Пепел и Золото

Touch me, yeah

I want you to touch me there

Make me feel like I am breathing

Feel like I am human

[The Neighbourhood - A Little Death]

— Жань-Эр, — окликнул Мо Жаня Сюэ Чженъюн, когда Мо Жань собирался подняться к себе в комнату, — Юйхэн забыл забрать учебный план на следующий месяц. Мог бы ты отнести ему документы? Мо Жань замер с занесённой на первую ступеньку ногой и вопросительно уставился на дядю, а тот уже собрал со стола документы и совал их в руки Мо Жаню. — Он живёт недалеко, — пустился в объяснения Чжэнъюн: — Мэн-Эр занят подготовкой к олимпиаде, а я по правде уже опаздываю. — Он посмотрел на часы, что-то недовольно пропыхтел, обернулся вокруг себя, ища пальто, заметил на столе конверт для документов и тоже сунул его Мо Жаню. — Адрес там. — махнул рукой на конверт дядя и вылетел за дверь. Мо Жань осмотрел конверт, где размашистым почерком был написан адрес, потом аккуратно сложил документы и через несколько минут вышел на улицу. На улице было холодно — уже почти по-декабрьски, — но Мо Жань этого почти не чувствовал, наоборот от быстрого шага стало жарко. Если честно, знал он этот маршрут наизусть, но впервые он ощущался по-новому. Оказывается, дом, который он искал по конверту с адресом, он видел сотни раз — каждый день по дороге в школу и обратно. Неоднократно он видел этот маленький и плохо ухоженный дворик, и тропинку, вымощенную жёлтым гладким и глазурованным дождём булыжником. Сквозь зазоры между камней обычно пробивалась длинная трава, но сейчас она была притоптана: может, пожухла к концу осени, а может, по дорожке кто-то часто теперь ходил. И эту смешную дверь с ярко-красными наличниками, делавшими из обычного дома что-то лубочное, неуклюжее и неуместное среди соседних серых фасадов, — почти как яркая открытка, завалившаяся в энциклопедию. Мо Жань остановился у калитки, не ступив ещё на тропинку, и посмотрел на дверь. Постоял так секунду-другую, покусывая щеку изнутри. Потом одёрнул куртку несвойственным для себя жестом — волнение ему обычно не было свойственно — и толкнул калитку. Весь последний месяц он прожил, выстраивая маршруты вокруг чужого расписания. Чу Ваньнин приходил на занятия к Сюэ Мэну в среду и пятницу, как правило за несколько минут до назначенного времени. В первый раз он случайно оказался дома раньше брата, а потом стал оказываться дома раньше намеренно. Уходил теперь со школы пораньше, частенько прогуливая последний урок, а если уроки заканчивались раньше, теперь не задерживался с Ши Мэем и даже наоборот, старался отделаться от него побыстрее. Ши Мэй, кажется, ощутил это пренебрежение и сам начал как будто избегать Мо Вэйюя. У Мо Жаня было всего несколько минут до начала занятия — это было немного, и вместе с тем достаточно: заварить чай, поставить на стол две кружки и успеть сказать что-нибудь достаточно неожиданное, чтобы Чу Ваньнин поднял взгляд от бумаг: золотистые искры в тёмной радужке, еле уловимое движение бровей, которое могло означать и раздражение, и сдержанный интерес — поди разбери. А иногда — мучительно редко и необъяснимо дорого — короткая улыбка. Такие улыбки он научился замечать раньше, чем они успевали исчезнуть. Разумеется, болтал в основном Мо Жань. И болтал про всё подряд: и про погоду, которая разнообразием в это межсезонье не отличалась, и про сериал, на который Чу Ваньнину по правде было плевать, но он всё равно терпеливо слушал, кивал. Изгибал бровь и мучительно редко, почти незаметно улыбался. И тогда у Мо Жаня сводило всё внутри, обрывалось, падало как горящее полено в стог сена и там где-то глубоко тихо занималось что-то горячее и нестерпимое. И сколько бы Мо Жань ни говорил, Чу Ваньнин никогда не просил замолчать. И тот воспринимал это как негласное разрешение продолжать. Когда приходил Сюэ Мэн и