𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Утро наступило мягко, первые бледные полосы солнечного света пробились сквозь жалюзи и легли на кровать спокойными золотистыми полосами.       Впервые за несколько месяцев Юнги спал без перерыва. Ни звонков, ни будильников, ни срочных сообщений. Только тишина. Только солнечный свет, согревающий его лицо. И, честно говоря, это было… расслабляюще.       Пока он не понял, что на его груди что-то лежит.       Юнги моргнул, невольно зажмурившись, мозг был всё ещё затуманен и расфокусирован, и он был наполовину уверен, что видит сон. Затем…       Прямо в ухо ему донёсся тоненький храп.       Он приоткрыл один глаз.       Бёль обхватил его за плечи, как маленький, цепкий осьминог. Одна нога была перекинута через талию Юнги, а обе руки крепко обхватили его за пояс в смертельной хватке. Его плюшевые солнышко и звёздочка были зажаты между ними, как маленькие узники, а шёлковая пижама задралась настолько, что открылся мягкий круглый животик, вздымающийся и опадающий при каждом храпе.       Его крошечные губы были приоткрыты в виде вялой, довольной буквы «о». Он был похож на очень модного и очень маленького пьяницу, который отрубился посреди вечеринки.       Юнги выдохнул через нос и откинул голову на подушку.       Он впервые проснулся с кем-то рядом. Не с партнёром, не с проституткой — просто с маленьким, цепким, хаотичным человечком, который объявил Юнги своим Аппой, а потом всю ночь цеплялся за него, как за баранку.       Он был в ловушке. Абсолютный, стопроцентный заложник.       Каждый раз, когда он пытался сдвинуться с места, руки Бёля сжимали его крепче, как маленький, обтянутый шёлком ремень безопасности. Малыш издал во сне тихий хныкающий звук и придвинулся ближе, прижавшись лицом к груди Юнги.       Юнги замер, сердце предательски сжалось, как накануне вечером.       — Отлично, — пробормотал он, глядя в потолок. — Взятый в заложники крошечным диктатором в роскошных спальных костюмах.       Возможно, он смог бы освободиться, если бы захотел разбудить зверя. Но… здесь было тепло. И это странным образом успокаивало его, заставляя болеть в груди, если он думал об этом слишком долго.       Поэтому он снова закрыл глаза, вдыхая слабый аромат клубники и бабл-гам, всё ещё сохраняющийся в волосах Бёля.       Ещё десять минут, подумал он. Десять, и я двинусь.       Естественно, на одиннадцатой минуте случилась беда.       Бёль взвыл с криком, достойным фильмов о боевых искусствах, — дикий, кувыркающийся поворот, который завершился мощным ударом коленом в живот Юнги.       — Уф! — прохрипел Юнги, выгибаясь от удара.       Рядом с ним Бёль издал ошеломлённый хмык. Всё ещё находясь на полпути между сном и бодрствованием, он моргал, глядя на незнакомый потолок.       Его рот инстинктивно открылся, в голосе всё ещё звучал сон. — Па…       Он поймал себя на том, что застыл на середине вдоха.       И тут он вспомнил.       Он не был дома.       Его губы слегка дрогнули.       Нет знакомого запаха дома. Нет тёплых рук, пахнущих ванилью и безопасностью. Только незнакомый гул очистителя воздуха Юнги и слишком большая кровать, которая не прогибалась посередине.       Бёль зарылся пальцами в плюшевое солнышко и медленно сел, его волосы рассыпались во все стороны, как недовольный одуванчик.       Затем его взгляд метнулся к Юнги.       И тут же его рот исчез. На его месте появилась солнечная, зубастая ухмылка, настолько широкая, что у Юнги перехватило дыхание.       — Доброе утро, Аппа! — воскликнул Бёль.       Юнги кашлянул, всё ещё не приходя в себя. — Доброе утро, убийца.       Бёль издал озорной, восторженный звук и без предупреждения, второй раз за пять минут, как шар для боулинга, плюхнулся обратно на бедный, израненный живот Юнги.       Юнги снова хрюкнул. — Серьёзно?       — На этой кровати весело, — заявил Бёль, радостно покачиваясь. — Можно я на ней попрыгаю?       — Попрыгаешь на ней, и я высажу тебя в NASA, — пробормотал Юнги, снова закрывая глаза.       Бёль задохнулся. — Быть астронавтом?!       — Чтобы стать манекеном для испытаний.       Снова хихиканье. На этот раз громче.       Юнги приоткрыл глаз, губы дёргались вопреки ему самому.

