Пепел и Золото

Boy, we're dancing through the snow,

Waters freeze, the wind blows.

Did you ever feel

We're falling as we grow?

[Woodkid — The Golden Age]

Чтобы рассказать о Мо Жане, Сюэ Мэну достаточно было вспомнить тот день в конце лета. Мама с папой купили ему новый рюкзачок (с покемонами) и железный пенал для цветных карандашей (с мышами-рокерами). На днях он должен был пойти в первый класс, поэтому его свежевыглаженная форма — тёмно-серые брючки и белая рубашка — степенно покоились на спинке стула. Тот факт, что в его комнате появилась вторая кровать, второй стол и второй стул, словно какой-то чудак решил отзеркалить первую половину комнаты, он предпочитал игнорировать. Когда следом за папой в дверях дома показался Мо Жань, Сюэ Мэн сперва решил, что это соседский мальчишка зашёл познакомиться. Но всё оказалось для него куда хуже. Этот совершенно незнакомый ему мальчик занял пространство дома. Пространство, которое всегда принадлежало ему — Сюэ Мэну. И ему вдруг пришлось делить с ним комнату, игрушки, книги, любимый конструктор, заботу мамы, любимую кружку с Человеком-пауком; пришлось бы делить даже одежду, не будь этот пацан чуть крупнее и старше него. А ещё Сюэ Мэну с ним всегда было не по себе. Мо Жань в основном молчал. Первые два-три года или около того. Он просто смотрел внимательно, отзывчиво, своими блестящими глазами. Никогда не просил ничего, ни за что не благодарил. Со временем начал улыбаться, но так, что Сюэ Мэну становилось ещё хуже. Порой ему казалось, что он делит комнату с призраком, что этот пацан — чей-то неупокойный дух, который ждёт, когда сможет ему, Сюэ Мэну, за что-то отомстить. Потом Сюэ Мэна осенило. Он не призрак, он — собака. Теория в глазах ребёнка обладала непогрешимой изящностью. И внимательный, как будто всё-всё понимающий взгляд, и привычка находиться рядом, ожидая, но не требуя внимания — всё складывалось. Вполне рабочая гипотеза, и вовсе не оскорбление, и Сюэ Мэн отнёсся к ней со всей серьёзностью, на которую способен восьмилетний исследователь. Он всё ждал, когда Мо Жань залает. Мо Жань не залаял, но Сюэ Мэн не сдался. Пусть теория пошатнулась, но не рухнула же. А потом ему улыбнулась удача — документалка про басенджи. Юный (к счастью, несостоявшийся) зоолог испытал удовлетворение — его теория верна. Вот только истинную природу молчаливости этого ребёнка Сюэ Мэн поймёт гораздо-гораздо позже. К тому осознанию Сюэ Мэна приведут даже не несколько лет бок о бок с братом и не его безрассудное бунтарство в разгар юности, а случившееся много позже, в один из первых дней Сюэ Мэна в полиции. Они с Мо Жанем задержали тогда директора приюта. И дело это было омерзительным даже по меркам омерзительных дел: четыре детские смерти за год — каждый раз несчастный случай или внезапная болезнь, а по документам всё чисто. К тому моменту, когда они собрали доказательства и смогли продраться через бесконечный бюрократический аппарат, погиб пятый ребёнок. А директор оказался приятнейшим на вид человеком: невысоким, стройным, с ниточкой ухоженных усов над верхней губой, с белыми рукавами рубашки и чистыми ногтями. Он улыбался сдержанно и спокойно, пока Сюэ Мэн надевал на него наручники и зачитывал права. А Мо Жань молчал. И не то чтобы молчание Мо Жаня было чем-то необычным, но Сюэ Мэн вдруг отчётливо понял, что это молчание он уже слышал. Когда директора уводили, Мо Жань какое-то время смотрел ему вслед, и Сюэ Мэн уже был готов вмешаться, но вдруг брат улыбнулся так, что Сюэ Мэна перетряхнуло, ляпнул очередную дурость и беззаботно направился к своей машине. И вот тогда-то он и вспомнил свою идиотскую теорию про не умеющих лаять басенджи. Тот мальчик молчал потому, что однажды — Сюэ Мэн понимал, что никогда не узнает, когда именно и при каких обстоятельствах, — просто понял: кричать бессмысленно. Потому что улыбающийся взрослый с чистыми рукавами уже обо всём позаботился и уже всё решил. Мо Жань, по природе своей толстокожий, с флегматичной отстранённостью пошёл в особо тяжкие. А там собиралась вся мерзость, царившая в городе. Не бытовуха, вроде той, о которой и в региональных-то новостях неинтересно рассказывать, а отбитые серийники, психопаты, ублюдки, насильники, замученные (чаще всего до смерти) в наркоманских притонах проститутки, дети. Мо Жань не отговаривал его, когда Сюэ Мэн решил перевестись в его отдел. Не говорил, что будет тяжело и страшно. А порою — просто невыносимо. Когда довольный собой Сюэ Мэн объявил о своём переводе, Мо Жань внимательно на него посмотрел, кивнул и молча уткнулся в бумаги. Шутки и подначки вернулись позже — спустя много месяцев бессонных и очень страшных ночей. Сюэ Мэн никогда бы не решился спросить у брата, как он справляется со всем этим дерьмом, что попадает с городских улиц к нему на стол в виде сухих отчётов, как никогда бы не признался себе в том, что многое Мо