нарушал эту вымышленную Мо Жанем непроницаемость только их с Чу Ваньнином мира, всё менялось. Но менялось не в плохую сторону, просто их становилось трое. Два ученика и один учитель. Раньше они с Сюэ Мэном постоянно ругались: из-за вещей, из-за кружки, забытой в раковине, из-за того, кто будет первый читать новый комикс, из-за сотни вещей принципиальных и совершенно незначительных. Но рядом с Чу Ваньнином оба как-то сами собой смирели. Сюэ Мэн переставал огрызаться, а Мо Жань переставал язвить. Они садились по разные стороны стола и слушали — каждый своё, но одного и того же человека. Что чувствовал тогда каждый из них — неизвестно: одно это было чувство или разные — Мо Жань ни разу не заговорил об этом с братом. Подозревал, что Сюэ Мэн тоже не заговорит. Мо Жань преодолел тропинку из жёлтого камня в несколько шагов и, не давая себе времени подумать, постучал в дверь. Выдохнул и только тогда заметил звонок. Поколебался и позвонил. Поправил чёлку, которая лезла в глаза, снова одёрнул куртку и постарался придать лицу наиболее непринуждённое выражение. Он просто выполнял поручение дяди. За дверью что-то громко звякнуло и разбилось. Чу Ваньнин весьма откровенно и неприкрыто выругался где-то в недрах дома, и Мо Жань коротко рассмеялся, но тут же почесал переносицу, давя в себе смех. Чу Ваньнин распахнул дверь. Он был в своей неизменной белой рубашке, но в домашней обстановке галстук, всегда безупречно повязанный, сейчас был немного в беспорядке, воротник был расстёгнут на две пуговицы, а рукава подвёрнуты до локтей. Он строго смотрел на Мо Жаня, по привычке выгнув бровь. — Дядя просил вам отнести. — наконец промолвил Мо Жань и протянул пакет. Чу Ваньнин взял конверт, с усталым раздражением осмотрел Мо Жаня, словно он соседский ребёнок, который в десятый раз за день закинул свой мяч к нему во двор, вздохнул и махнул рукой, приглашая пройти. — Подожди, я передам расписание. — бросил он и ушёл вглубь дома. Мо Жань переступил порог и прикрыл дверь. Глухая и узкая прихожая, в которую почти не проникал свет, вытягивалась и уводила в глубину дома. В другом её конце разливался дневной свет, попавший случайно из окна комнаты. Где-то слева шумела вода, чуть дальше, тоже слева, шумел то ли чайник, то ли другой бытовой прибор. На банкетке у входа лежало пальто, которое Мо Жань уже знал наизусть. Под ним прямо на полу ютилась стопка журналов и что-то явно из важных школьных документов, судя по дате и красным печатям на них. Но владелец бумаг, по всей видимости, обладал какой-никакой предусмотрительностью, поэтому придавил документы огромным степлером, которому, по правде говоря, место в государственной канцелярии, и уж точно не в прихожей школьного учителя. На узком столике у другой стены среди разных мелочей — от ключей до отвёрток — приютились две кружки: в одной — заваренный лонган, тёмный и душистый, в другой — недопитый кофе с уже подсохшей каймой по краю. Рядом — стопка распечаток с кофейным следом от чашки. След этот, идеально круглый с неровными краями, был обведён ручкой, и это вызвало у Мо Жаня улыбку. Он протянул руку и легонько коснулся пальцем рисунка. Чу Ваньнин вернулся через несколько минут и протянул Мо Жаню несколько листков с расписанием. Он включил свет — прихожая сразу же залилась неуместным посреди дня электрическим светом — и только тогда заметил порез на руке. Немного удивлённо посмотрел на запястье, где выступили бисеринки крови, и, недолго думая, прижался к этому месту губами и быстро слизал языком выступившую кровь. Внутри Мо Жаня что-то всколыхнулось. Стало жарко, тревожно. Захотелось схватить Чу Ваньнина за руку и приложить к его запястью свои губы, почувствовать вкус солёной тёплой крови. Пройтись языком выше, облизав нежную кожу… Мо Жань тряхнул головой и попытался выкинуть