Пепел и Золото

I want a shot in the dark, I wanna make the mark

I want to live the arc, I call the ends on it

I wanna take the truth without a lens on it

My God given insanity, it depends on it

How I feel? How I feel? How I feel?

I wanna keel

[Fontaines D.C. — Starburster]

Июнь навалился тупой и липкой жарой, которая не спадала даже к ночи. Мо Жань плеснул себе в стакан холодной воды из-под крана. Она отдавала сырым вкусом, железом и хлоркой. Он отупело смотрел в окно, где под белым солнцем плавились камни во дворе и скукоживались листья деревьев. Засуха стояла невыносимая. В конце мая он записался в театральный кружок. Идея даже в рейтинге идиотских уверенно вырывалась в лидеры. Мо Вэйюй со своими актёрскими талантами годился разве что на роль декораций. В целом в отчётном спектакле практически такая роль ему и досталась. Ставили «Пионовый фонарь» — японская классика, но школа славилась прогрессивными методами, поэтому режиссёр — учительница литературы с изможденным и вечно уставшим видом, которую администрация вопреки её желанию поставила куратором кружка, хоть и не тяготела к тому, чтобы взращивать таланты в юных дарованиях, всё-таки свои личные изменения в постановку внесла. Отчего на роль ронина Хагивару поставила девчушку, а Мо Жаню отдали роль стражника. Он в основном молча стоял и безразлично наблюдал за происходящим. Но это занимало голову хотя бы на время, а усталость от вечерних репетиций приводила тело в состояние тупого безразличия. Остальное время, невыносимо свободное, он посвящал раздражению. На проклятую жару, что как липкая паутина оплетала лицо в начале дня и не стиралась до глубокой ночи. На безликую девушку, поставленную на главную роль, которая и сама, по всей видимости, понимала, что в актрисы не годится. На бестолковые репетиции, где не было порядка. На безразличие куратора, на Сюэ Мэна, который словно певчая птица порхал по дому, ожидая отъезда в какой-то летний лагерь для задротов-ботанов. На Ши Мэя, который настолько увяз в подготовке к поступлению, что напрочь забыл о существовании Мо Жаня. Впрочем, нет, на Ши Мэя злиться было сложно. Он обладал удивительной способностью после недельного игнорирования звонков и сообщений наконец ответить своим неизменно тёплым и доброжелательным тоном, и Мо Жань успевал забыть все придуманные им же обиды. Ши Мэй — единственный, кто относился к нему с вечным терпением, вниманием и заботой. Поэтому Мо Вэйюй всегда себя одёргивал, когда хотелось сорваться на нём. Но больше всего он злился на шарф, лежащий с правой стороны под матрасом. Ощущение близости этого шарфа, его доступности рукам жгло. В какой-то момент стыд, до тошноты выворачивающий его прежде, уступил место жажде, которую он не в силах был контролировать. Даже после того, как шарф перестал пахнуть им, Мо Жань продолжал украдкой прижимать его к себе. Стыд перестал быть препятствием и стал фоном. И сейчас, стоя перед окном и наблюдая, как добела раскаляются крыши домов, он думал, что устал ходить по кругу. Он не мог не избегать Чу Ваньнина, но и находиться рядом с ним стало невыносимо. Его перманентное присутствие ощущалось так же явно, как поганая жара, от которой не было нигде спасения. До отчётного спектакля оставалась неделя. Он принял второе за последнее время идиотское решение — признаться Чу Ваньнину во всём. О последствиях он думать, конечно, не хотел. Школа в начале июня таит в себе особую ни с чем не сравнимую радость. Когда средние и младшие классы успешно убежали в лето, старшие лишь предвосхищают его и ползают по коридорам мутными от усталости и тревоги тенями, ждут экзаменов, выпуска, а кто-то уже усиленно готовится к поступлению. Кабинеты позакрывали на ремонт, учителя — те счастливчики, кому повезло больше, — посваливали в отпуска, а оставшиеся перешли в режим свободного графика. Полупустые коридоры, запах штукатурки и краски, где-то