•◍✧⁠*⁠。

      В конце концов, Бёль начал ёрзать, маленькие ножки ритмично пинались под одеялом — универсальный сигнал пятилетнего ребёнка, находящегося на грани хаоса.       — Я хочу есть, — щебетал Бёль, переползая через него, как через тренажёр в джунглях. — Аппа, я хочу клубничного молока.       Юнги посмотрел на него с глубоким недовольством человека, который ещё не пил кофе. — У нас нет клубничного молока.       Бёль застыл на месте, широко раскрыв глаза. Он был в полном ужасе от такого заявления.       — Нет клубничного молока? — повторил он, словно Юнги лично предал основу его существа.       — Нет. Только скучное молоко.       — Это не молоко, — потрясённо прошептал Бёль. — Это жидкая печаль.       Юнги застонал, потёр лицо, аккуратно отстранил Бёля и скатился с кровати, его живот всё ещё болел от засады с ниндзя на коленях.       Он поплёлся на кухню, а за ним в полной драматической форме следовал Бёль, обнимая свою плюшевую звезду, как боевого товарища.       — Но Аппа, — ныл Бёль, — клубничное молоко — это важно. Это о-че-нь важно. Я могу умереть без него.       Юнги окинул его безразличным взглядом. — Ты прекрасно пережил эту ночь.       — Нет, — сказал Бёль, резко опустившись в кресло, — Моя энергия иссякла.       — Почему твой второй родитель не припас для тебя немного?       — Я всё выпил, — трагически вздохнул Бёль. — Я не думал о своём будущем.       Юнги открыл холодильник и достал простое молоко, с грохотом поставив его на прилавок.       — Вот. Крепкое молоко.       Бёль уставился на него так, словно тот оскорбил его предков.       — Я дам тебе печенье, если ты его выпьешь, — пробормотал Юнги, вспомнив наставления омеги и уже жалея о том, что стал взрослым.       Бёль выдохнул так, словно это была величайшая жертва в истории детства, и сделал самый маленький, самый жалкий глоток из всех существующих.       — Бе-а. — Пауза. Созерцание. Глоток. Гримаса.       Юнги закатил глаза. — Достойно Оскара.       — Я хочу клубничное молоко, — зловеще предупредил Бёль. — Или я так расплачусь, что тебя выгонят из этого дома.       — Это мой дом, — пробормотал Юнги.       Бёль прищурился. — Больше нет.       Юнги уставился на него. Затем вздохнул, долго и тяжело, откуда-то из глубины души.       Ему нужен был кофе.       Или, может быть, выпить.       А может, и то, и другое.

