𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги не спал.       Не из-за результатов анализа ДНК (ну, может, процентов на семьдесят из-за этого), а из-за того, что пятилетний ребёнок пробормотал во сне папа и подорвал эмоциональную защиту Юнги, как мину в зоне боевых действий плюшевых игрушек.       Всю ночь он просидел на диване в студии, глядя на потолочный вентилятор, который вращался над ним, как колесо несчастья, а слова папа… аппа… папа… крутились в его голове, как проклятая колыбельная.       Это не должно было иметь значения. Но это имело значение.       Потому что это было уже не просто милое прозвище. Это была подсказка.       Омега — это мужчина.       Что, честно говоря, не сильно сужало круг поиска. Юнги переспал со многими мужчинами-омегами. Даже слишком много, если быть честным. Но никто из них никогда не появлялся после этого. Никто не говорил: Эй, этот блестящий гремлин теперь твой. Наслаждайся!       До этого момента.       А теперь явился в виде крошечной иконы моды в блестящем свитере, пристрастившейся к клубничному молоку, оставляющей хаос в виде звёзд на дорогих рубашках Юнги и свернувшейся калачиком в его студии, словно ему там самое место.       Юнги застонал, уткнувшись в подушку.       Он был в аду.

•◍✧⁠*⁠。

      Поэтому на следующее утро, когда на кухню в шёлковой пижаме, с маской для глаз на шее, как у не выспавшегося представителя влиятельных кругов, ввалился крошечный громила и попросил клубничного молока, словно заплатил за квартиру, Юнги воспользовался моментом.       — Привет, — сказал Юнги, стараясь говорить непринуждённо, но выглядя при этом как любопытный енот. — Кто такой папа?       Бёль уставился на него поверх хлопьев, на мгновение застыв при упоминании этого слова. — А?       — Ты сказал это прошлой ночью, — сузив глаза, ответил Юнги. — Во сне. Папа. Кто это?       Бёль уставился на него, затем медленно хрустнул сухими хлопьями, словно разглашая национальные секреты.       — Я никогда в жизни не слышал этого слова. Я знаю только Аппу, — торжественно произнёс он.       Юнги чуть не поперхнулся воздухом. Этот ребёнок просто опасен. — Ты сказал это буквально. Ты пускал слюни на мою толстовку и шептал это, как влюблённый герой драмы. Не надо мне морочить голову, маленькая лгунья.       Бёль пожал плечами, небрежно запихивая в рот сухие хлопья руками, как человек, знающий, что закон не может его тронуть.       — Может, тебе приснилось, — ласково сказал он. — Иногда Аппа видит глупые сны. Например, он думал, что я нарисовал на его рубашке. Но на самом деле это было искусство.       Юнги был так близок к тому, чтобы перевернуть миску с хлопьями и пойти прямо на солнце.       — Бёль.       — Хм?       — Кто. Такой. Папа.       Бёль задумчиво пожевал, наклонил голову, затем посмотрел Юнги прямо в глаза и сказал:       — Так Свинка Пеппа иногда называет своего папу.       Юнги моргнул. — Нет, не так. Я видел это шоу.       Бёль лишь резко отпил клубничного молока, словно это была последняя сцена мыльной оперы.       Юнги собирался взорваться. Но он не стал настаивать, потому что какая-то отчаянная, наивная часть его души всё ещё верила, что тест ДНК окажется отрицательным. Что этот хаос исчезнет. Что ему никогда не придётся встретиться с папой.       Позади него Бёль весело переключил телевизор на мультики, совершенно не беспокоясь.       И пока Юнги метался по кухне, как человек, цепляющийся за последнюю ниточку своего покоя, Бёль бормотал себе под нос:       — Стукачи не получают дополнительного клубничного молока.

