Пепел и Золото

You know

What's to be said,

It's said out loud

But never said.

[The xx — Together]

Мо Жань проснулся, когда машина плавно сбросила скорость. Он медленно открыл глаза, приводя сознание в порядок. Тело от долгого нахождения в одной позе слушалось плохо, руки — чрезмерно длинные и неуклюжие сейчас — затекли; щека онемела. Холодный свет проезжающей мимо фуры резанул по глазам, но тут же исчез, снова погружая салон в темноту. Машину слегка качнуло. Дефлектор, повёрнутый в его сторону, обдувал лицо сухим горячим воздухом, отчего губы высохли и потрескались. Мо Жань облизал их и сонно потянулся. — Сколько времени? — после сна его голос был немного хрипловат, в горле пересохло, и он потянулся за водой. — Почти девять. Мо Жань зевнул, сделал глоток воды из бутылки, перекрыл дефлектор и слегка приоткрыл окно. В салон сразу же проник ледяной воздух вместе с шумом. Он взял в руки телефон. — Сети почти нет. — Мы недалеко от Линьи. — тихо отозвался Чу Ваньнин. Телефон почти сел, карта грузилась плохо. Холодный свет встречных фар вспыхивал в салоне и подсвечивал уставший профиль Чу Ваньнина. — Если свернуть через четыре километра, там где-то должна быть гостиница. — Мо Жань продолжил читать описание. — О, тут пишут, что при гостинице есть онсэн. — Честно говоря, после восьми часов в дороге всё, что я хочу — это просто заснуть на любой горизонтальной поверхности. — проворчал Чу Ваньнин и сбавил скорость, приглядываясь к дорожным указателям. Спустя несколько минут он молча свернул с трассы вслед за тусклой синей табличкой, и широкая дорога почти сразу сменилась узкой грунтовкой, петляющей вокруг холмов и темнеющих на фоне ночи деревьев. Свет фар время от времени выхватывал выбоины на дороге и будил низко свисающие кроны убаюканных туманом деревьев. Телефон Мо Жаня печально пиликнул и выключился. Он вздохнул и прижался виском к холодному стеклу. Проехав примерно километр по петляющей поворотами дорожке, они въехали в небольшие ворота, под колёсами громко захрустел гравий. Мо Жань попытался прочитать над воротами надпись, но не смог разобрать в темноте. Они остановились на небольшой парковке, рядом с двумя другими машинами, укрытыми плёнкой влаги. Впереди стояло одноэтажное деревянное строение с внутренним двориком и крытыми деревянными галереями по периметру. Гостиница явно была построена относительно недавно, но на традиционный манер. Во внутренний дворик вела каменная, усыпанная бисером дождя дорожка с высаженной и аккуратно подстриженной по краям самшитовой изгородью. По обоим бокам от ворот во внутренний дворик висели на цепочках бумажные фонари, и Мо Жань, проходя мимо, провёл пальцем по одной цепочке, собирая капли воды. Фонарь от его прикосновения качнулся и замерцал неровным светом, отбрасывая тёплые блики на дерево и мокрый камень под ногами. Во внутреннем дворике по правую руку от входа горел свет в небольшом помещении, где находилось нечто похожее на стойку регистрации. В центре двора был небольшой карповый пруд и две высокие сосны, вокруг которых, судя по всему, этот дом и был построен. Двери комнат выходили прямо во двор. Вся гостиница напоминала маленькую загородную резиденцию уездного чиновника эпохи Цзинь. Деревянные балки под крышей на современный лад были оплетены жёлтыми электрическими гирляндами, где-то в глубине работал телевизор — создавалось странное ощущение, словно ты попал в другую эпоху, но где-то рядом остался открытым портал в современность. Со стороны пруда донёсся плеск, подул небольшой ветер, где-то в отдалении застучал бамбук. Ветер принёс запах хвои и тёплого пара. Гэшаньмэнь справа от них приоткрылась, и оттуда вышла пожилая женщина в тёплом стёганом халате, выставив перед собой жёлтый бумажный фонарик, свисающий с тонкой палочки. Судя по равномерному свечению, фонарик явно был на батарейках, прикидываясь своим традиционным собратом, и Мо Жань снова усмехнулся несостыковке реальностей. — Нюйши, у вас есть свободные номера? — обратился к женщине Мо Жань. Женщина сперва прищурилась подслеповатыми глазами, разглядывая их, а потом