•◍✧⁠*⁠。

      К тому времени, как Бёль успел допить половину молока, под отчаянное обещание печенья и вполне реальную угрозу — никаких мультиков! Юнги уже сомневался во всех решениях, которые он принимал в своей жизни и которые привели его к этому моменту.       Мальчишка смотрел на него так, словно он совершил тяжкий, непростительный грех. Как будто если Юнги осмелится закрыть глаза хоть на секунду, то проснётся на небесах.       Он глубоко вздохнул.       Результаты анализа ДНК будут готовы только через два дня. Целых два дня жизни с этим гремлином, лишённым клубничного молока. Два дня постоянного шума, липких пальцев, крошечных ударов локтями по рёбрам и мультяшной логики.       Он не мог позволить себе потерять свою жизнь из-за пятилетнего ребёнка.       А это означало, что Юнги — успешный, уважаемый, опасно знаменитый Мин Юнги, теперь был слугой. Подчинялся прихотям маленького диктатора. Единственным выходом для него было либо послушание, либо истерика катастрофических размеров.       — Ладно, — пробормотал он, проведя рукой по лицу после долгого внутреннего монолога. — Давай тебя оденем.       — Я хочу свой звёздный свитер! — воскликнул Бёль, бросив недопитое молоко, спрыгивая со стула и устремляясь в гостиную, словно гремлин, наевшийся сахара.       Юнги поплелся за ним с энтузиазмом смертного, идущего на казнь. — Я не знаю, что такое свитер со звёздами.       — У него есть звёзды, — крикнул Бёль из другой комнаты, как будто это всё объясняло.       Юнги прислонился к дверному проёму, наблюдая, как Бёль открывает свой чемодан, а точнее, стратегически упакованный набор для выживания, который его родитель-омега собрал с ужасающей точностью. Внутри лежали маркированные пакетики, сложенные наряды, дорожные наборы для ухода за собой, ароматические лосьоны, три разные щётки и…       Ослепительно жёлтый свитер, усыпанный сверкающими серебряными звёздами, который выглядел так, будто мог вызвать временную слепоту под прямыми солнечными лучами.       — Тебя будет видно из космоса, — пробормотал Юнги, когда Бёль попытался просунуть голову в рукав.       Вздохнув, Юнги пересёк комнату и помог ему выпутаться из тканевой ловушки, аккуратно натянув свитер в нужную сторону.       — Так. Теперь штаны.       Но Бёль уже вертелся как заведённый, напевая что-то про падающие звёзды, раскинув руки, словно готовясь к взлету.       В конце концов, они остановились на джинсах DIOR, носках (один с медведем, другой со звездой — Юнги не спрашивал) и кроссовках, которые мигали неоново-красным светом каждый раз, когда Бёль делал шаг.       Несмотря на роскошную дизайнерскую одежду, он всё равно выглядел как ходячая, говорящая катастрофа размером с ребёнка.       Инопланетный диско-шар, у которого слишком много энергии и нет выключателя.       Юнги тоже пошёл переодеваться, выбрав что-нибудь неприметное. Нейтральные цвета, чёрный худи, стандартная чёрная кепка и маска. У двери он замешкался, потом прихватил ещё маску и панаму.       Когда он вернулся, Бёль уже подбрасывал в воздух свою плюшечку и ловил её, как в цирковом номере с одним мальчиком.       Юнги провёл рукой по лицу.       — Мы уходим. У меня нет ни клубничного молока, ни закусок, и я не знаю, как развлечь тебя до обеда.       Бёль загорелся, как фейерверк, и бросился к двери. — В магазин!       — Ты не выйдешь на улицу в таком виде, — сказал Юнги и остановил его, схватив за спину его блестящего свитера. Он направился в прихожую, достал запасные маску и шляпу и протянул их. — Надень их.       К удивлению Юнги, Бёль не стал спрашивать, почему, а просто взял их, как будто это было в порядке вещей.       Как будто он уже делал это раньше.       Как будто он привык маскироваться.       Юнги приостановился, присел, чтобы поправить шапку, низко натянутую на голову мальчика.       — Ты слишком похож на меня, — пробормотал он, поправляя шляпу. Шляпа практически проглотила Бёля целиком, и мальчик моргал вслепую, пока Юнги не подправил её как следует.       — Кто-нибудь взглянет на твоё лицо и всё поймёт.       Бёль мгновенно оживился. — Правда?       — К сожалению.       Юнги подтянул маску, но тут же понял, что она слишком велика для этого крошечного гремлина. Она постоянно сползала на подбородок Бёля.       Не успел он даже застонать, как Бёль снова полез в чемодан и вытащил аккуратно сложенную маску.       Она была крошечной.       И покрыта крошечными лунами и звёздами.       Ну конечно же.       Как будто маскироваться — это вторая натура.       Юнги сузил глаза. — Ты уже делал это раньше.       Бёль лишь улыбнулся.       И Юнги… не понравилась эта улыбка.       Тем не менее, он схватил бумажник и в последний раз осмотрел коридор на предмет признаков катастрофы, вызванной малышом.       — Хорошо. Пять минут. Мы заходим, берём молоко и возвращаемся. Не бродить, не бегать и не кричать о розовом молоке посреди магазина.       Бёль отдал честь. — Да, босс!       Юнги сузил глаза. — И не называй меня Аппой на улице.       — Почему?       — Потому что люди говорят.       — О чём?       — О низкорослых грабителях, похожих на меня.       Бёль хихикнул, потянулся и потянул Юнги за рукав.       Затем мягко и уверенно сказал: — Но ты всё равно мой Аппа.       Юнги посмотрел вниз, на крошечную руку, обхватившую его собственную.       Да.       Он был обречён.       И с этими словами они отправились к выходу — один ворчливый взрослый, один перевозбуждённый ребёнок, покрытый блёстками, и надвигающийся экзистенциальный кризис в ожидании результатов анализа ДНК.