из головы бредовую фантазию. Это было странно. Будоражило, радовало и пугало одновременно. — Всё в порядке, — сказал Чу Ваньнин после долгой паузы, заметив, как странно на него смотрит парень. — Уронил стеклянную банку. — Он небрежно пожал плечами и начал опускать рукав рубашки. Мо Жань тяжело сглотнул и заплетающимся языком произнёс: — Н-надо… обработать… и… Впиться зубами в это запястье… — И п-перевязать. — Воздуха не хватало, и Мо Жань вырвал из себя последнее слово с каким-то придыханием. Чу Ваньнин с тревогой на него посмотрел: — Ты не переносишь вида крови? Я не переношу вида вашего языка, который скользит по вашей руке, Учитель Чу… Мо Жань наконец собрался с мыслями, протянул руку, аккуратно взял Чу Ваньнина за запястье и сказал: — У вас есть аптечка? Я помогу. — Смятый рукав белой рубашки, расстёгнутая манжета и неровный порез на белом запястье. Чу Ваньнин посмотрел на его руку, потом на него. — Мо Жань, всё в порядке, это царапина. — Чу Ваньнин попытался вытащить руку, но Мо Жань держал её крепко. Затем он склонил голову набок и улыбнулся. — А вы угостите меня чаем, Учитель. — Подлый приём, но он знал, что его Учитель не устоит перед этим обаянием и согласится. Так и вышло. Чу Ваньнин вздохнул и наконец кивнул, пропуская Мо Жаня внутрь. — Аптечка где-то есть, но я без понятия, где она. — Устало махнул рукой Чу Ваньнин в сторону кухни. — Не страшно. Я найду. — Мо Жань обошёл кухню, стараясь не смотреть на учителя. Обшарив несколько ящиков, он наконец нашёл аптечку. Он вытащил антисептик и бинт, сел на стул и попросил Чу Ваньнина сесть напротив. Чу Ваньнин замешкался на мгновение, но послушно сел и протянул запястье. Мо Жань аккуратно взял запястье в свою ладонь. Рука Чу Ваньнина слегка дрогнула, и тонкие пальцы коснулись руки Мо Жаня. Мо Жань побрызгал антисептиком и склонился, чтобы подуть на ранку. — Вам не больно? — спросил он, подняв взгляд. — У меня высокий болевой порог, — отмахнулся Чу Ваньнин и отвернулся к окну. Мо Жань аккуратно обработал ранку, перевязал бинтом, и Чу Ваньнин высвободил свою руку. Пожалуй, резче, чем Мо Жаню хотелось бы. — Вы всегда такой неловкий? — Он улыбнулся и взглянул Чу Ваньнину в глаза. Чу Ваньнин вздёрнул подбородок и холодно посмотрел на ученика. Мо Жань продолжал улыбаться, заметив покрасневшие кончики ушей учителя. — Я уберу осколки. А потом заварю нам чай. — сказал Мо Жань, вставая. — Только давай побыстрее, мне нужно закончить работу. — равнодушно бросил Чу Ваньнин и застегнул манжеты на обоих рукавах. Мо Жань убрал осколки, гадая, зачем Чу Ваньнину понадобилась банка и как он её выронил, — до этого дня он и не думал, что бытовой мир вокруг Чу Ваньнина может обладать хоть какой-то случайностью. Он вытер пол, поставил чайник и почувствовал на себе взгляд — Чу Ваньнин наблюдал за ним из-за стола, явно не понимая, что делать с этим шумным, неуклюжим, с длинными руками и ногами юношей, который по непонятно какой причине оказался на его кухне. За окном гудел ветер, трепал и без того измученные холодами деревья. В чайнике постепенно закипала вода и наполняла кухню бархатным шипением. Мо Жань постукивал дверцами и ящиками, шарясь по кухне. — Я нашёл ваш чай. — Мо Жань поднял коробку. — Этот? Чу Ваньнин кивнул. Мо Жань небрежно налил кипяток в заварочный чайник и поставил две чашки: одна с логотипом Сышен — такая же была у дяди, вторая — с полустёршимся принтом, который уже было и не угадать. Когда он пододвинул одну к Учителю, их пальцы чуть коснулись друг друга. Чу Ваньнин убрал руку. Не резко, но однозначно выстраивая границу. — Спасибо, — сказал он. И это прозвучало немного удивлённо. — Не за что, — ответил Мо Жань, прикрывая кружкой лукавую улыбку. — Я люблю пить чай с интересными людьми. — И много ты знаешь интересных людей? — Пока