улыбнулась. — Проходите, проходите, молодые люди. В это время года гостей мало. — она развернулась и помахала им рукой, приглашая войти. Внутри пахло древесиной, чаем из хризантемы и дымом благовоний. В углу тихо бубнило радио. Женщина зашла за стойку, нацепила на нос очки и посмотрела на гостей. — Вам одну комнату? — Две. — мгновенно ответил Чу Ваньнин. — Перегородки между комнатами тонкие, вам рядом или лучше подальше? — Это неважно. — коротко бросил Чу Ваньнин и отвернулся, разглядывая стоящий в углу фикус. — Если можно, то что-то уединённое. — вмешался Мо Жань и лучезарно улыбнулся. — Тогда возьмите две южные комнаты. Они небольшие, но у каждой есть выход на террасу, и можно прямо оттуда пройти к источнику. — Она что-то вписала в небольшую потрёпанную тетрадку и выдала два ключа с деревянными табличками, на которых поблекшей тушью были выведены номера. — В комнатах нет горячей воды, но купальни открыты круглосуточно. Мо Жань взял ключи и поблагодарил хозяйку. Протянул один ключ Чу Ваньнину, и что-то вспомнив, обернулся к женщине: — Простите, нюйши, а я могу воспользоваться кухней? — Хотите что-то приготовить? — Да, если поделитесь продуктами, я заплачу. — К вечеру уже не ахти что осталось, — улыбнулась хозяйка, — но там был говяжий бульон, свежие овощи и возможно несколько вонтонов с бамбуком. Берите, что понравится. — она указала на дверь в конце коридора за спиной. — Кухня там, можете пользоваться, даже если меня тут не будет. — Спасибо. — Мо Жань поклонился и направился прочь. Чу Ваньнин уже отправился искать номер и почти сразу исчез в темноте двора. — Учитель, подождите меня. — он настиг его в несколько шагов. — Хотите искупаться? — Я хочу спать. — После источника вы расслабитесь, и ночь пройдёт незаметно. — мечтательно протянул Мо Жань и остановился у двери. — Это, кажется, ваша. — он указал на дверь, опустил глаза и переступил с ноги на ногу. — Пообещайте подумать насчёт источника. А я приготовлю вам… то есть, нам ужин. Чу Ваньнин колебался между тем, чтобы молча захлопнуть дверь комнаты перед носом Мо Жаня и не показываться оттуда до самого утра, и тем, чтобы послать его прямо сейчас ко всем чертям. Но этот паршивец был по-прежнему таким же доставучим, как и десять лет назад, поэтому Чу Ваньнин всё же смягчился и медленно выдохнул. — Хорошо. А теперь пропусти меня. — он протиснулся между дверью и Мо Жанем и захлопнул дверь перед его лицом. Мо Жань покачал головой и открыл дверь соседней комнаты. Внутри помещение оказалось на удивление тёплым — в углу равномерно гудел электрический обогреватель. Мо Жань щёлкнул выключателем, и комната озарилась мягким жёлтым светом от маленькой лампочки под потолком. Свет бережно ложился на стены, обшитые тёмным деревом, и цеплялся за рейки узорчатой ширмы. Обстановка в тут была по-деревенски простой, но аккуратной: широкая кровать у стены, тёмный лакированный столик рядом, два низких пуфа выгоревшего зелёного цвета, старый платяной шкаф с потёртыми медными ручками, плетёный соломенный коврик на полу, а на стене висел свиток с размытым тушью горным пейзажем, под ним на полке стояла керамическая курильница в виде маленького журавля. Благовония в ней давно прогорели, но в комнате всё равно висел запах сухой полыни. Горький запах травы, смешавшись с влажным октябрьским воздухом, как нельзя лучше напоминал о свершившемся лете и осенних холодах. Мо Жань бросил свой рюкзак и медленно опустился на кровать. Не считая тех часов, что удалось поспать в машине, он толком не спал уже больше суток. Тело гудело глухой усталостью, но спать всё равно не хотелось. Он провёл ладонь по затылку и стянул резинку с волос. Кое-как подстриженные пряди сразу же упали на лицо. Он тряхнул головой, встал и подошёл к окну, отодвинул деревянную створку, обтянутую полупрозрачной рисовой бумагой. Она тихо скрипнула, и с улицы потянуло влажным холодом. Окно выходило на небольшую неухоженную лужайку, заросшую мокрой травой. Дальше начинался бамбуковый лес. Тонкие стебли покачивались на ветру и сухо постукивали друг о друга, будто кто-то перебирал деревянные трубочки. Сквозь тёмные заросли