•◍✧⁠*⁠。

      Прогулка до магазина была тихой, воздух всё ещё хранил прохладу раннего утра. Бёль настаивал на том, чтобы всё время держать Юнги за руку, его маленькие пальчики крепко обхватывали руку Юнги, словно отпустив их, он мог заставить землю повернуться вокруг своей оси.       Юнги то и дело опускал взгляд на него, чтобы убедиться, что маска на месте, а шляпа по-прежнему закрывает лицо. Но в основном он смотрел потому, что Бёль был… просто. Там.       Пухлые щёчки, выглядывающие из-за маски, острые яркие глаза, перебегающие с дерева на птицу, со здания на здание, словно всё было новым и достойным запоминания. Он раскачивал их соединенные руки, пока они шли, время от времени перепрыгивая через трещины на тротуаре, словно это была игра.       — Здесь лава, — со всей серьёзностью военного генерала заявил Бёль, перепрыгивая через выцветший участок бетона.       Юнги поднял бровь. — Все они с лавой?       — Я чемпион по лаве, — гордо заявил Бёль, а затем потянул Юнги за руку. — Ты тоже должен прыгать.       Юнги фыркнул. — Я слишком стар, чтобы прыгать.       — Ты не старый, — мгновенно возразил Бёль. — Ты сильный.       Губы Юнги дрогнули. — Спасибо, это помогает.       Бёль радостно хмыкнул, словно это был самый высокий комплимент, который он мог сделать.       Юнги тем временем опустил капюшон, надел солнцезащитные очки, несмотря на пасмурное небо, и высоко натянул маску. Он выглядел как преступник, пытающийся избежать попадания на камеры видеонаблюдения. Он вздохнул и натянул кепку пониже, сканируя взглядом улицу, каждый нерв был на пределе.       Меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то сфотографировал рядом с ним сверкающего ребёнка с подписью: — Тайный ребёнок Мин Юнги???       К сожалению, его миниатюрный сверкающий спутник не позволял проявить деликатность.       Бёль уверенно топал по тротуару в своих светящихся кроссовках и ослепительно ярком свитере, который выглядел так, будто проиграл бой с радугой. С таким же успехом он мог держать в руках табличку с надписью: — Посмотрите на меня! Я подозрительно милый!       Мимо прошла пожилая женщина и поприветствовала их. — Вы двое просто очаровательны! Это ваш сын?       Юнги напрягся. — Племянник, — быстро пробормотал он, вежливо кивнул и притянул Бёля поближе.       Бёль открыл рот, явно готовый возразить. Юнги легонько сжал его плечо, молчаливо предупреждая.       Остаток прогулки прошёл в молчании — настолько, насколько это вообще возможно, когда Бёль замышляет бессловесную месть в виде всё более драматичных взглядов.

•◍✧⁠*⁠。

      Когда они вошли в магазин, колокольчик звякнул, и их обдало прохладной волной кондиционера.       В магазине было совершенно пусто. Только скучающая кассирша, наполовину пролистывающая свой телефон и напевающая какую-то инди-мелодию, играющую на заднем плане.       Бёль сразу же направился к холодильнику, увлекая за собой Юнги. Он резко присел перед рядами напитков, словно совершал какой-то священный ритуал по отбору молока.       Он задыхался. — У них есть!       Юнги наклонился к нему. — Ты ведёшь себя так, будто они запретили его в одночасье.       — Клубничное молоко, — благоговейно сказал Бёль, доставая два небольших пакета, словно это были золотые слитки. — Один на сегодня. Один на крайний случай.       Юнги молча взял третью и добавил её в корзину. Он не сказал ни слова, но Бёль сиял, словно только что выиграл приз.       Затем наступил черёд закусок.       Бёль сразу же бросился туда. Юнги следил за ним, как ястреб, переводя взгляд с напитков на крошечную угрозу, прищурившуюся на ряд чипсов, словно выбирая акции.       — Хорошо, — вздохнул Юнги. — Но одну закуску.       Десять минут спустя в их корзине было:

— Три пакета клубничного молока

— Две пачки креветочных чипсов

— Две пачки хлопьев — маршмэллоу

— Шоколадный батончик, который Бёль пытался спрятать под молоком

— Пакет фруктового желе (Юнги проследил, чтобы в нём не было манго)

