Пепел и Золото

Aveuglément

Jusqu'au souffle dernier

Bon an mal an

Mon amour

T'aimer encore

Et toujours

[Charles Aznavour — Une vie d'amour]

Тёплый и ласковый апрель сменился промозглым и серым маем. Май мстил за раннюю весну затяжными дождями, низким свинцовым небом, холодом, который цеплялся за кости под кожей и не уходил вплоть до ночи, пока не заберёшься в тёплую постель. Но дома барахлило отопление, постельное отсырело, а чувствовал он себя в последние дни неважно. Черёмуха, только отцветшая, мокла и темнела, и от неё теперь пахло не свежей горечью, а чем-то по-осеннему прогорклым. Мо Жань забежал к Чу Ваньнину, чтобы занести конспекты Сюэ Мэна и пирог от тётушки. Зонт он не взял — поленился, или забыл, или решил, что успеет, — и пока бежал до его дома, промок насквозь: с волос капало, ресницы слипались, куртка потемнела и прилипла к плечам. Он тряхнул головой прямо в тот момент, когда Чу Ваньнин открыл дверь, и брызги разлетелись во все стороны. — Почему ты весь мокрый? — спросил Чу Ваньнин, нахмурившись. — Зонт не взял. — Мо Жань отмахнулся и поёжился. — Зайди. — Коротко и недовольно бросил Чу Ваньнин и ушёл вглубь дома. Чу Ваньнин вернулся с полотенцем и, не говоря ничего, с таким же хмурым и сосредоточенным видом набросил его на голову Мо Жаню и принялся вытирать ему волосы. Его сильные и вопреки обыкновению тёплые руки сквозь махровую ткань трепали волосы и тёрли кожу на шее. Из-за полотенца у себя на голове он не видел лица Чу Ваньнина, но представил, как тот хмурится и мысленно отчитывает его, и улыбнулся. Чу Ваньнин убрал полотенце от его лица и вдруг остановился, заметив довольную улыбку. Он прижимал ладонями полотенце, всё ещё накинутое на голову Мо Жаня, замерев в какой-то необъяснимой растерянности, которую Мо Жань тогда не успел опознать. Они были очень близко друг к другу. Мо Жань за эти месяцы вытянулся в росте, и их лица оказались на одном уровне — ему больше не нужно было задирать голову. Мо Жаню показалось, что рука, прижатая к его волосам сквозь полотенце, слегка дрогнула. Наконец Чу Ваньнин, словно очнувшись от морока, дёрнул руку, чтобы убрать, но Мо Жань внезапно обхватил его запястье и тихо произнёс: — Не убирай. Тепло. Мо Жань продолжал дрожать: то ли от холода, то ли от неясного волнения. Чу Ваньнин задышал чаще, словно его сердце ускорило бег. Затем на мгновение прикрыл глаза, а когда вновь открыл, самообладание к нему вернулось. — Не дури, — он потрепал Мо Жаня свободной рукой и мягко, но бескомпромиссно высвободил вторую руку, — вытирайся и под горячий душ. Я принесу сухую одежду. Не хватало тебе ещё заболеть. Чу Ваньнин ушёл, оставив Мо Жаня наедине со своими мыслями и остаточным теплом от его рук. Очень. Очень хотелось, чтобы Чу Ваньнин не убирал своих рук. Очень хотелось просто чувствовать их и смотреть в эти прекрасные глаза. Чу Ваньнин загнал промокшего подростка в душ, выдал комплект чистой, сухой одежды и напоил горячим чаем. Мо Жаню исполнилось шестнадцать, и к своим шестнадцати годам он начал вытягиваться не только ростом, но и в плечах, поэтому одежда Чу Ваньнина подходила ему едва-едва. Ещё пару лет — и он перегонит своего Учителя в росте и комплекции. Но сейчас он всё ещё оставался немного угловатым подростком: неловкий, смешливый и бесстыдный, сидящий на кухне у своего молодого учителя. Мо Жань уткнулся носом в воротник пуловера — от него пахло сухими травами и всё теми же яблонями — то ли в цвету, то ли уже созревшими. Спустя годы, когда он перегонит своего Учителя в росте и научится его ненавидеть, он всё ещё будет