просвечивал рассеянный в ночи тёмно-оранжевый свет, а над землёй едва заметно клубился беловатый пар от источников. Рядом с окном была раздвижная дверь, ведущая на небольшую деревянную террасу. Такая же терраса была и у соседней комнаты, но сами они были разделены деревянными перилами. Мо Жань отошёл от окна, скинул куртку и толстовку и в одной футболке снова вышел в пустую галерею. Половицы тихо поскрипывали под ногами, пока он шёл сквозь темноту на маячивший в другом конце двора огонёк. Где-то в глубине гостиницы всё ещё бубнило радио или телевизор. На кухне горел яркий белый свет, резко выбивавшийся из уютного полумрака гостиницы. Маленькое помещение оказалось почти пустым: старый холодильник у стены, газовая плита, металлические полки с посудой, стол и огромная кастрюля, в которой на слабом огне ещё булькал оставшийся после ужина говяжий бульон, и аромат его с щекотными нотками аниса невидимыми завитками клубился по помещению, столь неуютному, сколь тёплым было всё остальное в этой провинциальной гостинице. Мо Жань заглянул под крышку кастрюли, чтобы оценить его — тёплый, наваристый, насыщенно золотого цвета с полупрозрачными капельками жира на поверхности. В плетёной корзинке в углу горкой были свалены свежие овощи, и он выловил оттуда пару розеток бок-чой с нежными молодыми листьями и несколько перьев зелёного лука. Черешки капусты четвертовал, а лук мелко нашинковал. Он перелил немного бульона в отдельную кастрюльку, поставил на огонь, сразу добавил туда пару ложек кунжутного масла, пару ложек соевого соуса и совсем немного имбиря. Прогрел и опустил черешки капусты — тонкие молодые листья сразу же свернулись и потемнели. Хозяйка и правда оставила немного морщинистых вонтонов, аккуратно сложенных на подносе под плёнкой. Он переложил вонтоны в кастрюлю, выключил огонь, проверил бульон на вкус и посыпал сверху мелкими колечками зелёного лука. На полке нашлась металлическая термокастрюля с отколовшейся на ручках эмалью. Он перелил суп туда, прикрыл крышкой, обернул полотенцем и поставил недалеко от плиты. Влажный ароматный пар заполнял кухню и оседал на лице. В приоткрытые оконные ставни проникал ветерок и, задевая решётки, покачивал их, поэтому те периодически бились с глухим стуком о стену. Чу Ваньнин был прав: по всем законам вероятности, они не должны были больше встретиться. Но Мо Жань стоял, оперевшись руками на столешницу, и смотрел на укутанную хлопковым полотенцем кастрюлю, и думал, что вопреки ли, или же по чьему-то недоразумению, но он тут: готовит Чу Ваньнину суп, помня как тот брезгливо выковыривает кинзу из каждого блюда, жмурится от горячего и сладкого чая — довольно, и недовольно — от одного вида острой еды. Мо Жань, наверное, выбрал самое неподходящее время для своей эмоциональной стабильности, но впервые за долгое время ему было спокойно, даже несмотря на то, что тоска, похожая на нежность, скручивалась время от времени под рёбрами. Мо Жань устало потёр лицо ладонями, выключил на кухне свет и вышел обратно во двор. Туман между павильонами стал гуще, жёлтые фонари расплывались в нём мягкими кругами света, а мокрые доски галереи поблёскивали так, будто их покрыли тонким слоем масла. Мо Жань задержался, стоя под навесом, и поднял голову. Между балок виднелся крошечный кусок тёмного неба — на удивление чистого от облаков, выстиранного, а по краям захлёбывающегося крупицами звёзд. Дождя больше не было, но воздух всё ещё оставался сырым и холодным, и после уютного тепла кухни футболка неприятно липла к спине. За стеной в соседней комнате теперь стояла тишина. Наверное, Чу Ваньнин всё-таки ушёл в купальни. Мо Жань надеялся, что Чу Ваньнина не сморил сон, потому что он рассчитывал искупаться и принести ему ужин. Он снял футболку через голову и аккуратно повесил в шкаф. В маленькой ванной, облицованной глиняной плиткой с выкрашенными вручную в вермилион ромбами, он быстро умылся холодной водой, провёл мокрой ладонью по шее и затылку, отгоняя липкую усталость. Серое с облупленной по краям амальгамой зеркало отражало его собственное лицо, смотреть на которое он избегал. На