— Пакет мини маршмэллоу

— И, почему-то, светящийся в темноте брелок в форме луны

      У кассы Бёль встал на цыпочки, пытаясь заглянуть за прилавок. Кассирша, скучающий подросток с выкрашенными в розовый цвет волосами и половинкой леденца во рту, посмотрела между ними.       — Симпатичный ребёнок, — сказала она, глядя на очки и маску Юнги. — Он очень похож на своего отца.       Юнги замер.       Его пальцы сжались вокруг бумажника, но он ничего не сказал, просто кивнул, поджав губы, и протянул свою карточку.       Потому что она не ошиблась.       Даже под кепкой и маской Бёль был похож на него.       Очертания глаз. Упрямые брови. Сморщенный нос, когда он улыбался слишком широко. Как он дулся, когда не получал своего. И вздох, когда он замирал в ожидании.       Всё было здесь. Всё.       Юнги не ответил.       Просто взял пакет, кивнул и вывел Бёля из магазина.       У него было ещё два дня, чтобы притвориться, что это не имеет значения.       Они сели на скамейку на улице, чуть поодаль, где снова было тихо. Бёль стянул маску и потягивал молоко через крошечную соломинку с сосредоточенностью человека, решающего проблему мира во всём мире.       Юнги откинулся на спинку скамейки, на мгновение закрыв глаза. Затем: — Это твоя любимая вещь на свете?       Бёль кивнул, надув щёки. — Одна из них.       Юнги повернул голову. — А какая вторая?       Бёль ответил не сразу. Он наклонился, прижался боком к руке Юнги и тихо пробормотал: — Не знаю. Может быть, это.       Юнги моргнул.       Солнце согревало его лицо. Вес Бёля на его руке был небольшим, но устойчивым. Молоко всё ещё пахло слишком сладко, пальцы были липкими от того, что он держал пакет, и он определённо слишком устал для этого.       Но тут он посмотрел вниз.       Рука Бёля всё ещё была в его руке.       По-прежнему крепко.       Как будто он принадлежал ему.       Юнги тяжело сглотнул и отвёл взгляд.       Ещё два дня, напомнил он себе.       Ещё два дня, чтобы притвориться, что всё это не имеет значения.       Ведь так?

•◍✧⁠*⁠。

      На следующее утро Юнги действовал на автопилоте. Он накормил Бёля его священным клубничным молоком и его любимыми хрустящими хлопьями без молока, насыпав их в миску, в которой было больше зефира, чем настоящих хлопьев. На заднем плане, как знакомая колыбельная, жужжал канал мультфильмов, на экране мелькали пастельные взрывы, на которые Бёль смотрел с восторженной преданностью.       Юнги следил за тем, чтобы у ребёнка было всё необходимое: еда, напитки, пульт, одеяло — всё было на расстоянии вытянутой руки, словно он был маленьким императором, управляющим своим плюшевым королевством.       Это был первый кусочек покоя, который удалось обрести Юнги с тех пор, как мальчик влетел в его жизнь.       Он удалился в свою домашнюю студию, как человек, цепляющийся за спасательный круг. Прошло два полных дня — целых два дня — а он не написал ни строчки. Ни текстов, ни мелодий, ни нацарапанных на полях блокнота припевов. Даже ни одной из тех смутных идей, которые он обычно записывал в три часа ночи.       Это было тревожно. Музыка была его настройкой по умолчанию. Единственная вещь, которая никогда не покидала его. Его мысли обычно были наполнены звуком, слоями, фрагментами, крючками, разрывами, постоянно перерастающими в нечто сырое и цельное.       Теперь же они были наполнены…       — Аппа, а Стари тоже может принять ванну?       — Куда уходит луна по утрам? Она стесняется?       — Ты можешь сделать розовое молоко тёплым? Мой животик любит тёплое.       — Аппа, твой холодильник странно пахнет!       — Аппа, посмотри, как я делаю колесо!       Его мозг, некогда отточенная машина, созданная для музыки, был захвачен. Его мозг был полностью поглощён диктатором в шёлковой пижаме, который называл его Аппой, как будто это не самое опасное слово в мире, и держал в смертельной хватке, когда он спал.       Юнги тихонько застонал и опустился в кресло за столом, проведя обеими руками по лицу.       Казалось, что он живёт в параллельном измерении, где правит ребёнок, который спит, упираясь ногой в рёбра Юнги, и требует рассказывать сказки на ночь, даже когда тот уже полусонный.       Но это ненадолго.       Завтра должны были прийти результаты экспертизы отцовства. Тогда он будет знать наверняка.       И тогда он будет свободен.       Юнги сел ровнее, пытаясь стряхнуть туман с головы. Сосредоточиться. Ему нужно было закончить трек, который он забросил несколько дней назад. Бит был наполовину готов. Текст песни ждал своего часа. Его прежняя жизнь — та, где он был просто Мин Юнги, продюсером, рэпером, человеком одиноким, — ждала его возвращения.       Потому что тест будет отрицательным. Очевидно.       Так и должно быть.       А если результат окажется положительным?       Он отбросил эту мысль, захлопнул за ней дверь, прежде чем она успела укорениться. Он не позволял себе фантазировать на тему — что-если. Это было бы глупо. Опасно. Постоянно.       И всё же он смотрел на пустую страницу, казалось, часами. Курсор мигал так, словно судил всю его жизнь.       Но ничего не приходило.       Ни ритма в голове, ни текста, вырывающегося из груди. Ни одной строчки не приходило на ум. Что было странно. Лирика была его фишкой. Лирика всегда была рядом. Преследовала его, гудела в уголках его сознания.       Он пытался. Действительно пытался. Пытался написать о разбитом сердце, о славе, о том, как тяжело быть известным. Но каждая мысль распадалась на образы крошечных пальчиков Бёля, сжимающих его рукав во сне. Или смех, эхом отдающийся в его квартире, отчего она становится меньше похожа на музей и больше на дом... или то, как он её не ненавидит.       Юнги с проклятием захлопнул ноутбук.       Прошло уже несколько часов.       Было тихо.       Слишком тихо.       Он замер.       Прошло… много времени с тех пор, как он что-то слышал.       Никаких шагов. Ни ударов. Никаких драматических вздохов. Никаких заявлений о голоде, скуке или спонтанных философских вопросов об облаках.       И тут он вспомнил о предупреждении: — Если он слишком долго молчит, значит, либо спит… либо совершает преступление. Проверьте немедленно.       Юнги поднялся со стула с тем ужасом, который приходит с опытом.       Он молился о сне.       А получил преступление.       Войдя в гостиную, Юнги замер.       Комната выглядела так, будто на неё обрушился торнадо с пастельной тематикой. Мелки были разбросаны по полу, как шрапнель, на стенах в углах виднелись подозрительные пятна, а по телевизору звучала песня, которую Юнги узнал против своей воли.       В центре всего этого хаоса, словно маленький король, восседал Бёль — высунув язык от сосредоточенности, он слишком целеустремлённо держал в руках неоново-жёлтый маркер.       Любимая футболка Юнги — Fear of God, выпущенная ограниченным тиражом и не подлежащая повторной покупке, была расстелена на журнальном столике, как холст.       Бёль без малейших угрызений совести нарисовал на ней крошечные звёзды и луны, ярко-жёлтые и блестящие серебряные.       — …Бёль, — медленно произнёс Юнги, голос его был опасно спокоен.       Бёль поднял голову и засиял. — Аппа! Смотри! Я сделал её лучше!       Юнги ахнул. — Это мой… Это не… Откуда ты вообще…       — Я сделал его волшебным! — гордо заявил Бёль, указывая на сверкающее жёлтое сердце, которое он нарисовал прямо посередине, а также нарисовал луну и большую звезду. — Это — ты, а это — я!       Юнги в ужасе уставился на ослепительную ткань.       — Волшебным? — повторил он.       — Да! Так что ты не будешь грустить, когда меня не будет с тобой! — гордился собой Бёль.       Грудь Юнги неожиданно сжалась.       Он ничего не сказал. Не мог. Похоже, его голос тоже был захвачен.       Вместо этого он медленно сел на край дивана, положив руки на колени, и стал смотреть, как Бёль выводит последнюю звёздочку на подоле.       Через мгновение ребёнок поднял на него глаза, внезапно засомневавшись. — Тебе нравится?       Юнги уставился на него.       На его полные надежды глаза.       На яркую, беспорядочную любовь, начертанную на футболке, без которой, как ему казалось, он не мог жить.       Она сверкала.       Она была испорчена.       Она была прекрасна.       — …Да, — тихо сказал он, сердце заколотилось так, что он не знал, как остановиться. — Это… что-то.       Бёль усмехнулся.       Юнги закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и медленно, устало вздохнул.       Завтра придут результаты.       И если они окажутся положительными… он не был уверен, что рубашка станет единственной вещью, от которой он не сможет избавиться.

•◍✧⁠*⁠。

      В конце концов он поднялся с дивана и оглядел обломки некогда нетронутой гостиной. Она меньше походила на дом и больше — на пастельное место преступления из сказки.       — Я всё уберу, — пробормотал он, в основном про себя. — Потом запру дверь студии. А потом я закричу в подушку.       Бёль подмигнул ему, широко раскрыв глаза и изобразив миловидность. — Ладно, Аппа. Хочешь, я нарисую на твоей подушке, чтобы она была красивее, когда ты кричишь?       Юнги издал звук, наполовину смех, наполовину душа покинула его тело. Честно говоря, он уже ничего не мог понять.

•◍✧⁠*⁠。

      Позже он обнаружил Бёля на полу с набором лирических маркеров, старательно украшающего наволочку, как он и говорил. Тут были и нарисованные цветы, и однобокий ракетный корабль, и большое круглое существо с тремя глазами, подозрительно напоминающее Юнги в день плохой причёски.       — Почему ты такая, — спросил он у вселенной с неподдельной усталостью.       Бёль посмотрел на него с ухмылкой, способной осветить Сеул.       — Я делаю твой дом счастливым!       — Он и так был счастливым, — пробормотал Юнги. — Тихое счастье. Чистый.       — Но теперь в нём есть искусство!       Юнги всерьёз задумался о том, чтобы свернуться калачиком под покрытым блёстками диваном и не вылезать оттуда, пока ребёнку не исполнится восемнадцать.       В конце концов, он собрал все силы, осторожно вырвал фломастеры из рук Бёля и, словно торнадо в пижаме, вернул ребёнка на диван.       — Ты, — сказал он, опуская его на подушки, как мешок с хихиканьем, — оставайся здесь. Не двигайся. Не моргай. Не дыши слишком артистично. Я собираюсь спасти то, что осталось от моего рассудка.       Бёль невинно моргнул. — Хорошо.       Юнги не поверил ему ни на секунду.

•◍✧⁠*⁠。

      После того, как Великая Рубашечная Катастрофа была (едва) сдержана, после обеда и хаотичной уборки, которая в основном состояла из того, что Бёль объявил войну мыльным пузырям и замочил половину кухни в процессе, в квартире наконец-то воцарилось что-то близкое к спокойствию.       Юнги удалился в свою студию, намереваясь сохранить те крохи спокойствия, которые у него остались. На всякий случай он оставил дверь приоткрытой и как раз настраивал старый ритм, когда услышал за спиной тихие шаги.       Он не сразу повернулся.       Только когда…       — Аппа… — Голос Бёля прозвучал с благоговением и затаённым дыханием.       Юнги оглянулся через плечо и увидел, что тот стоит в дверях, широко раскрытыми глазами медленно окидывая пространство: стены, покрытые звукоизолирующей пеной, светящиеся мониторы, спутанные шнуры, клавиатуры, полки с тетрадями, годы жизни, спрятанные в углах и на жестких дисках.       — Аппа, — вздохнул он, прижимая к груди свою маленькую плюшевую звезду, словно она могла защитить его от прохлады момента, — здесь ты занимаешься музыкой?       Юнги оглянулся со своего места за столом, немного удивлённый. — Ты знаешь, что я занимаюсь музыкой?       Бёль посмотрел на него. Именно взглядом. Как будто Юнги только что спросил, знает ли он, что небо голубое.       — Конечно, Аппа, — сказал он с энтузиазмом во всём теле. — Я твой фанат!       Юнги замер, а затем повернулся в кресле, чтобы прищуриться. — Правда?       У него были поклонники. Миллионы. У него были толпы кричащих людей, эмоциональные сообщения в DM, люди, делающие татуировки на своих телах, дорогие подарки, отправленные по почте. Фанаты плакали на концертах, дарили ему альбомы ручной работы, а однажды прислали по почте целую скульптуру в натуральную величину, сделанную из шоколада.       Но это?       Пятилетний гремлин в пижаме со звёздным принтом и молочно-клубничным дыханием, который смотрел на него так, будто это он изобрёл звук и был самым крутым человеком на свете?       Это было совсем другое.       Бёль с грацией сонного котёнка забрался на диван. — Мне нравится So Far Away. Мой п… — Он поймал себя на слове. Моргнул. — Она помогает мне заснуть, когда мне снятся плохие сны.       Юнги замер.       Эта песня. Одна из его самых старых и грубых песен. Не совсем колыбельная. Она была личной. Грубой. Унылой. Он написал её в крошечной квартире-студии, когда рамён был роскошью, а сон был необязателен.       — Ты слушаешь её? — спросил он низким голосом.       Бёль кивнул, свесив ноги с края дивана. — Такое ощущение, что… что небо огромное, но я в безопасности.       Грудь Юнги сделала что-то неловкое.       Он снова повернулся к экрану, пальцы двигались почти автоматически, копаясь в папках, пока он не нашёл это — оригинальное демо. Сырой вокал. Никакой полировки. Только чистая, ноющая амбиция двадцатитрёхлетнего парня.       Первые аккорды заполнили комнату. Несовершённые. Честные. Мечтающие.       Голос более молодого Юнги дрейфовал через динамики… полный тоски, полный мечтаний, к которым он ещё не прикоснулся, немного грубый по краям. Он был хрупким и настоящим, каким никогда не был в окончательной версии.       Юнги не оглядывался назад. Он делал вид, что проверяет уровни, щёлкал мышкой, словно занимался чем-то важным. Но он постоянно оглядывался через плечо.       Бёль лежал совершенно неподвижно.       Никаких движений.       Никаких вопросов.       Никакого хаоса.       Просто… слушал.       Рот приоткрыт, глаза расширены. Как будто песня открыла люк внутри него и впустила звёзды.       Это было тревожно. И немного сладко. И снова нервировало.       Когда затих последний аккорд, воцарилась тишина.       Затем Бёль прошептал: — Эта лучше. Звучит так, будто ты спишь, Аппа.       Юнги ничего не ответил.       Просто отвернулся от мальчишки и уставился на форму волны на экране, словно она предала его. В груди у него было слишком тепло. Его лицо стало недоверчивым.       Он снова зациклил трек, в основном для того, чтобы иметь повод не разговаривать. И уже на третьем прослушивании с дивана доносилось лишь тихое, ровное дыхание.       Бёль свернулся калачиком, как кошка. Его плюшевая звезда примостилась под подбородком, один носок наполовину слетел с ноги, и он был в полной отключке.       Юнги вздохнул. Затем встал.       И несмотря на то, что он морально не хотел поднимать вещи весом более пяти килограммов или эмоционально вкладываться в спящих гремлинов с блёстками в волосах, он подошёл и взял его на руки.       Бёль вздохнул во сне, поморщился, а затем, словно по мышечной памяти, прильнул головой к плечу Юнги с несправедливым доверием, будто делал это всю жизнь.       Юнги сделал осторожный шаг в сторону коридора — и тут услышал это.       — Папа…       Юнги замер.       На середине шага.       — Что? — прошептал он.       Но Бёль уже пробрался глубже и снова прошептал, на этот раз мягче. — Папа…       Не Аппа.       Не то имя, которым он называл Юнги с момента их знакомства.       Папа.       Он произнёс это имя так, словно не произносил его вслух уже несколько дней.       Юнги замер на целых три секунды, держа в руках это крошечное человеческое буррито и переосмысливая все свои решения.       Этот — папа был кем-то другим.       Кто-то ужасающе реальный.       Тот, кто собирал чемодан с цветными разделителями и военной точностью.       Тот, кто вырастил крошечного хаос-гремлина, который носил роскошную одежду из мультфильмов и пил только клубничное молоко.       Это был второй родитель Бёля.       А это значит…       Омега-родитель — мужчина.       Юнги не знал, почему от этой детали у него скрутило живот. Но это так.       Может быть, потому, что теперь он действительно мог представить его — безупречно одетого омегу в дизайнерском кашемире, попивающего латте с овсяным молоком и подбирающего наряды для малышей по сезонной цветовой палитре. Человек с пятиступенчатым уходом за кожей, масками для сна с монограммами и одинаковыми шёлковыми пижамами со своим малышом.       Тот, кто упаковывает зубные щётки в индивидуальные шёлковые мешочки. Кто сделал для своего сына целую инструкцию по уходу, дополненную вкладками. Кто, вероятно, заканчивает смс с блёстками и пассивно-агрессивным: — Хорошего дня!       Тот, кто покупает роскошные наряды из мультфильмов, которые почему-то стоят больше, чем клавиатура Юнги, и очень мягко объясняет сыну, что: — Аппа делает музыку, и да, поэтому он выглядит уставшим и напряжённым всё время.       Юнги уставился на мирно спящее лицо Бёля. Его маленький ротик был безвольно разинут, и слюна капала на толстовку Юнги.       Завтра придут результаты анализа ДНК.       Завтра он точно узнает, действительно ли этот гоблин хаоса принадлежит ему.       Завтра он сможет вернуться к музыке, одиночеству и дорогой одежде, не измазанной маркером.       Завтра Бёль сможет вернуться к человеку, который его вырастил.       И если результат будет положительным…       Юнги придётся поговорить с тем таинственным омегой, который родил его ребёнка, прятал его пять лет подряд, а потом в один прекрасный день просто подбросил его к порогу.       Затем Юнги придётся стать одним из родителей с этим ужасающим омегой, ожившего на доске Pinterest.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги вздохнул так, будто только что постарел на пять лет.       — Пожалуйста, не будь моим, — пробормотал он, выбегая из комнаты, как будто она горела. — Пожалуйста, позволь мне вернуться к эмоциональной недоступности и одиночеству.       Но даже когда он уходил, тихий голос в его голове шептал: слишком поздно.       Но пока…       Юнги отнёс Бёля в спальню, словно нёс самое опасное существо на Земле.       Он осторожно положил его на кровать. Натянул одеяло до подбородка.       И, поскольку он официально потерял всякое чувство самосохранения, убрал волосы с его лба, как будто он был настоящим родителем, а не человеком, который однажды накричал на блендер за то, что тот — слишком громкий.       Бёль не шелохнулся, лишь крепче обнял свою плюшечку и продолжил посапывать.       Юнги на мгновение замер, положив руки на бёдра и наблюдая за спящим.       — Не рисуй завтра на моих рубашках, — прошептал он.       И вышел из комнаты, пока случайно не поцеловал малыша на ночь, как настоящий родитель, и не взорвался от эмоций.