наверху перекрикиваются рабочие, стайка выпускников, забежавших за документами, нервно перетаптывается у директорского кабинета. Чувство пьянящей свободы у одних и предвкушение взрослой жизни у других. Мо Жань вызвался отнести дяде обед, потому что школьную столовую уже распустили на лето. Дядя оказался на совещании, Мо Жань передал пакет секретарю и пошёл прочь по коридору, заглядывая в пустые кабинеты. А потом он увидел его. Он сидел спиной к двери, напротив — распахнутое окно, в нём платан с широкой кроной и птицы, скачущие по нему. Ветви создавали полутень и давали прохладу. Косые лучи солнца пробивались сквозь листву и ложились на паркет. В золотом свете оседала пыль, Чу Ваньнин перекладывал тетради и папки, шуршал бумагой, утыкался в них, крутил в пальцах ручку, что-то писал. Мо Жань прислонился плечом к откосу и какое-то время смотрел на него. От яркого света кончики его ушей казались почти прозрачными с розоватыми прожилками. Мо Жань аккуратно постучал по косяку, Чу Ваньнин повернулся, и распознай тогда Мо Жань его выражение лица — может, всё случилось бы по-другому в их жизни. — Учитель. — Мо Жань улыбнулся и сделал шаг вперёд. — Здравствуй, Мо Жань. — Кивнул в ответ Чу Ваньнин. — Директор Сюэ на собрании. — Да, я только что от него. — Мо Жань почесал затылок, взлохматив непослушные волосы. — Заносил обед. — Объяснение показалось ему ненужным, словно он оправдывался. — Понятно. — Сдержанно ответил Чу Ваньнин и вернулся к своим тетрадям. Мо Жань так и остался стоять рядом, не зная, куда спрятать свои руки. — У нас в конце недели спектакль. Приходите посмотреть. Чу Ваньнин не поднял взгляда, но рука его на мгновение замерла над тетрадью. — У меня там не ахти какая роль, конечно. — Мо Жань неловко переступил с ноги на ногу, слова давались с трудом, он понял, что опять словно оправдывается за что-то. — Я постараюсь. — Бросил Чу Ваньнин и так же не глядя на него взял в руки следующую тетрадь. Мо Жань почувствовал себя лишним, до боли прикусил щеку изнутри, но всё-таки заставил себя договорить: — В пятницу, в семь. — Хорошо. Захотелось взять его за волосы и дёрнуть на себя, запрокидывая голову и открывая шею. Сорвать с него эту невыносимую безмятежность. Мо Жань подавил в себе ярость, до боли сжимая кулаки, и вышел из кабинета. Он трижды выходил на сцену, трижды смотрел в одно и то же место — третий ряд, чуть левее центра, там было свободное кресло. Он заранее попросил Лонгвея, одноклассника, который выдавал билеты, придержать его. Невообразимая духота давила на виски, оседала каплями пота на коже. В зале зрители вяло обмахивались бумажными веерами, пахло подгоревшим чесноком и кислым потом. Отвратительная акустика съедала половину слов, которые должны были дойти до зрителей, вымотавшиеся школьники-актёры реплики свои отыгрывали вяло, без особого интереса. Временами раздавались ленивые хлопки пришедших поддержать своих чад родителей и учителей. В перерыве Мо Жань стоял за портьерой и пил настоявшуюся тёплую воду из сломанного кулера. Она стекала по горлу как липкая слизь и ничуть не утоляла жажду. Он просто задержался. Он сейчас войдёт и сядет и будет смотреть, и после Мо Жань поймает его на выходе и позовёт на улицу. Он доиграл спектакль до конца. Снова жидкие аплодисменты расползлись по залу, и зрители спешно потянулись наружу, подальше от сковывающей духоты зала. Мо Жань улыбался одноклассникам, кивал и чувствовал, как внутри что-то медленно и методично скисает, как молоко на солнце — необратимо и без возможности это исправить. Договорились отметить выступление, Мо Жань согласился, вышел на улицу, стащив чужую пачку сигарет из гримёрки. Уже стемнело, он отошёл в сторону, где свет фонарей его не доставал, сполз вниз по стене и вдруг понял: он не пришёл. Не потому что забыл — Мо Жань был достаточно взрослым, чтобы понимать: по-настоящему важные вещи не забывают. Он просто