железном крючке в ванной висело двухслойное паофу тёмно-серого цвета. Мо Жань сперва подумал раздеться донага, но вовремя остановил себя, решив, что может оказаться в купальне не один, поэтому надел халат поверх белья, прихватил полотенце и вышел из номера. Тропинка, сразу за бамбуковой рощей, ведущая к природному бассейну была густо усажена кустами: по всей видимости жасмином и жимолостью. Мимоходом Мо Жань подумал, что хорошо бы побывать здесь весной, когда свежий цветочный аромат окутает это место. Дорожка вела вниз по небольшому склону между влажных кустов и низких сосен. Чем ближе Мо Жань подходил, тем теплее становился воздух. Сквозь туман уже пробивался тусклый янтарный свет фонарей, а вместе с ним доносился тихий звук воды. У входа под навесом стояла деревянная полка для одежды и несколько пар резиновых тапок. Мо Жань машинально отметил, что чужой обуви здесь нет — значит, Чу Ваньнин остался у себя. Он сдвинул деревянную створку, ведущую к воде, и пар сразу окутал лицо влажным теплом. Купальня оказалась просторнее, чем он ожидал. Каменный пруд с молочно-белой водой, окружённый ленивым густым паром, с одной стороны был прикрыт от посторонних глаз чёрными гладкими валунами, уходящими прямо в воду, и бамбуковыми зарослями, а с другой — надстроенным крытым павильоном. Вокруг без какого-либо принципа были раскиданы фонарики, свет которых отражался в воде. Звёзды проглядывали сквозь крону нависающего с правого края пруда платана, а тишину рассеивало потрескивание фонарных свечей да шорох птиц, прыгающих по веткам уже безлиственного жасмина. Пар в купальне стоял плотный, почти осязаемый. Мо Вэйюй довольно выдохнул, снял халат, бельё и медленно погрузился в воду, довольно постанывая от сковывающего и сразу расслабляющего мышцы жара. Он отплыл на противоположную сторону, где было поглубже, и лениво откинул голову назад, наслаждаясь мерно разливающимся по телу влажным теплом. Он даже не сразу заметил, что Чу Ваньнин подошёл. Лишь уловив в плотном тумане лёгкое движение, Мо Жань попытался рукой разогнать пар, и тогда увидел его. Он был одет в лёгкий белый халат, и Мо Жань невольно удивился, как он в нём не замёрз, пока шёл сюда. Халат был туго, почти под самую шею завязан, но всё равно оставлял открытыми выемки ключиц и выше. Пар окутывал Чу Ваньнина, бережно прятал от слишком бесцеремонного — Мо Жань это знал, и не мог ничего поделать — взгляда. В горячем пару Чу Ваньнин казался непривычно мягким, почти сонным. Его чёрные длинные волосы были собраны в небрежный высокий пучок, несколько влажных прядей выпали из него и касались шеи. Чу Ваньнин снял тапочки и сделал два неуверенных шага к краю пруда. Недоверчиво оглядел воду, нахмурился и вытянул ногу, коснулся пальцами поверхности воды и тут же одёрнул её. Нахмурился ещё сильнее, поднял взгляд и только теперь заметил Мо Жаня, который вжался в противоположный край купальни. Мо Вэйюй, не ожидавший, что столкнётся с сердитым взглядом, резко отвернулся и принял беззаботный вид. Ступня со слегка порозовевшими пальчиками вновь коснулась воды, уже более уверенно. Молочная косточка на лодыжке погрузилась в воду. Если обхватить ладонью эту ступню, склониться и накрыть выступающую косточку губами, задержаться так, закрыть глаза… можно почувствовать, как его дыхание учащается, становится тяжёлым, хрипловатым. А если поднять глаза наверх, можно увидеть этот его растерянный и одновременно сердитый взгляд... Мо Жань мотнул головой, отгоняя пленительную фантазию, и нырнул под воду. Когда он вынырнул на поверхность, Чу Ваньнин уже сидел на противоположном краю бассейна с закрытыми глазами и явно наслаждался теплом. Халат, что был на нём, небрежно валялся на краю купальни, одним краем свесившись в воду. Мо Вэйюй всё-таки полез в воду голым, не рассчитывая, что окажется тут не один. И теперь это становилось чертовски серьёзной проблемой. Он бы с радостью сбежал из купальни. Подальше от влажного тела, по которому крупными каплями будет стекать вода: по волосам, на поясницу, порозовевшую кожу ягодиц и ниже — в тёплые заветные выемки и ложбинки. Чем