искать этот аромат в забытых вещах и воспоминаниях. Само собой, после прогулки под ледяным дождём, даже после горячего душа и двух кружек обжигающего и сладкого чая, Мо Жаня всё ещё знобило, но он пытался не показывать это Чу Ваньнину, потому что знал, что тот сразу же его выставит за дверь и отправит лечиться в заботливые руки Ван Чуцин. Он ещё не успел допить вторую кружку чая, как Чу Ваньнин сердито и внимательно на него посмотрел, а потом вдруг приложил холодную ладонь к пылающему лбу Мо Жаня. — У тебя жар! — Ерунда, допью чай и побегу домой, — весело отмахнулся Мо Жань, — просто надо выспаться. — Он ощутил, как мир вокруг стал каким-то зыбким, словно во сне. Чу Ваньнин нахмурился ещё сильнее. За окном дождь не прекращался, ветер завывал, гоняя по пустым улицам упавшие ветки и строительный мусор. — Быстро под одеяло, я принесу лекарства и позвоню Чженъюну, — не терпящим возражений голосом сказал Чу Ваньнин и встал. Он принёс большое одеяло, несколько подушек и кинул на диван. Уложил Мо Жаня в тёплое гнездо, укутал как можно плотнее и собирался встать, но Мо Жань схватил его за руку: — Не уходите, Учитель. — Я сейчас вернусь, надо найти лекарство. У тебя очень высокая температура. Чу Ваньнин какое-то время шумел на кухне, разговаривал по телефону, но суть ускользала от Мо Жаня, как и плывущее в жарком мареве сознание. Холодная рука опустилась на лоб, вытягивая его сознание на поверхность. — Мо Жань, проснись. Надо принять лекарство. Чу Ваньнин протянул ему таблетки жаропонижающего и стакан воды. Мо Жань кое-как разлепил глаза и приподнялся, чтобы выпить лекарство. Чу Ваньнин поддерживал стакан с водой, пока он пил. Затем снова укутал его в одеяло и сел рядом. — Я предупредил твою семью. Сегодня останешься у меня, а завтра отправим тебя домой. Мо Жань прикрыл глаза, свернулся на бок клубочком, поджав под себя одеяло, и прислонился к руке Чу Ваньнина. — Не уходи… — Хорошо. — Тихо откликнулся Чу Ваньнин, и Мо Жань снова ощутил на своём лбу его прохладную ладонь и окончательно провалился в беспамятство. Бабочки. Их было так много, они кружили-кружили-кружили. Крылья их были цвета высохшей чёрной туши, которая распадается на крупицы, стоит только коснуться. Одна из них, с настолько большими крыльями, что, казалось, невозможно поместить её на ладони, села на плечо стоявшего к нему спиной Учителя и, махнув крыльями, сложила их. Что это был он, не было отчего-то сомнений. Даже с длинными, почти до пояса волосами, походившими на текущую сквозь снежные вершины ночную реку, даже в белом ханьфу эпохи Мин, даже повёрнутый спиной, Мо Жань знал, что это он. Мо Жань потянулся согнать бабочку, но рука двигалась медленно, как сквозь воду, и пока он тянулся, прилетела вторая, третья, и вот их уже много, они облепили Учителя с головы до ног, покрыли его плечи и волосы и руки, и Мо Жань всё тянулся и не мог дотянуться, а расстояние между ними не сокращалось, сколько бы он ни шёл. Стало холодно, он оказался посреди снежной пустыни, метель забрасывала снег за воротник, его начало знобить и трясти от холода. Он всё брёл и брёл вперёд, потеряв Учителя из виду. Ноги вязли в плотном снегу, а потом он вдруг провалился вниз, но не упал. Поток ветра подхватил его, и он, словно на крыльях, понёс его над снежной бурей. Он вдруг понял, что у него больше нет рук, нет ног, рта. Остались только огромные чёрные как тушь бесшумные крылья. Он опустился на белую ткань, взмахнул крыльями и сложил их. Снова сотни бабочек вокруг чёрным полотном окружили его, он попытался взлететь, но крылья распались на пепел и разнеслись по ветру. Сознание возвращалось медленно. Сперва шлепки дождя, который ветер безжалостно бросал на стёкла. Потом тусклый свет на столике в углу, потом тепло одеяла, и наконец — тёплый усталый голос: — Выпей воды. Он повернул голову, мир качнулся в обратную сторону и с запозданием поплыл следом за взглядом. Глаза резало, кости ломило, он потянулся за кружкой, протянутой Чу Ваньнином, но сил не хватало. Чу Ваньнин положил руку ему на затылок, поддерживая, поднёс кружку. Мо Жань с трудом сделал несколько глотков и упал на подушки. — Я приглушу свет и вернусь. — Услышал Мо Жань откуда-то сверху. Потом свет потух, хотя бы глазам стало легче. Чу Ваньнин вернулся, вновь положил ладонь ему на голову, и Мо Жань понял, что если сейчас же не заснёт, то просто расплачется, поэтому закрыл глаза, пряча от Учителя постыдные слёзы. Он сидит рядом среди ночи, не спит, поит его водой, и в этом нет ничего особенного, это просто взрослый человек заботится о заболевшем ребёнке, которого ему случайно доверили. Просто это. Больше ничего. В это так необходимо было поверить. Но он знал, как Чу Ваньнин хмурится, когда читает плохо написанную работу, и как у него разбегаются морщинки от золотых глаз, когда он улыбается, и как он держит карандаш — двумя пальцами, слегка небрежно прокручивая его между ними — и как пахнет его пуловер изнутри, который прямо сейчас на нём. Это было не то, что знают про учителя. Это было то, что знают про человека, которого долго и преданно любят. Мо Жань вдруг уставился в потолок. Он любил его. Не как учителя. Не как взрослого, которым восхищаются. А вот так — целиком, физически, мучительно, без возможности разобрать это чувство на составные части и убрать ненужное. Он любил и его руки, и его молчание, и его редкие улыбки, и его голос, и то, как он ворчит, когда что-то идёт не по его сценарию. Он любил его так сильно, что это не давало ему вздохнуть. И это было совершенно, абсолютно невозможно. Чу Ваньнину было двадцать пять. Мо Жаню — шестнадцать. Почти десять лет разницы — целая пропасть, которую он всё время делал вид, что не замечает. Чу Ваньнин никогда — это Мо Жань тогда понял отчётливо, потому что сил на самообман уже не осталось, — никогда не посмотрит на него иначе, чем смотрит сейчас: как на мальчика, которого надо напоить водой и отправить спать. Чу Ваньнин выстраивал свои ледяные барьеры с размахом и мастерством средневекового зодчего. Мо Жань всё это знал. Он знал это с самого начала и всё равно приходил, и всё равно искал взгляда, и всё равно держал его руку дольше, чем допустимо приличиями. Потому что был дураком. Потому что ему было шестнадцать — достаточный аргумент для совершения всех глупостей на свете. Чу Ваньнин снова приложил ладонь ко лбу, и Мо Жань закрыл глаза. — Спи, — тихо сказал Чу Ваньнин. Он послушался. Потому что это была единственная просьба Чу Ваньнина, которую он мог сейчас выполнить, не причиняя никому из них вреда. Утро встретило его мокрыми каплями, брошенными на оконное стекло, запахом имбиря и мяты. Он не сразу сообразил, где находится, но подушка под его головой пахла знакомо. Он прижался к ней сильнее, зарываясь носом. Тело ломило, но лоб был прохладным. Он украдкой осмотрел комнату и увидел Чу Ваньнина, стоящего у окна с чашкой чая, в старом сером свитере и с чуть припухшими от недосыпа глазами. Мо Жань смотрел на него долго. А потом вдруг понял — ему хочется подойти. Обнять. Коснуться. Сделать что-то, что недопустимо было сделать. Он больше не мог делать вид, что его привязанность — не просто почтение ученика к учителю.