не счёл это «по-настоящему важным». Просто Мо Жань не был для него «по-настоящему важным». Он был братом его ученика, соседским мальчиком и племянником друга. Иногда его приходилось поить чаем и рассказывать про электрические схемы, или укладывать спать с температурой. Относительно необременительный. Не важный. Посторонний. Яд, который все эти недели копился, наконец перелился через край. Наивный дурак — вот он кто. Мо Жань открыл пачку с сигаретами, понял, что не взял зажигалку, рассмеялся, вскочил и впечатал кулак в кирпичную стену. Мутная, как грязный ил на дне реки злоба разлилась по телу приятным чувством ничем не замутнённой боли. — Будь ты проклят. — прохрипел Мо Жань сквозь зубы. Он ненавидел в себе всё, что любило Чу Ваньнина, и хотел выжечь из себя эту никому ненужную любовь до остатка. Сколько марок не наклей на конверт, если на нём нет адреса, письмо все равно вернётся назад, поэтому лучше было его и вовсе изорвать. Он вернулся на импровизированную вечеринку. Дирекция закрыла глаза и разрешила им на пару часов задержаться в актовом зале. Он пил всё, что ему давали, смеялся когда смеялись остальные, шутил, заигрывал с одноклассницами, и в какой-то момент оказался в гримёрке с парнем на год младше, имя которого он к утру даже не вспомнит. Это было его решение, принятое быстро и без особых объяснений самому себе. Просто надо было куда-то деть то, что клокотало внутри. Выжечь. Замарать. Сделать так, чтобы всё нежное, что он в себе берёг, перестало быть нежным. Когда чужая рука ложилась на его затылок, он думал о его руках. Когда он слышал стоны, он представлял, что это его стоны. Загоняя себя всё дальше и дальше в темноту, он только острее хотел именно его. Мо Жань перевернул парня спиной к себе, толкнул, прижимая его головой к столу, не давая возможности двинуться. С потолка лился сине-зелёный свет, не оставляя ни одного уголка в тени. Липкая жара осела на телах. Он не ощущал ни капли удовольствия, лишь омерзение к самому себе. Он поднял взгляд, перед ним было зеркало. С зеркала на него смотрел незнакомец. Нет, не так — смотрел-то он сам, и он даже этого незнакомца узнавал. И всё-таки это был не он. Не тот мальчишка, который всю зиму таскался к чужому учителю и краснел от его взгляда. Мужчина в зеркале моргнул. Мо Жань моргнул следом, опоздав на пару секунд. Незнакомец отвернулся, не желая смотреть на него. Мо Жань пьяно и зло рассмеялся, парень под ним начал вырываться, но Мо Жань большой ладонью снова прижал его головой к столу и задвигался быстрее, слепо вгоняя себя в чужое тело. Чужое тело откликнулось сладкими развратными стонами. — Любишь, когда с тобой так обращаются? — самодовольно протянул Мо Вэйюй, склонившись над ухом парня. Тот проскулил что-то невразумительное и сильнее сжал Мо Жаня внутри себя. Мо Вэйюй снова усмехнулся и больше уже ни о чём не думал, только гнался за пустым телесным удовольствием. Уже глубокой ночью он, отлепив от себя пьяную девицу, которая, кажется, отсасывала ему полчаса назад в школьном туалете, а может, ему это приснилось, когда его вырубило прямо у входа в актовый зал, вышел наружу. Тёплая июньская ночь, надвигающееся похмелье, тошнота, тупая тяжёлая боль в висках и никуда не девшаяся злость. Всё, что надо было истребить внутри, никак не истреблялось, просто становилось грязнее, омерзительнее и начинало гнить. Пьяными неуверенными шагами он направился внутрь тёмной ночи. Шарф обнаружил у себя на шее — он и сам не знал, откуда тот взялся. Он, кажется, хотел о чём-то поговорить с Чу Ваньнином, может быть, вернуть этот шарф? Вдоль улицы тянулась канава с мутными грязными остатками воды — эта засуха истребила всё. Он остановился, сорвал шарф и бросил в грязную лужу. Какое-то время стоял, тупо смотрел, как ткань темнеет и намокает. Потом наступил на него. Потом пошёл дальше. Через десять шагов развернулся, вернулся, поднял грязный мокрый шарф из лужи и кое-как засунул в карман брюк. Брюки сразу же намокли, холодная грязь потекла по ногам. Он и сам не понял, как ноги принесли его в этот переулок. Было за полночь, но в его окнах горел свет. Мо Жань стоял напротив, прислонившись к стене соседнего дома, и смотрел. Сколько времени — он не знал, опьянённое сознание плохо квалифицировало временные отрезки. Пахло прогретым за день асфальтом и прокисшим мусорным баком в двух шагах от него. Он прислонил затылок к шершавой штукатурке и смотрел на дверь с красными наличниками через щель между забором и углом. Потом дверь открылась, и Мо Жань нырнул чуть левее, ближе к мусорным контейнерам, прячась в тени, где не доставал фонарь. Мо Жань смотрел и не верил тому, что видит. На крыльце дома появился Ши Мэй. В лёгкой летней рубашке, слегка растрёпанный, с перекинутой через плечо сумкой. И вид у него был как обычно, как у человека, у которого в общем-то всё хорошо, с этой его неизменной дружелюбностью и порядочностью. Он рассмеялся, следом вышел Чу Ваньнин, они о чём-то негромко переговаривались, а потом Чу Ваньнин вдруг тоже негромко рассмеялся. Мо Жань не помнил, когда последний раз слышал, как он смеётся по-настоящему, да и слышал ли он когда-нибудь его смех? Ши Мэй вежливо поклонился и пошёл по тропинке из жёлтого камня, прошёл мимо недалеко от Мо Жаня, не заметив его. Чу Ваньнин ещё какое-то время смотрел в темноту улицы, потом вошёл и закрыл дверь. Потом свет в его окнах погас. Мо Жань медленно сполз по стене и сел прямо на землю. Рядом с ним стоял мусорный контейнер, разносил по округе сладкую вонь. Внутри контейнера что-то копошилось, по всей видимости крысы. Мокрый шарф в кармане стал тёплым. У Чу Ваньнина была своя жизнь, настоящая, не выдуманная Мо Жанем. Своя, в которой места Мо Жаню никогда не было. Потом, когда копошение внутри мусорного бака затихло, а по веткам начали порхать птицы — предвестники утра, Мо Жань наконец встал и поплёлся домой. Рассвет как рыболовную сеть накинул на остывшие за ночь улицы покров росы и окрасил небо у кромки рыжим. Мо Жань шёл и чувствовал только безликое копошение, как в мусорном баке, у себя в груди и больше ничего. Он пришёл домой, не раздеваясь лёг на постель и пролежал так, пока косые лучи золотого летнего солнца не прижались к его щекам.

***

В середине лета Чу Ваньнин уехал на несколько недель в отпуск. Мо Жаню предстоял выпуск в следующем году, экзамены и вполне себе взрослая жизнь. Мальчик из подростка превращался в юношу, наполненного страстью, мечтами и жаркими фантазиями. Чувство, зародившееся как светлая, почти болезненно-нежная влюблённость, окончательно мутировало. От почтения не осталось и следа. Осталось только голодное и дикое желание. Ночами, лаская себя, он представлял руки, губы и лицо Чу Ваньнина. Его тело, скрытое от глаз под слоями одежды, хотелось раздеть, кожу сжимать пальцами, оставляя на ней красные следы. Хотел сорвать с него одежду, разорвать тишину, услышать сдавленный стон. Хотел почувствовать ногтями на своей коже его ответ. Хотел увидеть Чу Ваньнина — не сдержанного, не вечно спокойного, не холодного. А ломающегося, дрожащего, податливого под ним. Он представлял своего Учителя в самых непристойных фантазиях и продолжал злиться: на себя — за несдержанность, на Чу Ваньнина — за холод и отстранённость. За недели, что он не видел Чу Ваньнина, он настолько обезумел от желания, что начал забивать голод чужими телами. Девушки — красивые, мягкие, улыбчивые — ничего не давали. Их стоны были фальшивыми и слишком громкими, глаза слишком влюблёнными. Он знал этот взгляд. Знал, как на него смотрят. Он был красивым и знал это. Высокий, стройный, с широкими плечами и гладкой медовой кожей. Волосы — вечно взлохмаченные, спадающие на лоб непослушной чёлкой. Глаза: тёмные, глубокие, с длинными ресницами. Полные, хранящие неизменную полуулыбку губы. Мальчишеская угловатость уходила, на смену приходила беспощадная взрослая красота. То, как его разглядывали, раздражало и одновременно спасало. Приятная внешность — всё, что от него хотели. А он, пользуясь этим, тонул в чужом восторге, чтобы заглушить собственную одержимость. Парни же были слишком сговорчивые, жеманные, податливые. Ни один не заставлял его злиться, покорять, ломать. Ни один не смотрел на него с холодной гордостью, с таким взглядом, от которого хотелось упасть на колени и подчиниться. Ему становилось скучно уже после первого прикосновения. И каждый раз, когда он загонял очередного любовника в постель, в какой-то момент перед ним всплывало чужое лицо. Чу Ваньнин в разгаре его фантазии. Строгий, с прищуренными глазами, губами, которые нельзя целовать, телом, которое нельзя трогать. Он возникал как наваждение, и в тот же момент всё рушилось. Мо Жань отворачивался. Плевался. Уходил, не объясняясь. Ему было мерзко от всех этих попыток заменить единственного, кого он хотел по-настоящему. И это его очень сильно злило. Вся осень прошла в напряжении. Чу Ваньнин тоже, казалось, это чувствовал, поэтому постарался ограничить общение с Мо Жанем. А Мо Жань распалялся и злился только сильнее. Порой провоцировал, зло шутил. Однажды, когда Чу Ваньнин занимался с Сюэ Мэном, Мо Жань, находившийся с ними в комнате, подошёл, заглянул в учебник через плечо Чу Ваньнина и, ехидно усмехнувшись, произнёс: — Учитель, наш малыш Мэн-Мэн такой неисправимый девственник, что этот материал ему вряд ли пригодится. Сюэ Мэн покраснел до ушей. Чу Ваньнин молчал. На секунду воцарилась тишина. Затем он медленно поднял голову и посмотрел на Мо Жаня, полоснув холодным острым взглядом. — Мо Жань, — произнёс он тихо. — Выйди. Сейчас же. — Я только пошутил, — бросил Мо Жань, но голос сорвался. — Выйди. Голос Чу Ваньнина не повышался, наоборот становился тише. Мо Жань на секунду задержал взгляд на его глазах, но не выдержал. В горле стоял ком. Скажи хоть что-нибудь. Покажи, что тебе не всё равно. Накричи, ударь, хоть что-нибудь. Чу Ваньнин, ты же должен что-то чувствовать. Хоть что-нибудь. Как же я тебя ненавижу… Мо Жань злобно рассмеялся, махнул рукой и покинул дом, громко хлопнув дверью. Он спрятался за углом дома и закурил. Затем позвонил Жун Цзю, очень удобно появившейся в его жизни в конце лета. Она была полной противоположностью Чу Ваньнину — развязная и готовая на всё. Спала она, как за деньги, так и бесплатно, кажется, с половиной Пекина, но Мо Жаню было плевать. Чем омерзительнее будут интрижки, тем скорее он утопит в этой грязи всю свою нелепую влюблённость в человека, которому плевать на него. С Жун Цзю можно было делать всё, что захочется. Она знала правила игры, и даже если их не было, умела притвориться, что они есть. У неё были яркие, острые, как лезвия, глаза, подводка которых никогда не стиралась до конца, лишь растекалась вместе с чёрной тушью по щекам. Волосы — чёрные, с иссиня-багровым отливом, вечно собранные в растрёпанный пучок или небрежно свисавшие на плечи. Губы, всегда приоткрытые и манящие, раскрашенные фиолетовой помадой. Её хрипловатого голоса хватало, чтобы заглушить мысли хотя бы на время. Мо Жань прижал её к стене туалета, оттянул резинку чулок и отпустил, чтобы она с щелчком ударила по коже. Он презирал её. С ней он был особенно жесток в эту встречу. Брал её грубо, молча, как брошенный зверь, грызущий лапу, застрявшую в капкане. Он никогда не целовал своих любовников и любовниц, не смотрел им в глаза, не называл их по имени. И в этой тесной, облитой синим неоном кабинке клуба не было ни страсти, ни желания — только злоба, пульсирующая в висках. Лишь бы устать, лишь испачкать себя, замарать так, чтобы сама мысль о Чу Ваньнине стала невозможной. Он — жалкий, надутый подросток, познавший лишь собственную глупость и отказавшийся быть честным, — зарывался в её тело, будто хотел