Жань просто не позволял Сюэ Мэну видеть. Конечно, он знал, куда шёл, его предупреждали коллеги, он читал статистику и думал, что статистика его подготовит. Но оказалось: статистика — это числа, а числа не пахнут и не смотрят на тебя мёртвыми глазами. Числа не имеют имён, написанных детским почерком на бирках, пришитых к курткам. Числа не носят кроссовки на липучках, потому что ещё не научились завязывать шнурки. Статистика — это не упавший в обморок отец на опознании своей дочери; статистика — это то, что можно вписать в рамки государственной герметичной закономерности, а не то, что на самом деле происходит за пределами правосудия. И даже в его пределах. Со временем Сюэ Мэну пришлось усвоить ещё одну истину: у Фемиды не всегда завязаны глаза, а порой в её руках лишь меч. А потом он вдруг привык. Не смирился — просто понял, что надо или уходить, или делать что должен, как Мо Жань. Мо Жань умудрялся держать внутри себя очень много всего и не расплёскивать. А вот Сюэ Мэн так не умел. Он расплёскивался. Всегда расплёскивался — ещё с детства, со школьных драк, с оторванных пуговиц и обидных слов, которые он кричал в спину тем, кто был старше и сильнее. Это было его природой, и с природой, как учил Чу Ваньнин, спорить бессмысленно — можно только понять её и работать с тем, что есть. Наверное, надо, как та черепашка зимой, — просто замёрзнуть, от края до центра. Чу Ваньнин рассказал об этих маленьких рептилиях, способных практически останавливать своё сердце зимой, чтобы выжить в холода. Черепашки зарываются в ил на дне реки, а сердце их бьётся едва ли чаще, чем пять раз в минуту. Удивительная способность к адаптации. Вот только бывают такие зимы, которые не заканчиваются вовремя или оказываются холоднее, чем может выдержать маленькое хладнокровное; что водоём может промёрзнуть насквозь; что зиму переживают не все; что однажды сердце этой черепашки может не повторить и второй удар за минуту. Сюэ Мэн в своём относительно безоблачном детстве изгоем не был — и всё-таки его место в пищевой школьной цепи определить было сложно. Учился он средне, чаще по желанию; нуждался в учительском внимании (за это его недолюбливали и старшие, и ровесники); списывать с него было бессмысленно — взять с него нечего, но и своим он не был — всё-таки сын директора. Шпана его почти никогда не трогала, хоть и любила задирать время от времени. Сюэ Мэн уже ребёнком характер имел вспыльчивый, заносчивый, а живодёрам только это и надо. Если твоя жертва смиренно принимает тычки, потупив взгляд, то какой интерес в насилии? А Сюэ Мэн в ответ дрался, потешно кричал, почти всегда проигрывал, потому что они были старше и сильнее. Впрочем, слишком сильно задевать его боялись — опять же, сын директора. И всё-таки оторванные рукава рубашек и ссадины сложно было не замечать. Но в каждой школе есть негласное и для всех очевидное правило: мир взрослых и мир детей не должны пересекаться. Если ты просишь взрослого о помощи, ты тем самым нарушаешь священную герметичность школьного мироздания, а за такое били. И били сильнее. Однажды — это было уже классе в третьем, кажется, — Сюэ Мэн пришёл домой растрёпанный, сжимая в ладони оторванные от рубашки пуговицы. Он не успел запереться ото всех в ванной и наткнулся на Мо Жаня. Тот молча нахмурился, долго смотрел на него. Сюэ Мэн тогда бросил ему что-то обидное и, толкнув плечом, скрылся в комнате. А через два дня на пороге дома объявился полицейский и толстый крикливый мужик у него за спиной — отец одного из обидчиков Сюэ Мэна. Оказалось, что накануне Мо Жань отловил двух гопников и отхлестал одного крапивой. Физического урона — ноль, в отличие от урона морального. Один из мальчишек смог убежать, бросив товарища на произвол судьбы. А вот второй оказался посреди улицы с голой задницей, по которой Мо Жань молча отхаживал связкой крапивы. С тех пор Мо Жань начал говорить всё больше и больше, хотя Сюэ Мэн считал, что лучше бы он молчал, как раньше. К тому времени, когда Сюэ Мэн пошёл в восьмой класс, их с Мо Жанем негласный договор о мирном сосуществовании давно приказал долго жить. Сюэ Чжэнъюн решился не сразу, но обстановка дома и в школе становилась всё невыносимее, а братья проводили больше времени в его кабинете, чем на занятиях. Даже будучи в разных классах, они умудрялись своими перебранками устраивать локальный апокалипсис. В итоге отец решил то, что, наверное, следовало решить раньше: Сюэ Мэна оставил в Сышен, а Мо Жаня перевёл в школу поблизости. Формально обставлено это было так: Мо Жань был дружен с мальчиком на год старше из этой школы, там был сильный английский класс и художественные факультативы — разнообразие, возможности, перспективы. На деле глава семейства хотел спокойно вздохнуть хотя бы днём, пока был на работе. Поэтому с нового учебного года Мо Жань, ставший уже Мо Вэйюем, пошёл в деcятый класс в новую школу.