дольше Мо Жань перебирал в голове свой инвентарный список неуместных фантазий, тем сильнее становилось его возбуждение, и с каждым движением, с каждой горячей волной воды облизывало нестерпимым, жгучим и до невозможности желанным огнём от самого пупка до внутренней стороны бёдер. «Ебливая тупая кобелина» — говорил ему Сюэ Мэн и был прав. Чу Ваньнин заметил его неловкие копошения на другом краю пруда и едва заметно поднял бровь, но в итоге промолчал, равнодушно скользнув взглядом. Вновь прикрыл глаза и глубоко вздохнул, позволив себе полностью расслабиться после долгого дня в машине. Пальцы на ногах приятно покалывало, лёгкие волны плескались и омывали грудь. Бамбуковая рощица умиротворяюще постукивала, кое-где стрекотали запоздавшие с лета сверчки. Несколько крупных капель воды скатились по шее, защекотали, и он провёл ладонью, стряхивая их. Вздохнул, лениво потянулся и перевернулся, облокотившись руками на камни у края. Камни были горячие, плечи приятно обдувал ветерок, едва проникающий сквозь завесу пара. Он вытянул руки и положил сверху голову. — Пиздец... — вслух выдохнул Мо Жань, когда увидел, как Чу Ваньнин с холодной ленцой потянулся и развернулся спиной к нему. Он — идиот по призванию — наивно полагал, что любовь его стала сродни сюэмэновской — на взгляд Мо Жаня попахивающей одержимостью, но в основном платонической, — но на деле оказалось, что за эти восемь лет он никуда не сдвинулся от того семнадцатилетнего пацана, который дрочил на шарф Учителя. Его любовь, которую он себе возомнил, оставалась такой же безобразной: совсем не возвышенной, а заурядно телесной. Но раньше у него был способ сбежать от этого желания, раньше у него был простой способ вываляться в грязи, чтобы сама мысль о Чу Ваньнине казалась чудовищной. Теперь же он оказался один на один с разрывающей его потребностью прямо сейчас схватить Чу Ваньнина за шею, вытащить его из воды и наконец перестать притворяться, что способен хотеть его как-то иначе. Мо Жань отвернулся, перед ним была каменная стена, он уткнулся лбом в неё и едва не плача выдохнул. Закрыл глаза и старался не думать о Чу Ваньнине, несколько раз ударившись лбом о камни. Спустя какое-то время он услышал за спиной всплески воды — Чу Ваньнин по всей вероятности выбирался из купальни. Мо Жань стиснул зубы, зажмурился, вжался лбом в камни и ни за что, ни в коем случае не стал оборачиваться. Потому что там за спиной разверзлась чёрная всепоглощающая пропасть, и он теперь не понимал, как от неё сбежать. И только когда спустя несколько минут всё вокруг стихло, а за спиной не было посторонних звуков, кроме равномерных всплесков воды да потрескивания свечей в фонарях, он позволил себе обернуться. В купальне, кроме него, никого не было. Мо Вэйюй вылез из воды, схватил халат и попытался просунуть руку в свободный рукав, но из-за того, что всё тело было мокрое, ткань прилипла, он запутался в рукаве, чуть не взвыл от досады, резко дёрнул рукой, услышал треск ткани, отчего досада только усилилась. Наконец он кое-как завязал халат и бросился в комнату. Он влетел в свою комнату, задвинул створку двери, окно и, тяжело дыша, уткнулся лбом в деревянные рейки. Вокруг него продолжала собираться чёрная бездонная пропасть. Восемь чёртовых лет он учился не думать об этом. Не тащить Чу Ваньнина за собой в постель, в душ, в пьяный туман случайных связей. Не превращать его снова в то, во что когда-то превратил. Он сполз вниз по стене, сел прямо на пол, уткнувшись затылком в деревянные рейки. Халат лип к мокрому телу, пояс развязался ещё по дороге, и холодный воздух из щелей теперь неприятно скользил по коже, но Мо Жань почти не чувствовал этого. Всё тело лихорадило изнутри. Низ живота болезненно сводило. За стеной слышались тихие шаги босых ног, там Чу Ваньнин, наверное, сейчас вытирал волосы и раздражённо морщил холодный кончик носа. Мо Жань тихо, хрипло рассмеялся себе под нос и уткнулся лицом в ладони. Какой же всё-таки позор. Вот во что превратилась его так называемая любовь — некогда бережно им хранимая, а потом вымаранная в грязи. Теперь всё, что у него осталось, — это животное, тупое желание, от которого у него дрожали руки. Словно ему снова семнадцать, словно ничего не было: ни выворачивающих кости ломок, ни случайных тел, ни бесконечных попыток выцарапать Чу Ваньнина из головы вместе с остатками собственной человечности. Он ведь действительно думал, что время превратило эту болезнь во что-то более приемлемое. Мо Жань медленно выдохнул, вытянул ноги на полу и попытался прийти в чувство, но тело недвусмысленно намекало, что от него требуется. Он провёл ладонью по лицу и тяжело опустил голову назад. Горячее, пульсирующее возбуждение никуда не уходило, наоборот, каждая попытка взять себя в руки гнала его по новому кругу желания и стыда. За стеной что-то тихо скрипнуло. Мо Жань зажмурился, рванул на себе полы халата, обхватил возбуждённый член рукой, провёл по всей длине и с силой сжал. Жалкая попытка удовлетворить себя столь примитивным способом отозвалась новой волной жара, опоясавшей бёдра, и он, до боли вдавив затылок в деревянные рейки, сдавленно простонал. Кожа после источника стала чувствительной, распаренной, и каждое прикосновение отзывалось слишком ярко, слишком остро. Он отчаянно гнался за удовольствием, сжимал себя, двигал рукой быстро, неумело, почти зло. Мо Жань тихо выругался и стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть. Нет. Нет, блять. Только не снова. Он рвано выдохнул и закрыл глаза свободной ладонью, словно можно было физически вдавить в себя обратно мысли, расползающиеся наружу. Но тело, слишком долго сдерживаемое, перестало быть союзником. Внутри, оказывается, всё это время сидело что-то тёмное, живое, голодное. Оно смотрело на Мо Жаня сейчас своими большими пустыми глазами и ждало, когда он, ублюдок, наконец догонит свою одержимость, чтобы с потрохами сожрать его. Мо Жань согнулся вперёд, упираясь локтем в колено. Дыхание стало рваным. Внизу живота болезненно тянуло, по телу расходились короткие горячие импульсы, от которых подрагивали бёдра. Собственная кожа казалась тесной. Самым страшным было даже не желание. Самым страшным было то, насколько сильно он этого хотел. Не абстрактно быть рядом, а вот так: физически, ломая, подчиняя, пробивая броню его безразличия. Чтобы тело под ним таяло, стонало, горело. Чтобы эта проклятая яблоня цвела под ним! Пальцы двигались всё быстрее, движения давно потеряли всякую осмысленность, превратившись в тупую попытку хоть как-то сбросить напряжение, которое раздирало его изнутри. За стеной снова тихо скрипнула кровать, и этого оказалось достаточно. Мо Жань сдавленно застонал сквозь зубы и зажмурился, чувствуя, как его окончательно утягивает в эту унизительную, жаркую, болезненную чёрную пропасть, от которой он столько лет пытался отползти. Тёмное голодное чудовище с пустыми глазами моргнуло, распахнуло пасть и поглотило его полностью. Он откинулся спиной на стену, тяжело дыша, поморщился и вытер липкую руку о полы халата, запоздало вспомнив, что трусы он оставил возле купальни, когда пытался натянуть на себя халат. Он зло рассмеялся этому, его затошнило; на смену возбуждению пришла пустота — пропасть утопила всё внутри в чернильном мраке. Сейчас бы ему здорово помогла доза метаквалона. Мо Жань прикрыл глаза и почти машинально начал перебирать варианты, как делал это когда-то сотни раз. От метаквалона сейчас только размажет и развезёт. Кетамин тоже мимо: слишком легко провалиться в диссоциацию, чего ему не хотелось. Амфетамин? Он едва не рассмеялся. На стимуляторах его вообще размажет от Чу Ваньнина так, что проще сразу лечь и сдохнуть. Опиаты? Они тяжело и вязко выключали тело, отстраняли всё ненужное. Он слишком хорошо помнил это ощущение, будто что-то внутри ослабляло туго натянутые канаты. Как становилось всё равно. Как желание, вина, страх и отвращение к себе превращались просто в далёкий фоновый шум. Он сидел неподвижно, уставившись в пол перед собой, и с пугающей ясностью понимал, что прямо сейчас сорваться было бы очень легко. Настолько легко, что это даже смешило. Он был чист пять лет. И на самом деле только думал, что справился, в то время как его тело услужливо