спрятаться. Изувечить себя о чужую плоть. Убедить самого себя, что он не чувствует ничего. Что нет никакого Учителя. Нет его рук. Нет его взгляда, от которого хотелось выть. Лишь бы не вспоминать, как эти руки когда-то заботливо поправляли ворот его рубашки и ложились прохладной ладонью на пылающий лоб. Лишь бы не чувствовать, как хочется, чтобы они прикасались снова. Он был лишь юнцом, разменявшим кровоточащую рану на подделку власти — и безнадёжно проигравшим. Мо Жань перестал присутствовать на занятиях Сюэ Мэна и Чу Ваньнина. Огрызался, пропускал уроки, пропадал на тусовках, дрался, напивался, в общем успешно конвертировал доверие семьи в бунт. Однажды в один из таких дней Мо Жань, не дойдя до дома, словил приход от таблеток, подкинутых (не бесплатно, конечно) ему Жун Цзю, завалился на мокрую холодную землю и осел возле забора. Спустя какое-то время он почувствовал, как кто-то опустился перед ним на корточки. — Мо Вэйюй, что ты здесь делаешь в такой холод? Мо Жань разлепил глаза и увидел расплывающееся в тумане лицо Чу Ваньнина. — Катись к чёрту, — еле ворочая языком проговорил он, отмахиваясь от навязчивого образа. А затем он почувствовал, как сильная крепкая рука схватила его за шкирку, как щенка, и потянула вверх. — Тебе надо домой. — Отвали, придурок, я никуда с тобой не пойду, — завопил Мо Жань. Но так как на ногах он еле стоял, а силы в руках Чу Ваньнина было, к его удивлению, много, он ничего не мог сделать. Он попытался отбиваться руками и ногами, но Чу Ваньнин уже волоком тащил его за воротник куртки в сторону дома. Сюэ Мэн открыл дверь и начал материть Мо Жаня, не замечая разгневанный взгляд Учителя. Чу Ваньнин, не обращая внимания на Сюэ Мэна, протащил отбивающегося Мо Жаня в ванную и врубил на полную холодный душ. Схватив того за волосы, он одним движением опрокинул Мо Жаня на колени и, не церемонясь, сунул голову под ледяной поток. Тот заорал, дёрнулся, забился, но Чу Ваньнин держал его за волосы так, как будто собирался любой ценой смыть всю дурь с него вместе с водой. — Блядь, Чу Ваньнин, какого хуя ты делаешь! — захлёбываясь холодной водой вопил Мо Жань. Он несколько раз пытался вырваться, но сильная рука Чу Ваньнина держала его под душем так крепко, что у него не было шансов. Чу Ваньнин держал его голову под потоком холодной воды, пока вопли Мо Жаня не перешли в тихие всхлипы. Тогда он отпустил его и бросил ему полотенце. — Вытирайся! — Чу Ваньнин, что тебе надо от меня? Почему ты вообще лезешь? — вновь заорал Мо Жань сидя на полу, а вокруг сразу натекла лужа холодной воды. Его потряхивало от жгучего холода, злости, стыда. Тошнило, он чувствовал, что ещё немного, и его вырвет прямо здесь на глазах Чу Ваньнина. Но в голове на удивление прояснилось. Чу Ваньнин взглянул на него и в тот же миг отвесил звонкую пощёчину. Голова дёрнулась в сторону, щёку обожгло: больно, обидно. Внутри что-то шевельнулось — совершенно идиотская и неправдоподобная мысль, что Чу Ваньнину не всё равно. — Ты глупый безответственный ребёнок. Ты решил, что все должны бегать за тобой, спасать тебя. — Чу Ваньнин раздражённо выдохнул через ноздри. — Но правда в том, Мо Жань, — взгляд Чу Ваньнина слегка смягчился, — что только ты сам можешь спасти себя. Не будь придурком. Повзрослей уже. — На этом он смерил Мо Жаня взглядом с примесью то ли жалости, то ли презрения, развернулся и, хлопнув дверью, вышел из ванной, оставив Мо Жаня наедине со своими мыслями и горящей от боли щекой. После этого случая Мо Жань и правда на какое-то время словно притих. Немного подтянул учёбу, стал более покладистым с домашними, но с Чу Ваньнином они с тех пор больше не обмолвились ни словом. Чу Ваньнин делал вид, что Мо Жаня не существует, а Мо Жань с радостью пестовал свои обиды и ненависть. Это молчание длилось до весны, которая вместе с цветущими яблонями привела их обоих в точку, откуда больше не было возврата.