одного. Чу Ваньнин отпил чай, не поднимая глаз. — Ты слишком говорлив для подростка. — А вы слишком красивы, чтобы быть таким непробиваемым. Чу Ваньнин поперхнулся чаем, но ничего не сказал. Мо Жань только заметил, как цветки крабовой яблони розовым румянцем вспыхнули на высоких скулах, и почувствовал странное, тихое и почти стыдное торжество от того, что ему удалось пробить эту холодную невозмутимость хотя бы на секунду. Интересно, думал он, если коснуться этого румянца — будет горячо или холодно? Вздрогнет ли он от неожиданности или равнодушно отстранится, как убрал руку минуту назад? Какие на вкус его губы, и что он делает с дыханием, когда смущается — задерживает или, наоборот, выдыхает медленно… Мо Жань сжал руки в кулаки, чтобы кончики пальцев перестали зудеть, и моргнул несколько раз, чтобы странные мысли рассеялись. Чай в кружке заканчивался, Мо Жань держал её двумя руками, разглядывая полустёршуюся гравировку на ободке. Он делал вид, что расслаблен, но его слегка потряхивало, он не мог усидеть на месте, и чтобы не смотреть на Чу Ваньнина, скользил взглядом по полке за его спиной, по разбросанным листкам, по беспорядку и наконец по книге на столе. — Демиан? — с лёгким удивлением спросил он. — Ммм, — отозвался Чу Ваньнин, не поворачивая головы. — Что-то в этом роде. Мо Жань потянулся к книжке, но понял, что не спросил разрешения, поэтому просто неловко скользнул кончиком пальца по корешку. — Я читал. Дочитал даже, — протянул он, — но как-то не догнал. — Мо Жань неловко усмехнулся и почесал затылок. Чу Ваньнин слегка качнул чашку в руке, глядя на чай. — Я тоже читал примерно в пятнадцать. — Он помолчал секунду, потом прищурился и улыбнулся, не поднимая глаз. — Злился тогда, что книга всё время ускользает. Думал, что это я что-то не понимаю, что все остальные, наверное, понимают, а я нет. — Точно, — Мо Жань с облегчением рассмеялся, — я думал то же самое. — Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Демиан — он кто вообще? Друг? Или Синклер его сам придумал, потому что ему был нужен кто-то такой? — А это важно? — Чу Ваньнин поставил пустую чашку и смотрел в неё какое-то время, потом перевёл взгляд на окно, где уже начинало темнеть. — Ну а… в чём же тогда смысл? — Не знаю, Мо Жань, — Чу Ваньнин пожал плечами, — если поймёшь, расскажешь мне. Мо Жань посмотрел на него, ожидая улыбки, но Чу Ваньнин был серьёзен и даже не смотрел на него. Сердце заполошно застучало, а чувство его обрело очередную грань: этого человека ему хотелось защитить. Ему! Ребёнку, едва вступившему в пору юности. Что вообще он мог ему дать? А ведь так хотелось — всё. Потом он будет думать, что та зима случилась слишком быстро и одновременно длилась дольше всего, что было в его жизни до и после. Декабрь, январь, февраль — три месяца, которые он провёл в чужом доме с чужим беспорядком и чужими запахами, и которые запомнил подробнее, чем любой другой отрезок своей жизни, хотя ничего особенного, если вдуматься, не происходило: просто мальчик приходил туда, куда его не звали, где его не ждали, и сидел, делал вид, что занят уроками, а на самом деле смотрел и тонул — методично, оставив попытки к сопротивлению, с каким-то почти спокойным ужасом перед самим собой. Он знал, что нарушает все границы приличия, но ничего не мог с собой поделать. Он тонул в нём — в его чёрных с редкими золотыми всполохами света глазах, его мимолётных улыбках, нежном румянце на высоких скулах, в каждой его морщинке, лучиками бежавших от длинных ресниц к вискам, в запахе его тела, тёплом голосе, в совсем невесомых, почти что выдуманных касаниях прохладных ладоней. Он по уши увяз в нём, пока, идя за спиной никогда не оборачивающегося назад Учителя, собирал по крупицам всё, что тот бросал на ходу: от удивительной неспособности подчинить