воды? Одеяло, шоколад?.. Могу—       — Не надо, — мягко, почти благодарно перебивает Джин. — Всё хорошо. Спасибо… за экшен. Ты старался.       Он не солгал. Просто обошёл то, что не хотел обсуждать.       Он оборачивается, но не к нему. Смотрит на Юнги, как будто телом кричит: «Теперь ты. Позаботься обо мне. Я вытерпел, я заслужил».       Это была безмолвная просьба, требование, каприз и выстраданная покорность.       Намджун отступил, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он ничего не сказал, но вопрос в глазах был слишком громким.       «Что я сделал не так?»       Юнги протянул ему стакан. Их пальцы соприкоснулись — на миг дольше, чем нужно.       — Вода, — спокойно сказал он. — Потом — кушетку к стене, пол должен блестеть. Не трогай нас, пока не позову. И проветри комнату.       Он ухмыльнулся и повернулся к Джину.       Тот всё ещё сидел, расслабленно, но будто в ожидании чего-то. И это что-то пришло — Юнги подхватил его под локти, помог встать, провёл на кухню, посадил на высокий стул. Молча.       Он знал, что его не оставят.       Юнги поднёс к его губам дольку апельсина.       — Ешь.       — Сам ешь, — буркнул Джин, но Юнги провёл фруктом по его нижней губе, оставив тонкую липкую дорожку. Сахар и цитрус победили. Он сдался.       Потом — кусочек шоколада.       — Открой.       Тот повиновался, неохотно облизнув пальцы Юнги — нарочно, медленно. Не ради флирта. Ради них. Это был жест благодарности — и подтверждение: мы — всё ещё мы.       Юнги провёл большим пальцем по его подбородку — их тайный жест, означавший «ты молодец».       Он разложил одеяло на плечах Джина, подсунул ему под ноги табурет. Спокойный, размеренный ритуал. Привычный. Пальцы скользили по коже: не с вожделением — с привязанностью.       К своей точке покоя. К тому, кто сейчас нуждается.       Тактильный контакт восстанавливает чувство безопасности.       Шоколад — для выброса гормонов счастья, ведь он повышает уровень эндорфинов. Одеяло — от внутренней дрожи, ведь тепло снижает тремор. Прикосновения — для того, чтобы мир снова стал безопасным.       Без слов. Без излишнего вмешательства, но с глубиной, в которую Намджуну ещё только предстояло познать. Только он и Джин. Намджун не имел права вторгаться — не в этот момент. Даже взглядом.       Заставлять саба принимать ещё и афтеркер от чужого Дома было бы излишним кощунством.       — Завтра… — тихо начал Джин, сам удивившись своей мягкости. Он не закончил фразу, опустив глаза.       — Без ученика? — Юнги усмехнулся уголком губ.       Он коснулся его запястья, притягивая к своему лицу, чтобы оставить там поцелуй. Их второй жест.       «Я с тобой. Даже если не хочешь в это верить. Даже если всё отрицаешь».       — Договоримся. В восемь.       Когда Джин собирался в ванной, приняв душ, Юнги незаметно сунул ему в карман куртки шоколадку. Джин вышел из ванны, и долго вертелся перед зеркалом у входа, словно проверяя: всё ли на месте, всё ли ещё он — тот, кого видит в нём Юнги?       На его щеках оставались красные отпечатки пальцев Намджуна. Следы. Юнги провёл по ним тыльной стороной ладони, когда Джин наконец повернулся, чтобы с ним попрощаться.       — Завтра пройдёт. — сказал он, не уточняя, что именно. Ощущения? Обиды? Или следы? — Обещаю.       Джин вздрогнул, но не отстранился. Только рядом с ним он позволял себе быть хрупким.       На пороге он обернулся. Намджун уже что-то спрашивал у своего Мастера, размахивая верёвкой, сбивчиво, с волнением. Юнги слушал, скрестив руки. Лицо сосредоточено, но глаза — всё ещё периферийным зрением цепляются за Джина.       За силуэт, за плечи, за походку.       «Ты всё ещё мой», — говорила его поза. — «Даже когда притворяешься свободным».       Записка, приклеенная к шоколадке, сразу же призналась ему слишком откровенно, когда он её обнаружил.       «Буду ждать. Ты всё ещё самый красивый».       Он вышел. Как всегда слишком громко хлопнул дверью.       Завтра он вернётся.       Всегда возвращается.       Тихий щелчок закрывшейся за Джином двери эхом отозвался в комнате. Намджун не мог поверить, что всё уже закончилось.       Юнги опустился на колени перед сундуком с инструментами. Спокойно, без лишнего шума, начал складывать манжеты в специально отведённое для них место. Каждое движение точное, выверенное, будто не просто раскладывал снаряжение по местам — а восстанавливал порядок в собственной голове. И в голове Намджуна тоже.       — Ты позволил ему доминировать, — голос Юнги был ровным, почти медитативным, и оттого врезался в сознание острее, чем если бы он кричал. — Саб должен быть пустым сосудом. А он сегодня был полон не тебя, а раздражения.       — Я думал, он ненавидит меня… — вырвалось у Намджуна. Лицо вспыхнуло от стыда. Он всё ещё чувствовал дрожь в ладонях. — Из-за этого у меня руки тряслись всё время.       Юнги посмотрел на него почти с жалостью, но голос остался сухим:       — Он ненавидит слабость. А ты сегодня был слабым.       Он сделал паузу, как будто давая возможность осознать. Слово, которое повисло в воздухе, опускалось на него с весом гири. Намджун невольно втянул голову плечи.       — Ты слишком мягок, — продолжил он, перебирая девайсы. — Саб должен бояться разочаровать тебя, а не ждать похвалы. Он должен хотеть раствориться — не получить благодарность. В этом сила, а не в жалости.       Намджун кивал, чуть склонив голову, уже доставая блокнот. Его пальцы лихорадочно записывали.       — С асфиксией нужно больше работать. — Юнги говорил так, будто преподавал лекцию. Намджун уже привык. Голос перешёл в преподавательский, чёткий, со сменой интонаций. — К понедельнику подготовься по теории. Давление контролируется по пульсу на шее. Ослаблять — каждые пятнадцать-двадцать секунд. Если не чувствуешь так, носи на запястье часы и засекай. Учись чувствовать время. И нужный момент.       Юнги говорил размеренно, глядя на одну точку.       Он повернулся к Намджуну, как к студенту, с которого уже требуют больше, чем снисходительно прощают.       Не без причины.       — Перекрытие ноздрей даёт риск гиперкапнии — отравление углекислым газом. Ты должен всё это знать, чтобы не навредить. Когда отрабатывали на манекене, ты не делал столько ошибок. Волнение туманит твой разум, и ты начинаешь делать глупые ошибки. Но с живым человеком любая, даже самая малейшая ошибка может стать последней.       Он сделал шаг ближе. В голосе снова зазвенела сталь. Он сделал акцент на каждом слове:       — Это одна из самых опасных техник. Самый высокий риск летального исхода.       Голос Юнги был безжалостен, но только потому, что за ним стояла забота учителя, который хочет, чтобы ученик его превзошёл, а не вечно оставался в его тени.       — Это не говоря уже о том, — Юнги понизил голос, — Что ты выбираешь учиться самым опасным техникам, толком не зная основ и не желая вникать. И при этом ты лезешь туда, где ни черта не понимаешь.       Он не повысил голос. Не нужно было. Слова били хлеще, чем крик.       Пауза.       — Я что, зря трачу с тобой время?       В комнате повисло молчание. Только скрип натягиваемой верёвки, когда Юнги перекладывал моток, оставленный ещё до начала сессии Намджуном на манекене.       Намджун не ответил — не знал, как. Или знал, но не мог.       Мастер вдруг остановился, понимая, что перебарщивает. Юнги закрыл глаза на пару секунд, словно отпуская напряжение. Потом хмыкнул — еле заметно, но почти с теплотой.       Даже доминантам не стоит анализировать сессию сразу после слишком детально. Он выдохнул носом и чуть усмехнулся: — Но ты справился. — сказал он уже мягче.       Тихо, но весомо.       Намджун поднял взгляд. В нём стоял целый ураган эмоций — вина, облегчение, надежда.       — Для первого раза. Но я всё равно не отпущу тебя просто так. Пройдёшь это снова. Сначала — на мне. Потому что я не позволю тебе прикасаться к сабу, пока ты не поймёшь, как чувствовать, а не просто трогать.       Он отвернулся. Всё было сказано.       — Можешь идти.       Намджун молча поднялся. В коротком поклоне — что-то большее, чем просто уважение. Он вышел, не прощаясь. Ему нужно было побыть одному. И осознать всё, что сказали не словами, а взглядом.       Юнги остался в студии. За окном зажглись фонари. Он взглянул на телефон — ноль сообщений.       — Джин уже дома, — подумал он, проводя пальцем по корпусу мобильного. — Или всё ещё в пути?       Он потянул ящик стола и достал из него конверт — заявление на выдачу лицензии ученику. На титульном листе красовалась подпись:        «Ким Намджун».       — Посмотрим, — шепнул Юнги, пряча документ обратно.       В темноте студии замерцал экран телефона.       Новое сообщение:       Джинни:       «Добрался. Завтра в восемь. Только ты.»       Юнги потушил свет. Завтра всё начнётся снова.