•◍✧⁠*⁠。

      Письмо пришло в три семнадцать дня.       Юнги не притрагивался к кофе с самого утра. Он не мог. Его желудок был в напряжении.       Он дрожащими пальцами нажал на уведомление, услышав где-то на заднем плане драматическую песню — разоблачение.       Он обновлял входящие сообщения, как отчаянный фанат, пытающийся купить билеты на концерт — только вот концерт был его жизнью, разваливающейся в реальном времени.       Он уставился на тему письма.       Результаты теста на отцовство: Мин Юнги       Вот и всё.       Момент, которого он так ждал.       Момент, когда он наконец подтвердит, что этот маленький гремлин, этот ураган, питающийся клубничным молоком — не его рук дело.       Он не дышал. Не моргал. Просто открыл файл.       Вероятность отцовства: 99,9999%.       Юнги не двигался.       Он моргнул.       Уставился.       Прочитал ещё раз.       И ещё раз.       Потом закрыл ноутбук.       Потом открыл его снова — может быть, у него глаза разбежались.       Цифры не менялись.       Слова не изменились.       По-прежнему 99,9999%.       Он снова закрыл ноутбук.       Уставился в пустоту.       Из его горла вырвался низкий, прерывистый звук — не то смех, не то крик. Как будто его душа споткнулась о конструктор Lego.       Кружка в его руке показалась ему слишком тяжёлой, и он поставил её на место, пошатнувшись.       Бёль был его.       Его.       Не розыгрыш. Не афера. Не космическая шутка.       Ребёнок, сидящий в трёх шагах от него, с блёстками на щеках и плюшиком в руках, был его сыном.       Его родным сыном.       В этот момент мир резко накренился, как в плохой мыльной опере. Где-то вдалеке послышался звук скрипки.       И ось жизни Юнги, долгое время державшаяся на своей одинокой орбите, в одно мгновение сместилась. Всё — тишина, к которой он привык, защитные стены, которые он возвёл, хаос, который, как он думал, остался позади, — распахнулось настежь.       Юнги всё ещё осмысливал происходящее, когда из коридора донёсся голос Бёля, мягкий, сонный и слишком будничный для того, кто только что взорвал всю свою жизнь.       — Аппа?       Юнги закрыл глаза, дыхание перехватило.       Вот оно, снова.       Слово, которое изменило всё.       Его называли так уже несколько дней, с самого первого утра, когда этот крошечный тиран появился у его двери и заявил о своих правах на дом. Но на этот раз слово имело значение. На этот раз оно задело за живое.       Потому что теперь это была правда.       Он стал отцом.       Бёль появился в дверях, пижама с динозавром сползла с одного плеча, и он потирал глаза тыльной стороной ладони.       — Аппа, я хочу есть, — пробормотал он, охрипнув от сна.       Он моргнул, глядя на него, грязноволосого и ничего не понимающего.       Не понимая, что всё только что изменилось.       Юнги просто смотрел. Потому что это не было временным. Это не исчезало. Правда встала на место, как кусочек головоломки.       Бёль был не просто случайным потерявшимся ребёнком.       Он был его сыном.       И кто-то знал об этом с самого начала.       Юнги закрыл глаза, его грудь сжалась, а в ушах зашумел пульс.       Какая-то часть его самого тоже знала.       Его сын.       Фраза зазвенела в груди, неуклюжая и слишком большая, чтобы уместиться.       Он всё ещё не знал, как. Не знал, кто.       Бёль по-прежнему отказывался говорить о втором родителе. Каждый раз, когда тема становилась близкой, он захлопывал рот, как маленький преступник, владеющий государственными секретами.       Юнги не настаивал, потому что думал, что, возможно, ему это и не понадобится.       Но сейчас?       Теперь у него были вопросы. Настоящие.       Кто, чёрт возьми, оставляет ребёнка без предупреждения и без имени? Кто упаковывает крошечный чемоданчик с носками из мультфильмов, шёлковой пижамой, целой инструкцией по обращению, а потом исчезает?       Кто-то знал, что произошло. У кого-то были ответы.       Но этого кого-то здесь не было.       Поэтому пока что Юнги поступил так, как поступил бы любой эмоционально подавленный взрослый, переживающий небольшой кризис идентичности:       Он прошёл на кухню, словно пол под ним не дрожал, и приготовил обед.       Намазал тосты маслом. Нарезал фрукты. Налил молока.       За столом Бёль напевал песню из сериала про героические овощи, раскачивая ногами взад-вперёд, словно не он взорвал всю жизнь Юнги всего несколько минут назад.       Ребёнок надкусил свой бутерброд с арахисовым маслом, разрезанный по диагонали, как и было указано в инструкции, и широко ухмыльнулся, крошки прилипли к уголкам его рта.       А Юнги продолжал смотреть.       На форму его глаз. На крошечную ямочку, которая появлялась с одной стороны, когда он улыбался. На то, как он морщился, когда виноград был слишком холодным.       Он и раньше так думал, но сейчас всё было иначе:       Это был не просто похожий ребёнок.       Это был его ребёнок.       Крошечный человечек, унаследовавший нос Юнги, уши Юнги, ужасный хмурый взгляд Юнги, когда что-то шло не так, как ему хотелось.       Он никогда раньше не видел себя в ком-либо. Никогда не представлял, как могут выглядеть его гены, если их смешать с… кем бы ни был этот чёртов омега.       Но теперь он не мог перестать видеть это.       Это было в каждом смешке, в каждом пристальном взгляде, в каждом драматическом падении на диван.       У него был не просто ребёнок.       Он был Аппой.       И тяжесть этого чувства поселилась где-то глубоко в его груди, прямо рядом с паникой. Но, как ни странно, рядом с паникой было что-то… тёплое.       Что-то почти похожее на изумление.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги дождался, пока Бёль уляжется на диване и снова начнёт смотреть шоу про зайчиков, тихонько посапывая в подушку, а его плюшевая звезда будет лежать под одной рукой.       Затем он выскользнул на балкон с холодным телефоном в руке.       Город расстилался под ним, далёкий и гулкий. Вечерний воздух был резким и хрустящим. Это помогало ему дышать.       Он пролистал дюжину непрочитанных уведомлений и нажал на имя Намджуна.       Телефон зазвонил дважды.       — Хён? — Голос Намджуна звучал сонно, но бодро. — Всё в порядке?       — Нет, — ответил Юнги, уставившись на перила. — Я отец.       Тишина.       Потом снова Намджун, на этот раз более резко. — …Подожди, что?       — Пришёл результат теста ДНК, — сказал Юнги. — Он мой. 99,9998%. Без вопросов.       Намджун выдохнул, не веря. — Ты серьёзно?       — Похоже, что я шучу?       Долгая пауза. Затем тихое: — Чёрт.       — Да. Моя жизнь — дерьмо.       Ещё один момент молчания.       — Ты в порядке?       Юнги замешкался, заглянув через балконную дверь. Бёль свернулся калачиком на подушках, один носок наполовину снят, волосы взъерошены во сне. Он хмурился во сне, как и Юнги. Так похожи.       — Не знаю, — признался он. — Я думал, мне станет легче. Что я смогу отправить его обратно… туда, откуда он пришёл. Но теперь…       — Теперь он не просто случайный ребёнок. — Намджун закончил ход его мыслей.       — Он мой, — тихо сказал Юнги. — И я до сих пор не знаю, как. Я даже не помню никого, кто мог бы…       Он замолчал.       Намджун на мгновение замолчал. Потом осторожно спросил: — Может, это кто-то из тех времен? С того года?       Юнги поморщился. — