Пепел и Золото

Bloodshot eyes took a poison potion

Sweet goodbye, think I'm overdosing

I swam so deep when I dive in

I drowned, can't speak but I like it

I feel complete in this silence

I'm alive now

I'm alive now

[DeathbyRomy — Crash]

Чёртовы яблони цвели этой весной. Душили, травили, пробирались в самое нутро. Они своими бесстыдными цветами от розового до белого лезли в лицо, раздражали. До боли, до какого-то ненормального ужаса в Мо Жане — красивые. Хотелось сжечь каждую из них, ободрать, оставив голые ветви, хотелось, чтобы ударили морозы, чтобы истребили каждый, каждый хрупкий цветок. Но он стоял под ней во дворе, лепестки падали ему на волосы, касались щёк, запах цветов заползал в ноздри, под рёбра, усаживался там и не мог исчезнуть. Мир вокруг — пьянящий, весенний, безграничный. С этим его бездонным лазурным небом, с этими радостно цветущими деревьями и кружащими вокруг них первыми, оттаявшими бабочками, с беспечными криками малышни на школьном дворе… всё оживало, распускалось, ласкало. А внутри у него разверзлась немая гниющая пропасть. В неё падали лепестки этой яблони и там оседали своим бесстыдно-розовым ковром. Он клал шарф рядом на подушку, смотрел на него по ночам в тусклом свете уличного фонаря. Шарф давно перестал им пахнуть, но из открытого окна с ветром полз холодный запах яблонь. Он не настолько обезумел, чтобы представлять себе на месте шарфа Чу Ваньнина, но достаточно, чтобы, протянув руку, нащупать тёмную пустоту вместо его волос, чтобы в грудине разверзлась словно ковшом вырытая яма, которую нечем было заполнить. Достаточно, чтобы разозлиться, сжать до побелевших костяшек этот проклятый шарф, глухо зарычав, уткнуться в него лицом и снова дать волю рукам. Находясь в этом иллюзорном существовании, которое перемежалось вспышками пьянства, беспорядочного секса с кем попало и наркотическим туманом — то немногое, что на короткое время дарило забвение, — он умудрился сдать выпускные экзамены. Причём сдать неплохо для человека, который в этот последний год за учёбу особенно и не брался. Потребность бунтовать и противопоставлять себя целому миру, телесный голод, который нечем было утолить, сколько бы партнёров он ни загнал в свою постель, презрение к себе и к Чу Ваньнину, какая-то неистребимая щенячья преданность ему одному, которую никак из себя не получалось выцарапать — этот коктейль плескался в нём, когда он, собираясь на выпускной, в десятый раз пытался завязать чёртов галстук. Закатный свет тёплыми косыми лучами поглаживал ковёр, где-то на кухне гремела посудой госпожа Ван, на полу в прихожей валялась одинокая перчатка. Мо Жань заглянул в зеркало, поправил чёлку, которая лезла на лицо. Под глазами пролегли заметные тени, щёки впали, привычный для его тела медовый загар уступал белизне. Из-под кожи просвечивались воспалённые сосуды, тахикардия нагоняла тошноту — остатки утреннего похмелья. Кожа на щеках и подбородке, раздражённая после бритья, саднила, на шее жёгся обруч воротника рубашки, и проклятый галстук никак не хотел завязываться. Послышались голоса со двора, Мо Жань напрягся, повернулся боком ко входу, дверь распахнулась, и в дом вошли Сюэ Чжэнъюн, который что-то рассказывал и громко жестикулировал, и Чу Ваньнин, который сдержанно улыбался, идя следом за ним. Мо Жань опустил голову, спрятал глаза, Чу Ваньнин небрежно мазнул по нему своими подсвеченными закатным солнцем зрачками. И на ярком тёплом свету эта тёмно-ореховая глубина с ярким золотым обручем лимба радужки… невыносимо как хотелось… Мо Жань тряхнул головой, усмехнулся, снова отвернулся и швырнул галстук на полку. В Сышэн тоже сегодня был выпускной, дядя должен был читать речь для выпорхнувших из его гнезда птенцов, а Чу Ваньнина подрядил следить за порядком после официальной части. Чу Ваньнин, судя по всему, в восторге не был, но терпеливо принял возложенные на него обязанности. — Жань-эр, попроси Чуцин помочь с галстуком, — весело бросил Чжэнъюн. — Наш Жань-эр будет самым красивым на выпускном, — дядя подмигнул Чу Ваньнину и засмеялся. Мо Жань стоял спиной к ним, но видел Чу Ваньнина в зеркале. Тот посмотрел на него, на мгновение они столкнулись взглядами, улыбка с его губ тут же слетела, он строго сдвинул брови, выражая своё недовольство то ли дядиными словами, то ли внешним видом Мо Жаня, то ли самим фактом его пребывания рядом — сколько ни перебирай, не узнаешь. Он сделал два шага по направлению к Мо Жаню, Мо Жань инстинктивно развернулся, и они оказались лицом к лицу. Почти. Мо Жань вымахал за этот год, и лоб Чу Ваньнина оказался как раз на уровне его губ. Он протянул руку за спину Мо Жаня, оказался невыносимо близко, и Мо Жань замер, боясь его спугнуть. Холодные пальцы скользнули по коже, когда Чу Ваньнин приподнял воротник его рубашки и перекинул галстук через шею. Мо Жань смотрел на его сосредоточенно сдвинутые брови, на губы, которые чуть-чуть приоткрывались, когда он затягивал узел. Тень от ресниц, которая мягкими штрихами легла ему на скулы. Его лоб был так невыносимо близок к губам, что можно было бы, обняв ладонями его щёки, прижаться сухим поцелуем, вдохнуть с макушки, с нагретых солнцем волос его запах. Изорвать в клочья всю безупречность и сдержанность, увидеть его растрёпанным, пылающим, узнать, какое на вкус его бесчестье, заставить эту проклятую яблоню цвести в его руках. Встать на колени, целовать его ладони, раствориться в солнечном золоте его глаз. Чу Ваньнин отстранился, поправил узел галстука, опустил воротничок, опустил ладони ему на грудь и так замер, не поднимая глаз. — Готово. Мо Жань не отвечал, почти не дышал, но глупое сердце предательски стучалось об эти ладони. Чу Ваньнин вдруг посмотрел на него, убрал руки, но, прежде чем отвернулся, слегка вдохнул, замер, и Мо Жань увидел в нём что-то похожее на тихую, совсем неуловимую печаль. Чу Ваньнин развернулся, Мо Жань чуть было не поймал его за руку, но пальцы скользнули по пустоте. — Пойдём, Чжэнъюн, а то опоздаем. Дядя кивнул, весело подмигнул Мо Жаню, и они вышли из дома. Вдруг в доме стало нестерпимо светло — это солнце, оказывается, всё это время спрятанное за пухлым с тёмно-синими подпалинами облаком, вновь выплыло из него и окатило светом всё вокруг, словно кто-то в небе отрегулировал освещение на максимум. Ветер опять прогнал по двору розовые лепестки, занёс запах цветов в открытое окно, Мо Жаня затошнило — галстук давил на шею. Тот вечер с самого начала пошёл не по плану. Девчонка, которую он пригласил, весь вечер вешалась на него — тёплая, мягкая, душистая, с накрашенными ресницами и взглядом, в котором билось восхищение, когда она смотрела на него своими большими блестящими оленьими глазами. Она была милой, неглупой, но до одури влюблённой. Она шептала ему что-то на ухо, смеялась, трогала рукав его пиджака, подцепляла молочным ноготком его палец, дышала в шею — влажно, сладко. Мо Жань молча позволял ей всё это проделывать, улыбался и кивал невпопад, вытирал шею от её неловких поцелуев, сжимал кулаки на коленях, а едва официальная часть закончилась, он, сославшись на головную боль, высвободил свой локоть и затерялся в толпе. Он протискивался сквозь толпу, мимо девочек в шуршащих платьях, мимо уже опьяневших парней. Несколько раз ему наступили острым каблучком на ногу, он выругался, но с упрямством ледокола продолжал разламывать толпу. Все вокруг обнимались, смеялись, танцевали, пели — копошились, как черви на облезлом вороньем трупе. Верили, что сегодняшняя ночь меняет всё, что завтра они проснутся другими. Наконец он вывалился в коридор, потом на лестницу, потом нашёл чёрный выход, которым пользовались только уборщицы, толкнул плечом железную дверь и оказался снаружи. Пахло свежескошенной травой, и где-то совсем близко горел окурок, а над головой разверзлось чёрное небо. Мо Жань прошёл вдоль стены, завернул за угол школы — там, в деревянной беседке, про которую учителя официально не знали, а неофициально делали вид, что не знают, сидели несколько человек. Он узнал Лэй Цзяна по голосу раньше, чем увидел, и двух его старших двоюродных братьев — Да Ху и Да Шань, которые выпустились два года назад и ни дня с того момента не работали. — О, явился, — Лэй Цзян протянул ему бутылку. — Думал, Айминь тебя не отпустит. — Отпустила. Первый же глоток дешёвого байцзю обжёг горло и осел сразу в желудке горячим комом. Мо Жань сделал ещё глоток, сел на шаткую скамейку и вытянул ноги. — Покурить дай. — Повежливее со старшими, — усмехнулся один из братьев из темноты и пнул его по ноге. Мо Жань промолчал, сделал ещё глоток байцзю. Лэй бросил ему пачку сигарет и зажигалку. Мо Жань вытащил сигарету, постучал фильтром по пачке, прикурил, прикрывая зажигалку двумя руками — ветерок тянул со двора, — на мгновение его лицо высветилось в темноте и сразу же скрылось снова. Он зажмурил один глаз и медленно выдохнул в темноту тонкой струйкой дым. — Я к нему обращался, — дёрнул головой в сторону Лэй Цзяна Мо Жань. — Дерзкий, — с усмешкой бросил тот, который пинал его по ноге. — Угу, — сказал Мо Жань и больше не смотрел на них. Какое-то время молчали. По стенам долбилась музыка из актового зала. Мо Жань сделал ещё глоток из бутылки, уже ощущая приятное покалывание в теле и лёгкость в голове. Лэй Цзян нервно крутил в руках телефон, не решаясь ни говорить, ни молчать, ёрзал и посматривал то на Мо Жаня, то на старших. — Слышь, — подал голос младший из братьев, коренастый Да Ху. Говорил он гнусаво из-за того, что в прошлом году ему сломали нос, и тот так и не сросся нормально. — Это ты тот самый, который на районе в прошлом месяце Сяо Пэну зуб выбил? Мо Жань затянулся, задержал дыхание, выпустил дым через нос. Посмотрел на тлеющий кончик сигареты, стряхнул пепел под ноги щелчком указательного пальца. — Выбил зуб — громко сказано. Он до меня шатался, я просто помог. Да Ху засмеялся и пихнул плечом старшего брата. — Сяо Пэн говорит, ты ему первым вломил, — вновь зацепился он за Мо Жаня. — Я. Мо Жань вдавил окурок в деревянный подлокотник скамейки — остался маленький обугленный кружок — и щелчком отправил его в темноту. Снова взял у Лэй Цзяна пачку, ударил по дну, выбивая вторую сигарету. Да Ху перестал улыбаться. Лэй Цзян нервно кашлянул и попытался глазами показать Мо Жаню, чтобы тот не нарывался. — Ты, значит, борзый. — Я, значит, устал от твоих ебанутых вопросов, — Мо Жань допил остаток из бутылки и поставил её на скамейку. — Открывай ещё. Лэй Цзян торопливо полез в пакет. Старший брат, молчавший до этого, Да Шань, наклонился вперёд, уперев локти в колени. — Слушай, студент. Ты в каком университете-то? — Ни в каком пока. — О. — Да Шань откинулся назад. — А собираешься? — Может. — А куда? Мо Жань взял у Лэй Цзяна свежую бутылку, отвинтил крышку, понюхал. — Зачем тебе? — Интересно просто. — Да Шань пожал плечами. — Умный, говорят. Вот и интересно, куда умные люди идут. — Умные люди, — Мо Жань отпил, — идут туда, куда хотят. Остальные — куда получится. — А ты хочешь куда? Мо Жань передал бутылку Лэй Цзяну и промолчал, продолжая безмятежно курить. — Слушай, студент, — снова начал Да Ху, и в голосе у него появилась омерзительная интонация, — а правда говорят, ты с каким-то учителем снюхался? Ходил к нему, чай типа пил. Лэй Цзян рядом замер. — Ну, говорят, — сказал Мо Жань ровно, так и не глядя на него. — И чего? Он тебя чему научил? — Галстук завязывать, — сказал Мо Жань и посмотрел на него в первый раз по-настоящему, прямо в глаза, снова выдохнув струйки дыма через нос. Да Ху засмеялся, не понимая шутки. — Серьёзно, галстук? Это че, ты к нему весь год поэтому таскался? — он наклонился вперёд. — Учитель-то молодой, красивый, неужели вы там практическими уроками не занимались? Мо Жань медленно встал, бросил окурок под ноги и затоптал. — Знаешь, — сказал он, — в тебе есть редкий талант — открывать рот и сразу становиться ещё тупее. Да Ху, достаточно повидавший этих борзых щенков, которые чуть что бегут за мамкину юбку, резко встал. Скамейка скрипнула. Мо Жань хрустнул костяшкой на пальце. Первый выпад Да Ху прошёл мимо, Мо Жань с ловкостью уклонился. Второй удар должен был прийтись аккурат по скуле, но пьяный Да Ху, едва достававший Мо Жаню до плеча, смазал, и кулак влетел в губу. Мо Жань сплюнул кровь и усмехнулся: — Видишь, я не всегда бью первым. Он моментально замахнулся и всадил правый кулак Да Ху под рёбра, выбивая из него воздух, а потом сразу левый опустил на кривую переносицу, ломая её второй раз с мерзким хрустящим звуком. Да Шань вскочил со скамейки, Лэй Цзян отпрыгнул в сторону и налетел на столбик беседки, споткнулся и осел в песок рядом. Да Шань ухватил Мо Жаня за пиджак и рванул на себя, ткань треснула по шву. Мо Жань поймал его за запястье, крутанул, опрокидывая на колени, тот взвыл от боли, боясь дёрнуться. — Тебе пиздец, щенок, — вопил Да Ху, кровь залила всё его лицо. — А ну стоять! — разнёсся по двору голос явно кого-то из учителей. Лэй Цзян и Да Ху моментально, оценив ситуацию, рванули в сторону через кусты и пролом в заборе. Мо Жань, тоже не желая оказаться пойманным, отпустил Да Шаня, пнул его ногой по колену и, стерев рукавом кровь с подбородка, ринулся через весь двор, наперерез линии света, мимо заставшего их учителя, который лишь успел крикнуть ему в спину какую-то угрозу и, кажется, узнал его. Мо Жань бежал и смеялся до тех пор, пока хватало дыхания, пока школа не оказалась далеко позади, а вокруг — тёмный переулок. Он согнулся, уперевшись ладонями в колени, и пытался отдышаться. Ощупал пиджак — рукав и боковой шов были разодраны, губа саднила, впрочем, разбита была не сильно. Он кое-как отряхнулся, сплюнул остатки крови и нащупал в кармане пачку сигарет, весело усмехнулся, вытащил зубами сигарету, прикурил и с удовольствием выдохнул дым, подняв голову к чёрному небу. Он шёл, шёл, шёл, не разбирая дороги. Тёплая майская ночь навязчиво пахла медовой липой, асфальтом, прогревшимся за день, — от него шёл осязаемый жар и шершаво согревал ступни даже через ботинки. Мимо мелькнул огонёк сигареты — в тёмном переулке лицо, даже очертания фигуры, было не разглядеть, только этот рыже-розовый огонёк, пролетевший в тёмном воздухе мимо, на мгновение раскалившийся добела и снова принявший своё мерно рыже-розовое сияние. А может, это был огонёк его собственной сигареты. Мимо пустых остановок, закрытых ларьков, вступая в полосы жёлтого света с роящимися в нём мошками и палевыми мотыльками, потом снова оказывался в темноте, и снова жёлтый круг света — и так до бесконечности, шаг за шагом, без цели и смысла на этой ночной дороге. Мир пьяно плыл то в одну сторону, то в другую, и когда он резко менял свою полярность, его слегка подташнивало. Периодически ноги забирали в сторону, но он упрямо возвращался в пунктирную линию света. То, что ноги привели его в Сышэн, его даже не удивило. Пёс, которого хозяин завозит в лес и выбрасывает там, всё равно находит дорогу домой — по запаху, по следу, по какому-то унизительному внутреннему компасу, который не спрашивает, хочешь ли ты возвращаться. Но вот он тут, скребётся в дверь, которую ему никто не откроет. Чу Ваньнин стоял, оперевшись спиной на стену чуть в стороне от парадного входа. Смотрел сквозь от тех, кто окружил его, — безразлично, равнодушно, расслабленно, опустив руки в карманы брюк. Вся та же его выверенная надменность и безупречная одежда. Но не это сейчас было главное. Мо Жань сразу узнал тех, кто стоял рядом с ним. Братья Да часто таскались за ними на подхвате и выполняли мелкую работу: стояли на точках, передавали товар, иногда выбивали мелкие долги из таких же, как они сами. Мечтали подняться. Лэй Цзян частенько любил говорить, что, как только выпустится, братья тоже возьмут его на «работу». Туда же звал и Мо Жаня. Работа нехитрая, умение думать там не требовалось. Требовалось умение делать, что говорят, и не выёбываться, идти куда скажут, не спускать товар мимо кассы, вовремя возвращать долги и сдохнуть в грязной подворотне, не дожив до тридцати, желательно успев сбыть товар. Потому что, окажись иначе, твоя семья быстро окажется в должниках. И вот эти вот трое как раз и занимались тем, чтобы полиция, обнаружив труп очередного мальчишки на улице, не успела забрать товар себе. Старший из них — широкий, лет тридцати, с короткой стрижкой ёжиком и косым шрамом через весь подбородок — стоял в стороне и курил. Двое других, помоложе, встали по обе стороны от Чу Ваньнина. Один протянул руку, коснулся его волос. — Пойдём с нами. Скучно тут одному. Старший, что стоял в стороне, презрительно сплюнул. — Сдался тебе этот педик. — Да ладно, — ухмыльнулся тот, что держал Чу Ваньнина за волосы, не оборачиваясь, — красивый же. Иногда можно. — Иногда можно — это когда бабы нет, — старший затянулся, выдохнул. — А бабы у тебя нет, потому что ты педик. — Чё, завидуешь? Старший не ответил, только брезгливо поморщился. Чу Ваньнин смотрел прямо, между двумя мужчинами, окружившими его. Увидел Мо Жаня сразу, как тот подошёл. Нахмурился, перенёс вес на правую ногу, напряг плечи, готовый для рывка, медленно достал правую руку из кармана брюк, сжал челюсть, но взгляд его остался таким же безмятежным. Но Мо Жань этого всего не видел и не слышал. Он видел только руку, что прикоснулась к волосам Чу Ваньнина. Адреналин ударил в виски — бей или беги, — и он рванул к нему. Чу Ваньнин резко нырнул вниз, ударил ребром ладони одному по колену, выбивая из него равновесие, в этот же момент подлетевший Мо Жань врезался плечом во второго и впечатал его в стену своим весом. Как только тот, кого сбил Чу Ваньнин, дрогнул от неожиданности и начал терять равновесие, Чу Ваньнин выпрямился, положил руку ему на затылок и вбил колено ему под рёбра. Тот засипел и повалился на колени. Тем временем противник Мо Жаня сразу же схватил его за плечо, но Мо Жань, обхватив его руками за шею, дёрнул на себя и ударил лбом в переносицу. Паршивый приём: противник хоть и взвыл от боли — Мо Жань явно сломал ему нос, — у самого Мо Жаня потемнело в глазах, и сверху начала капать тёплая кровь — бровь была рассечена. Он тряхнул головой, уши заложило, услышал сзади шаги, обернулся и тут же получил удар снова по губе. Кровь сразу же заполнила рот, он рассмеялся и облизнулся. Один глаз практически не видел, потому что кровь залила