хоть какой-то системе вещественность собственного быта — до привычки морщить нос, когда на глаза попадалось что-то острое. Однажды — это было в январе, кажется, или уже в феврале, дни в середине зимы всегда на одно лицо — Мо Жань поднимал что-то с пола у его ног и оказался там, внизу, и как-то само собой вышло, что он не встал, а прислонился спиной к его колену, а Чу Ваньнин, не привыкший, что в его пространстве теперь постоянно находится бесцеремонный мальчишка, не среагировал вовремя. Мо Жань потянулся, взял его руку, что лежала на колене, и прижал к своей щеке, закрыл глаза, всего на секунду позволяя себе подумать, что в мире ничего больше, кроме этого прикосновения, не существует. Он почувствовал, как Чу Ваньнин замер, напрягся. Ладонь его была прохладной даже в тепле квартиры, а вот щека под ней мгновенно стала горячей, что было, конечно, позорной катастрофой, но совершенно Мо Жаня не смутило. — Холодные, — сообщил Мо Жань снизу вверх совершенно серьёзно. — Ваши руки всегда холодные, а у меня наоборот. Интересно, почему так? Чу Ваньнин смотрел на него сверху вниз. Потом медленно выдохнул через нос. Мо Жань сидел к нему спиной и мог только представлять выражение его лица. — Ты мне мешаешь. — наконец спокойно ответил Чу Ваньнин. Мо Жань прыснул со смеху и отпустил его сам, чтобы не успеть узнать, каково это, когда эта рука сама лишит его прикосновений. Он встал с пола, сел за стол и уставился в учебник, улыбаясь так широко, что скулы начали болеть, и думал: вот, значит, это можно. Вот как далеко можно зайти. Чу Ваньнин обладал удивительной тягой к случайностям. Дома он часто сидел, проверяя домашние задания или читая научные статьи, что-то помечая в них ручкой, которую, к слову, регулярно терял. А иногда — и для Мо Жаня это стало очередным открытием — Чу Ваньнин откладывал бумаги и брался за что-то руками. Не ради творчества или праздного увлечения, просто иногда ему было нужно что-то конкретное, чего не было в продаже в нужном виде, и он делал это сам: резал трубки, оборачивал их медной проволокой, затягивал зажимами, что-то просверливал, паял, разрезал жестяные листы на тонкие полоски. Всё это имело очевидный практический смысл, хотя Мо Жань этот смысл никогда не понимал, а спрашивать почему-то не решался — было в этой его сосредоточенности что-то такое, куда даже Мо Жань со своей бесцеремонностью не влезал. Правда, порезы на руках у него не переводились. Он относился к ним со свойственным себе спокойным безразличием, с таким же безразличием относился к беспорядку на столе и вокруг и к Мо Жаню в его гостиной: как к неизбежному побочному эффекту других, более важных процессов. И в том, с каким безразличием этот человек относился к собственному телу было что-то почти невыносимое: небрежно, походя, как с расходным материалом или инструментом, который не требует особого ухода. Мо Жань уже привык держать пластырь и аптечку под рукой, привык к вечно порезанным подушечкам пальцев и содранным костяшкам, привык брать его руку без спроса — просто протягивал ладонь, и Чу Ваньнин после секундного колебания со вздохом вкладывал в неё свою. Мо Жань обрабатывал, заклеивал, иногда по детской привычке дул на ранку. Иногда смотрел на него исподволь, украдкой, но сам Чу Ваньнин никогда не смотрел на него в такие моменты, всегда только куда-то в сторону, куда-то, куда Мо Жаню не дано было пробиться. Мо Жань смотрел на его ладонь с десятком порезов на розовых подушечках пальцев и линией жизни, которая в центре ладони двоилась, как излучина реки. Наверное, это что-то значило, но Мо Жань не знал, а может, не значило и вовсе ничего. Глупый, безрассудный мальчишка — он всё же сдерживался каждый раз и не целовал эти руки в самый центр ладони, там, где линия жизни расходилась надвое, и каждый раз отпускал.