***

Он сбивчиво несколько раз поблагодарил Чу Ваньнина, кажется, столько же раз извинился за неудобства. Чу Ваньнин хмурился, кивал, но наконец, вздохнув, отпустил его домой. Мо Жань клятвенно пообещал ему отлежаться пару дней в постели и попыток вымокнуть больше не предпринимать. Стоя на пороге, уже с открытой дверью, он вдруг увидел шарф — серый, с вытянутыми по краям петлями, несправедливо безликий — и недолго думая схватил его, сунул за пазуху и выскочил за дверь, пока никто не обнаружил пропажи. Шёл домой и ни о чём не думал. Ни о своём поступке, ни о своих чувствах, ни о его ладони на лбу. Дома, отрывисто поздоровавшись с семьёй, не раздеваясь, всё ещё ни о чём не думая, поднялся наверх, сразу же закрыл дверь на замок, рассчитывая, что Сюэ Мэну не потребуется его комната. Уткнулся лбом в тёплое дерево. Сердце бешено стучало, предвкушало и боялось того, что последует дальше. Он сбросил куртку на пол, лёг на кровать, прижал шарф к лицу и вдохнул. Невыносимо. Эта яблочная спелая сладость и горьковатый парфюм и тепло его дома. Это было невыносимо. Он прижал шарф сильнее, впечатывая в переносицу до боли. С тупым ужасом осознавал, что его выпестованное невинностью нежное чувство идёт рука об руку с грязным плотским желанием подмять под себя этого мужчину. Кровь бросилась к щекам, к низу живота, к паху. Поясница отяжелела, он потянулся рукой вниз, приспуская джинсы, а другой сильнее прижимал к лицу шарф, продолжая вдыхать раз за разом этот запах, который практически ощутимо осел на языке. Он думал, как сладко было бы провести языком по молочной коже с самого низа, от паха до шеи. Впиться влажным поцелуем в эти вечно поджатые губы. Сорвать с него стон. Сделать его таким же нетерпеливым и желающим, каким был сейчас сам Мо Жань. Он сжал свой член горячей ладонью и провёл по всей длине. Глухой, сдавленный стон, душимый тканью шарфа, сорвался с губ. Он до боли их прикусил. Как же это было невыносимо. Это нежное, нестерпимое чувство, что он берёг, собирал всю зиму по крупицам, было самым честным, самым чистым, что в нём, жалком, грязном мальчишке, когда-либо было. Он ненавидел себя за то, что делал. Но не мог остановить свои руки. Не мог перестать думать о том, как пахнут простыни в его постели, как его руки касаются его груди, как губы шепчут это его невыносимое хрипловатое на втором слоге «Мо Жань». Он — вор. Дважды вор. Он украл шарф и сейчас крал то, что ему никогда не принадлежало и не будет принадлежать. Но он не мог остановить своих рук. Запах тела, которое он так желал, которое до боли за рёбрами любил, прошивал каждый сустав насквозь, выворачивал. Всё хорошее, что он думал, есть в нём, привело его сюда, в этот момент, когда рука бесстыдно скользила по члену, а мужчина, которого он боготворил, который был для него недосягаемой вершиной, в его голове представлялся в самых развратных фантазиях. Ещё несколько рваных движений, два сдавленных вдоха, поглубже, так чтобы заполнить себя им до самого предела, чтобы мир звучал лишь им одним, и он, распахнув глаза, подавив стон, практически душа себя этим проклятым шарфом, кончил. Влага, осевшая от дыхания, тут же облепила лицо, рука стала липкой, а внутри разлилось омерзительное чувство сожаления. И полной, ничем не преодолимой пустоты. Он был вором и предателем, а Чу Ваньнин об этом не знал. Он доверял ему ключ от своего дома и свои книги и своё время и не знал. Он был хорошим человеком — лучшим из всех, кого Мо Жань встречал — и он не знал, что этот мальчик лежит сейчас у себя в постели и дышит в его украденный шарф. Он спрятал шарф под матрас и пообещал себе, что больше не будет об этом думать. Обещание было заведомо ложным, и он это знал.