половину лица. Он замахнулся, но не успел ударить: тот, что был перед ним, резко ушёл вниз из-за того, что Чу Ваньнин рванул его на себя за капюшон. Это был старший из троих. Силы и сноровки в нём точно было больше, чем у двух других, но Чу Ваньнин на силу и не рассчитывал: он поднырнул ему под руку и резко потянул вперёд, перекидывая через себя. Мужчина сориентировался, схватил Чу Ваньнина за пиджак. Чу Ваньнин не стал сопротивляться и позволил противнику утянуть себя на землю. Они упали, противник оказался сверху, замахнулся, но Чу Ваньнин успел ударить его снизу кулаком в челюсть. Он клацнул зубами, теряя концентрацию, и Чу Ваньнин сразу же приподнялся, обхватил рукой его за шею и прижал к земле, надавил коленом на горло, лишая возможности дышать, и опустил кулак ему на лицо. Чу Ваньнин встал, отряхнул колени и оценил обстановку. Двое осели у стены, третий лежал у его ног. Мо Жань стоял, согнувшись, ощупывая рёбра и тяжело дыша. — Ты идиот. Я бы сам справился. — Рад за тебя, — рассмеялся Мо Жань, сплёвывая кровь. — Пошли. Промоем. Чу Ваньнин обошёл здание школы с торца и открыл своим ключом дверь. Мо Жань, прихрамывая, следовал за ним. На голову сразу же навалились глухие биты доносящейся с другого крыла музыки. — Проходи. — Чу Ваньнин открыл дверь в туалет и слегка подтолкнул Мо Жаня в плечо. Вошёл внутрь, прикрыл дверь и направился к противоположной стене, где висела аптечка, разблокировал её магнитным ключом, достал антисептик и салфетки. Мо Жань умылся, наблюдая, как кровь постепенно разбавляется водой и утекает в сливное отверстие. Он сбросил пиджак, вытащил рубашку из брюк, обтёр ей лицо и расстегнул, чтобы ощупать рёбра. — Повернись. Мо Жань обернулся, и холодная рука Чу Ваньнина сразу нырнула под рубашку. Пальцы прижались к воспалённой коже и надавили. — Ай! Больно вообще-то. — Жить будешь, — резюмировал Чу Ваньнин после беглого осмотра. — Застегнись. Чу Ваньнин смочил салфетку антисептиком и прижал к рассечённой брови. Мо Жань зажмурился и зашипел. — Сиди ровно. — Любите приказывать? — усмехнулся Мо Жань, и усмешка расплатилась с ним тупой болью в челюсти и голове. — Не люблю, когда меня не слушаются, — ровно ответил Чу Ваньнин, не глядя ему в глаза. Он сосредоточенно обрабатывал рану на брови, когда закончил с ней, прижал ещё одну салфетку к губе. — Дома лёд хотя бы приложи. — он слегка ощупал челюсть с обеих сторон и покачал головой, в остальном же оставался равнодушным. — Почему вы такой спокойный всегда? — Потому что лишняя эмоциональность приводит к ошибкам и разбитым губам. — Чу Ваньнин наконец поднял на него свой взгляд. — По-моему, лучше чувствовать хоть что-то, чем быть как вы. — По-твоему, я ничего не чувствую? — невесело усмехнулся Чу Ваньнин. — Это вы мне скажите. Чу Ваньнин вздохнул и отложил салфетки. — Мо Жань, я понимаю, тебе кажется, что весь мир против тебя, — он помолчал и сочувственно посмотрел на него. — Но это не так. Просто ты сам ещё не знаешь, чего хочешь. — Знаю. — Мо Жань… — Знаю, — упрямо повторил Мо Жань. — Ваньнин. — он схватил Чу Ваньнина за руку, тот не успел среагировать, дёрнул её на себя, но она уже оказалась зажата в тисках горячей ладони. — Отпусти. — Нет. — Мо Жань ощутил, как схлынувшая было злость вновь затапливает его с головой. Он перехватил руку Чу Ваньнина под локоть, рывком потянул на себя, развернул его, прижал к раковине, потянул за волосы, обнажая шею, и, не думая ни о последствиях, ни о том, что сделает ему больно, с силой впился зубами в шею. Запах его кожи, вкус его тела, трепет сердца — его сердца, забившегося у Мо Жаня под губами. Он всхлипнул, чувствуя себя словно провалился