***

Весна в том году выдалась ранняя, влажная, вся какая-то ранне-цветущая. В начале марта воробьи уже весело прыгали по веткам шиповника, доклёвывали ягоды, оставшиеся с зимы. Почки на деревьях набухли, и не успеешь оглянуться, как все вокруг утонет в зелени и цвету. Солнце напропалую лупило, но не как летом — безжалостно и по макушке, а наоборот — ласково согревало и приветливо хлопало ладонями по плечам, которым уже не нужна была куртка. Мо Жань шёл домой со школы, срезая через знакомый переулок, и увидел его раньше, чем успел придумать, что с этим делать. Он стоял на стремянке у крыльца и что-то чинил в лампочке над дверью. Он был одет в простую белую футболку — не в рубашке, не в пальто, а в футболке, и это само по себе уже было каким-то несовпадением. Он потянулся вверх, что-то закручивая над собой, футболка задралась на животе, и Мо Жань увидел: молочную кожу над поясом джинс, тазобедренную косточку, которую вдруг сильно захотелось не только поцеловать, но и прикусить, оставляя розовый след на коже. Вдоль косточки вниз под джинсы уходила ямка, и так хотелось провести по ней языком, слизывая капельки пота, что могли бы собраться там, окажись они вдвоём при иных условиях. Мо Жань в свои неполные шестнадцать невинностью отнюдь уже не отличался. Но всё же чувство, что жгло его внутри, не было сродни заурядной подростковой жадности — пустой и бессмысленной погоне утолить телесный голод. К возбуждению примешивалось что-то ещё: тёплое с привкусом радости, разворачивающее грудную клетку и взвинчивающее все его эмоции до предела. Он гнал от себя это чувство, не в силах его опознать, но ему всё сложнее и сложнее становилось делать вид, что это не просто почтение ученика к учителю. Что за всеми его нарочито небрежными шутками таится жажда и трепет телесности. Он стоял в этом переулке сбоку от дома Чу Ваньнина, держа в руках тубус со школьным проектом и рюкзак на одном плече. Стоял, смотрел на него и понимал, что не может заставить себя уйти. Во рту собралась слюна, он облизнулся, прикусил губу до боли, пытаясь собраться с мыслями, но помогало не очень. — Мо Жань. Он вздрогнул. Чу Ваньнин смотрел на него сверху вниз со стремянки через куст акации, за которым он стоял. — А, — сказал Мо Жань и постарался придать лицу расслабленное выражение. — Привет… то есть… здравствуйте, Учитель. — Давно стоишь? — Только что подошёл. — Не задумываясь соврал Мо Жань. Чу Ваньнин ничего не ответил, обхватил губами отвёртку и, придерживая патрон, закрутил лампочку. Футболка снова задралась. Мо Жань за это время так и не сдвинулся с места. — Что в тубусе? — спросил Чу Ваньнин, начиная спускаться со стремянки. — Проект по истории. — Мо Жань поправил рюкзак на плече. — С уклоном в физику. — Это как? — Чу Ваньнин приставил лестницу к стене, убрал отвёртку в карман и через куст акации на расстоянии продолжал разговаривать с Мо Жанем. — Ну… короче, я хочу спроектировать электрическую сеть императорского дворца в эпоху династии Мин. — Мо Жань переступил с ноги на ногу, безуспешно попытался смахнуть чёлку со лба. В конце концов, окончательно растерявшись под строгим внимательным взглядом Учителя, совсем смешался и замолчал. — Сам придумал? Мо Жань коротко кивнул. — Покажи. — Махнул рукой к себе Чу Ваньнин и развернулся спиной. Мо Жань снова поправил на плече рюкзак и торопливо направился следом. Смотрел ему в спину, на лопатки под белой футболкой, на то, как он берётся за ручку двери, и думал, что весна в этом году выдалась определённо слишком ранняя и слишком тёплая. В доме Мо Жань привычно бросил рюкзак на кресло, вытащил из тубуса лист ватмана и разложил на столе, придавливая углы кружками и книгами. Чу Ваньнин стоял в стороне, опустив руки в карманы джинс, и молча ждал. Мо Жань распрямился и отступил на шаг, давая учителю место. Чу Ваньнин подошёл ближе, наклонился над ватманом, скрестив руки на груди, и молча разглядывал схему. Его взгляд медленно скользил от одного угла ватмана к другому, задерживался на узлах, потом снова двигался. И хотя лицо его было, как обычно, непроницаемым, пальцы