держало открытой старую дверь. Из-за этой двери тянуло немытыми телами, запахом гари, неубранными квартирами с зашторенными окнами, засохшей рвотой и грязным бельём. «Ничего страшного, за один раз не произойдёт, тебе просто нужен способ успокоиться» — твердил в голове уставший рассудительный голос, и именно этот голос каждый раз приводил Мо Жаня к очередному дилеру, которому он задолжал ещё с прошлого раза. Мо Жань медленно провёл языком по пересохшим губам, а потом с размаху влепил себе пощёчину. — Ублюдок. Вор и ублюдок. — хрипло выдохнул он. Вода из крана текла ледяная. Он наспех застирал халат и долго мыл руки. Тёр ладони друг о друга до покраснения, под ногтями, между пальцев, снова и снова намыливал кожу дешёвым гостиничным мылом с резким запахом жасмина. Мыл до тех пор, пока пальцы не свело от холода и они не перестали слушаться. Пока покрасневшая кожа не стёрлась на костяшках и не начала саднить. Он оделся в чистую сухую одежду и заставил себя выйти из комнаты. Вся гостиница уже погрузилась в тишину и сон. Звук радио исчез, теперь остался только плеск в пруду да шум сосен. Мо Жань зажёг на кухне свет, зажмурился и поморгал, привыкая. Достал две пиалы. Суп в оставленной им кастрюле всё ещё был тёплым, успел настояться и слегка загустел; на поверхности плавали крохотные золотистые капельки масла. Он наполнил пиалы до краёв, поставил их на поднос, прикрыл глиняными блюдцами, взял две пары палочек и направился в комнату. Свою порцию занёс к себе и поставил на низкий столик. Вторую взял в левую руку и понёс в соседнюю комнату. Мо Жань постучал, прислушиваясь к шороху за дверью, потом створка отодвинулась и показался Чу Ваньнин — немного сонный, растрёпанный, укутанный в тёплый халат. Мо Жань, стараясь смотреть куда-то поверх его плеча, протянул ему пиалу. Чу Ваньнин немного растерялся, но принял пиалу из его руки. — Он уже не горячий. Вонтоны без мяса. Доброй ночи. — Мо Жань развернулся, чтобы уйти. — Ты ел? — Собираюсь. — Можем вместе… заходи, поужинаем. — Я устал. Спокойной ночи. — бросил Мо Жань и направился в свою комнату. Он закрыл дверь прежде, чем Чу Ваньнин успел что-то ответить. Он взял суп, опустился на кровать и принялся медленно есть, прислушиваясь к тому, как за стеной одиноко постукивают палочки. Когда пиала опустела, он ещё долго смотрел на дно, обхватив остывающую керамику ладонями. Потом вымыл посуду в холодной воде, разделся и лёг в постель. Сон пришёл не сразу, но всё-таки в итоге нагнал его каким-то зыбким беспамятством. Чу Ваньнин доел суп, и он разлился приятным согревающим теплом по телу. За стеной Мо Жань какое-то время ворочался, ходил по комнате, а потом затих. Веки начинали тяжелеть от сытого тепла, усталость забирала своё. Он поставил пиалу на стол и забрался в постель, укутался одеялом и задумался. Мо Жань с самого начала поездки держался странно: то слишком близко, то нарочито далеко, то снова смотрел с этой своей невозможной внимательностью, от которой хотелось подтянуть воротник повыше, то вдруг замыкался и исчезал в себе так резко, будто захлопывал дверь перед самым носом, или вообще злился без причины. Впрочем, винить его за это было сложно. Мо Жань повзрослел, научился держать себя в руках большую часть времени, стал спокойнее, внимательнее, терпеливее, но иногда Чу Ваньнину казалось, что рядом с ним тот по-прежнему превращается в того растерянного, вспыльчивого мальчишку, который сам не понимал, что делать с собой. Чу Ваньнин провёл рукой по шее, нащупал маленькую неровность на коже и царапнул шрамик. Неприятная мысль кольнула его: зря он навязал Мо Жаню свою компанию, ведь никакой общей цели у них не было. Чу Ваньнин брезгливо поморщился, как когда внезапно вспоминаешь сдуру сказанную глупость. Натянул одеяло повыше и недовольно перевернулся на бок, закрыл глаза и постарался не вспоминать колечко чёрных волос, робко касавшееся уха — на солнечном свету это ухо было почти прозрачным с розоватыми прожилками на мягкой медовой коже. Глаза слипались, мысли начинали расползаться, и сон, наконец, утянул его за собой. Тяжёлое густое тепло чужого