Осень 2014 года

Сюэ Мэн домой вернулся позже обычного, на улице уже смеркалось, и в комнате на половине Мо Жаня горел свет. Сам Мо Жань, болтая ногой в одном тапке, лежал на кровати и листал потрёпанный комикс. Сюэ Мэн, не обращая на старшего внимания, вывалил на стол пакетики с образцами мха, почвы и каких-то грибов, два пучка травы, кусок коры, улитку, крыло бабочки, немного неопознаваемого мусора и кедровую шишку. Мо Жань, как уставший таможенник на сомнительный чемодан, взглянул скептически на всё это добро и протянул: — Поселился бы уже в лесу, вторую неделю грязь в комнату таскаешь. — Ты разве не у Ши Мэя должен торчать? — огрызнулся Сюэ Мэн. — Не твоё дело, — бросил Мо Жань и перевернулся на бок, спиной к брату. — Найду твой хлам в своих вещах — выкину нахуй всё. — Я тебя тогда выкину, псина, — завёлся Сюэ Мэн. — Эй, пташка-милашка, — Мо Жань отложил комикс и перевернулся на кровати. — Найди уже другое занятие. Серьёзно, заебали твои слизняки. — Это проект по биологии. — Да мне похуй, честно говоря. — Мо Вэйюй встал, а улитка, почувствовав неладное, спрятала рожки и начала заползать обратно в спиральку раковины. — Мусор свой к училке таскай, а не в мою комнату. — Во-первых, это он, — тут же вскочил с места Сюэ Мэн. — А во-вторых, это вообще-то моя комната! — Кто? — Что «кто»?! — Кто «он»? — Мо Жань закатил глаза. — Не училка, а учитель. — Ясно, — кивнул Мо Жань. — Выживший из ума маразматик, заставляющий школьников собирать улиток. Лучше бы ты девчонку нашёл себе уже. — Он не заставлял нас собирать их, — Сюэ Мэн, вопреки своей обычной вспыльчивости, упрямо глядя на уползающую на край стола улитку, пробормотал это себе под нос. — Просто предложил найти то, что понравится больше всего. — Вторую часть замечания про девчонку он и вовсе неожиданно проигнорировал — не это сейчас было важно. Мо Жань подошёл к столу и взял кусочек крыла бабочки. Серое, с чёрно-рыжими подпалинами по краям, похожее на обгоревший листок. — И этот хлам тебе понравился больше всего? — презрительно фыркнул Мо Жань. — Верни на место! — Сюэ Мэн хотел вырвать из рук брата крылышко, но тот сам бросил его на стол; оно медленно опустилось, парируя по диагонали, как листья, срываемые ветром с яблони в саду. — Больно надо. — Мо Жань брезгливо отряхнул руки и вышел из комнаты. Сюэ Мэн посмотрел на захлопнувшуюся дверь и вернулся к своим сокровищам, посадил улитку на ладонь и долго смотрел, как та пугливо высовывает свои рожки и оставляет липкие блестящие следы на коже. Возможно, его брат стал бы добрее, если бы и в его жизни появился такой учитель, как Чу Ваньнин. Но сейчас Мо Жаню было не понять, какого это — восторгаться кем-то настолько, что готов ползать по мокрому мху на коленях, чтобы потом принести ему свои найденные сокровища. Каково это, когда в тебе видят не просто ученика, не сына директора, когда в тебе видят маленькую личность и уважают только за это. Тогда ищущий одобрения учителя восьмиклассник ещё не знал, что этот самый учитель оставит неизгладимый след в жизни обоих братьев. Но это уже другая история. Или та же, просто рассказанная с другого конца и уже не им.