чуть шевельнулись, словно ему хотелось взять в руки карандаш. — Внешние дворы ты разделил на три зоны, — произнёс Чу Ваньнин одобрительно. — Да. По функции: церемониальная, административная, хозяйственная. У них разная нагрузка, — Мо Жань потянулся к схеме, — вот тут я пометил, где осветительные цепи, а где силовые, но я не уверен насчёт распределительных узлов — по логике их надо прятать, но тогда обслуживание– — Прятать внутри стен нельзя, — перебил Чу Ваньнин, — вокруг деревянные конструкции, большой риск пожара. — Да, — Мо Жань ткнул пальцем в схему. — Я думал о подпольных каналах, но тогда влажность, поэтому я подумал, что раз в дворцовой архитектуре есть– — Служебные постройки по периметру. — продолжил за него Чу Ваньнин и удовлетворённо — Мо Жань готов был поклясться в этом — взглянул на него. — Но это усложнит сеть. Мо Жань кивнул. Чу Ваньнин отвернулся, снова рассматривая схему. — У тебя нет разводки для внутренних покоев, — заметил Чу Ваньнин. — Я не дошёл ещё. — Там сложнее. Женская половина закрытая, доступ ограничен, обслуживающий персонал — отдельная иерархия. Это надо учитывать в топологии сети. Мо Жань смотрел на него и молчал. — Что? — спросил Чу Ваньнин, наконец подняв взгляд. — Ничего, — сказал Мо Жань. — Просто думал, что вы скажете, что это глупая идея. Чу Ваньнин смотрел на него секунду, потом снова на схему. — Нет, — произнёс он коротко. — Принеси бумагу. — И снова отвернулся к столу. Потом было ещё несколько вечеров, когда он приходил к Чу Ваньнину, разворачивал ватман, садился и работал — по-настоящему работал, по-взрослому, не делал вид. Мо Жань читал про архитектуру Мин, про дворцовую иерархию, про то, как устроены деревянные конструкции доугун, про уровни доступа, служебную иерархию, чтобы было что сказать, чтобы этот заинтересованный взгляд Учителя не исчез. Чу Ваньнин работал рядом с ним всё так же молча, в основном занимался своими делами, но порой нависал над ним и внимательно разглядывал, что успел спроектировать Мо Жань, иногда одобрительно кивал, а иногда брал его карандаш, не спрашивая разрешения, и зачёркивал узел, рисовал рядом другой. Мо Жань смотрел, как его рука ведёт линию, и всегда спрашивал, если не понимал: почему сюда, а не туда, почему такая схема. Чу Ваньнин терпеливо объяснял, указывал на ошибки и слабые места, задавал вопросы, заставляя Мо Жаня соображать. Мо Жань старался отвечать толково и вдумчиво, но это требовало усилий, потому что думать о топологии электрических сетей было значительно сложнее, когда рядом сидел человек, от которого пахло цветущей яблоней, когда у самых губ пульсировала артерия на его шее, когда он чувствовал на коже тепло его тела. Совершенно недосягаемое и невозможное тепло, но он его чувствовал. В последний вечер закончили поздно. Чу Ваньнин долго смотрел на финальную схему, чертил пальцем по ватману, одобрительно кивал на каждом узле, потом поднял взгляд на Мо Жаня. — Ты молодец. Проделал большую работу. — Без вас у меня бы не получилось. — Смущённо рассмеялся Мо Жань и начал собирать карандаши, чернила и скручивать ватман в рулон. — Ты прав, с чистописанием стоит ещё поработать. — Серьёзно произнёс Чу Ваньнин. Мо Жань поднял на него взгляд — Чу Ваньнин сдержанно улыбался. От глаз разбежались морщинки, и мучительно сильно захотелось поцеловать его туда. Туда, где он прятал свои улыбки. Годы спустя Мо Жань будет вспоминать эту улыбку и другие, что случились с ним этой зимой. Для него они тогда были звёздами, упавшими с тёмного неба, и он хотел найти кувшин, чтобы все эти звёзды до одной собрать. На улице был апрель — настоящий, уже по-ночному пахнущий черёмухой, влажный и тёмный. Над крыльцом горела лампочка — та самая, которую Чу Ваньнин вкрутил в начале марта — и вокруг неё кружились мотыльки, маленькие и слепые, снова и снова влетая в свет и снова и снова не понимая, что он обожжёт. Ему потребуется несколько лет, чтобы понять, что эта радость, царапающая сердце под рёбрами, была его первой любовью. И ещё больше лет потребуется, чтобы понять, что эта любовь была единственной на всю его жизнь.