под лёд. Чу Ваньнин рванулся в сторону, но Мо Жань только крепче прижал его своим телом. Он слепо нашёл его губы и впился в него пьяным, жестоким поцелуем. Они стукнулись зубами, вкус поцелуя сразу стал солёным от крови, Мо Жань смял его губы, впиваясь всё сильнее, проламывая стену его безразличия, всё глубже погружаясь под лёд, в холодную воду. Чу Ваньнин сдавленно и часто задышал, кончик его языка коснулся языка Мо Жаня, губы дрогнули, он снова безуспешно попытался вырваться. Приоткрыл губы, словно впуская Мо Жаня, но вместо этого прикусил его разбитую губу и с силой ударил носком ботинка ему по голени. Мо Жань взвыл от боли и отпрянул. — Убирайся вон! — прохрипел Чу Ваньнин. — Вон! Чтобы я больше никогда не видел тебя. Мо Жань рассмеялся пустым злым смехом и больно схватил Чу Ваньнина за челюсть. — Катись к чёрту, Чу Ваньнин! — выплюнул он. — Будь ты проклят. Ты и твоя хвалёная сдержанность. Только я знаю, какой ты. — он толкнул его, взглянул в его глаза напоследок и покинул туалет, хлопнув дверью.

***

Он плохо помнил, как растворился остаток ночи. В алкогольном мареве, в тумане, который благостно застилал разум в порочной агонии эскапизма, избавляя его от того, что горело внутри и снаружи. Горели губы — от двух ударов, от поцелуя и от слов, что он сказал. Но было уже плевать. Мо Жань с силой разлепил глаза. Свет хрустальной полосой пробивался сквозь щель в шторе, бил прямо в зрачок и резал, как стекло. Он застонал, прикрывая лицо рукой, но от этого только сильнее загудело в висках. Во рту всё пересохло, и на языке распадался мерзкий землистый вкус, словно он спал с куском ваты, пропитанным кровью и грязью. К горлу подступала тошнота. Он попытался приподняться и тут же ощутил чужое тёплое тело сбоку. Рядом на животе спала Жун Цзю — обнажённая, с рассыпавшимися по подушке волосами и затушенной сигаретой в руке. По другую сторону — парень, которого он не знал. Он тихо посапывал, свернувшись калачиком. В комнате воняло дешёвым табаком, потом, алкоголем и сладкими духами. Он сел. Комната закружилась, он замер, попытался отдышаться и произвести мысленную ревизию телесного ущерба. Всё тело ломило так, словно всю ночь его били, и это было недалеко от истины. Спина ныла, при каждом вдохе рёбра отзывались острой болью. Губа опухла до такой степени, что почти не двигалась. Кожа на губах высохла, потрескалась и слиплась от крови. Он разорвал губы, челюсть прошило острой болью. Кислая волна желчи пронеслась по пищеводу, его затошнило ещё сильнее. Воспоминания потихоньку начинали всплывать дохлой рыбой на поверхность. Он поднялся, шатаясь. На полу валялась его измятая рубашка с отпечатком помады на воротнике. Он отвернулся. Побрёл в ванную, тихо прикрыв дверь, чтобы никого не разбудить. Хотя на самом деле — потому что не хотел смотреть в глаза никому, а особенно себе. В зеркале, избегая взгляда с самим собой, осмотрел своё бледное осунувшееся лицо: разбитая губа, тени под глазами, красная полоса на шее — от укуса или от чьих-то ногтей, фиолетовая ссадина под скулой. Глаза мутные, пустые. Теперь повзрослел? Он зачерпнул горсть воды и умылся. Сплюнул сгустки крови в раковину. Холодная вода не освежала и не очищала. Понял, что не сможет сдержаться, рванулся к унитазу, согнулся пополам, и его вырвало. Рвало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось, пока кто-то безжалостный внутри не скрутил его внутренности в тугой узел. Слёзы непроизвольно текли из глаз. Губы очень сильно болели. Он сел на пол, обхватил колени руками, уткнулся лицом между них и просто сидел. Его трясло от похмелья, от холода. Но он старался ни о чём не думать.

***

Убедив себя, что после драки с четвертью районной банды лучше вообще из дома не высовываться, больше недели он провёл, не вылезая из комнаты. Спускался лишь изредка, чтобы перехватить на кухне пачку крекеров. Шарф всё так же лежал под матрасом, но доставать его теперь не осталось сил. Он сидел у окна, смотрел, как ветер разносил по двору розовые цветы. Он зажмурился. На языке был вкус его тела, а в памяти — лепестки этих розовых цветов на его скулах. Он протянул руку в открытое окно. Он ведь хотел бросить к его ногам весь мир, но теперь Мо Жань понимал, как наивны и глупы были его фантазии. На ветку яблони села сорока, и под её весом ветка просела. Сорока взмахнула крыльями и аккуратно переползла ближе к стволу, где ветка была потолще. Она тёрлась клювиком о дерево, чистила пёрышки, вспархивала, когда ветер качал яблоню и её заодно. Мо Жань наблюдал за ней до тех пор, пока сильный порыв ветра не согнал её наконец с яблони и не закружил цветы вихрем по двору. Он вдруг вспомнил снежинки в его волосах и как хотелось их смахнуть. И как хотелось видеть в его волосах не только снег, но и эти цветы. Так не должно всё закончиться. Мо Жань спустился в сад, сорвал несколько веток, на которых ещё оставались бутоны, и спустя несколько минут уже шёл к его дому. Не знал, что будет говорить, но знал, что он простит. Его терпеливый учитель простит его. На какое-то время остановился перед дверью, пытаясь выровнять рвущееся из горла дыхание, а затем позвонил. Никто не открыл. Он позвонил ещё несколько раз, постучал, позвал его, но никто не открыл и не вышел. Он обошёл дом со всех сторон. Окна были задёрнуты шторами, двери закрыты. Мо Жань положил цветы на порог перед дверью и постоял ещё какое-то время, но к нему так никто и не вышел. Дома он спросил Сюэ Чжэнъюна: — Дядя, учитель Чу уехал в отпуск? — Ты разве не в курсе, Жань-эр? — удивился Сюэ. — Он на прошлой неделе уволился из Сышэн и уехал. Ему предложили должность руководителя проекта в Пекинском университете. — Он… он ничего не передавал мне? — уточнил Мо Жань. — Нет, Жань-эр. Вообще, он должен был уехать ещё месяц назад, но решил довести класс до выпуска. Да ты не переживай, — спохватился дядя, заметив потерянный вид Мо Жаня, — он остался в Пекине, увидитесь ещё, — добродушно усмехнулся дядя. — Надеюсь, что нет… — пробормотал Мо Жань, поднимаясь в комнату. Так тихо, чтобы никто не услышал. Так тихо, чтобы даже самому не слышать. Мо Жань периодически в течение лета проходил мимо дома Чу Ваньнина в надежде, что он всё-таки каким-то образом увидит эти цветы и заберёт. Но цветы завяли. Опали на крыльцо, лепестки завалились в щели между досками и пропали в земле. Потом завяли и листья, потемнели, свернулись под солнцем. В самом конце лета остались лишь сухие ветки. Под осенними дождями они высохли и почернели. Но никто их не трогал. А зимой кто-то въехал. Ветки с порога убрали, не узнав, откуда они. В доме зажглась новая жизнь. Во дворе — жёлтое ведёрко для песка, красный велосипед, который исчез со двора, едва выпал снег. Вытоптанные дорожки в снегу и гирлянды на окнах. И Мо Жань понял, что ему пора уезжать отсюда. Жить свою нелепую взрослую, никому не нужную жизнь. Нести за собой ворох пустых ошибок и невысказанных слов. Детство закончилось, как и полагается: разбитым сердцем и истлевшими мечтами.