тела, прижавшееся к нему со спины. Руки медленно скользящие по талии, которые удерживали мучительно бережно и крепко. По телу расползалась сладкая слабость, этим прикосновениям хотелось покоряться с постыдной готовностью. Амбровый и немного по-древесному дымный запах чужого тела за спиной. Хрипловатый смешок, и он захотел повернуться, чтобы увидеть улыбку на мягких губах, но ему на шею легла горячая ладонь, он закрыл глаза, приоткрыл рот, тяжело дыша. Большой палец провёл под ухом, и тёплое дыхание коснулось шеи, и Чу Ваньнин тихо выдохнул во сне, сильнее вжимаясь затылком в чужое плечо. Сухие горячие пальцы коснулись его губ, и он тут же потянулся к ним, в попытке укутаться в их тепло. Сон таял, тяжесть чужих рук исчезала, на смену дымной амбре приходил свежий запах постельного, на смену этому невыносимо нужному, слишком настоящему теплу приходила сырость октябрьской ночи. Чу Ваньнин открыл глаза, лёжа в постели. Мо Жань за стеной заворочался, кровать скрипнула, судя по звукам — он встал и вышел на террасу. Чу Ваньнин провёл ладонью по лицу и сел в постели, подтянул колени к груди и обхватил их руками. С улицы потянуло сигаретным дымом. Он положил голову на руки и смотрел в приоткрытое окно, где предрассветно синело небо обещанием солнца. Он смотрел на кусочек неба, будто там мог отыскать ответ на вопрос, что за шестерёнка сдвинулась в его безупречно выверенном механизме равнодушия, что внутри стало так нестерпимо больно. Мо Жань неравными промежутками продремал несколько часов, постоянно просыпался, ворочался. Наконец, оставив попытки заснуть, когда медленный осенний рассвет начал выбеливать пространство комнаты, он оделся и босиком вышел на террасу. На улице было ещё достаточно темно, как обычно бывает перед самым рассветом. Хотя небо на востоке постепенно становилось тёмно-фиолетовым. Он закурил и жадно затянулся, задерживая дым в лёгких дольше обычного, заполняя ту пустоту, которую он в себе выскреб. Он облокотился спиной на стену и закрыл глаза. В соседней комнате Чу Ваньнин заворочался, и Мо Жань прислушался. Совершенно идиотская и неуместная мысль царапнула его изнутри черепной коробки: он был счастлив. Всего на несколько секунд, но сегодня он почувствовал счастье, равное тому, которое испытал, впервые встретив Чу Ваньнина ещё в пятнадцать. Мо Жань разозлился на себя за эту мысль. Счастлив. Какой же пиздец. Дверь соседней комнаты отодвинулась, и из неё вышел Чу Ваньнин. — Простите, что разбудил. Чу Ваньнин молча отмахнулся и закурил. Мо Жань украдкой покосился на него. Ночь ещё не отступила и прятала их обоих в темноте, поэтому Мо Жань видел только, как огонёк зажигалки выхватил его профиль, как равномерно зажёгся оранжевый огонёк сигареты и тёмный силуэт фигуры. Чу Ваньнин стоял, опираясь плечом о деревянный столб террасы, в наспех запахнутом халате поверх одежды. Туман стлался по земле низкими клочьями, цепляясь за каменные дорожки, мокрые доски террасы и босые ступни. — Почему вы начали курить? — вдруг спросил Мо Жань. — А ты почему не бросил? — усмехнулся в ответ Чу Ваньнин. Мо Жань помолчал, затянулся, выдохнул дым, вглядываясь в синеющее небо. Он посмотрел на кончик тлеющей сигареты и снова затянулся. — Это моя предпоследняя зависимость. — Предпоследняя? — Мгм. — А последняя тогда что? Мо Жань опустил голову, зажмурился и до боли прикусил губу. Он долго молчал, а потом, рассмеявшись, произнёс: — До безумия люблю острую лапшу. Он широко улыбался, дым начал жечь глаза. — Не люблю острое. — фыркнул Чу Ваньнин. — Знаю. У вас ведь такие нежные губы, наверняка от острой еды… то есть, кхм… Учитель, я не это имел в виду. Но Чу Ваньнин только покачал головой и тихо рассмеялся. Он затушил сигарету, выбросил в пепельницу и собрался уходить. — Ещё слишком рано. Поспи ещё пару часов. — тихо произнёс он и скрылся за дверью своей комнаты. Мо Жань повернул голову в его сторону и тихо-тихо прошептал в ответ: — Хорошо, Учитель. Потом вернулся в комнату, укутался в одеяло и проспал без сновидений до тех пор, пока утреннее уверенное солнце не попыталось пробиться сквозь бумажное полотно окна.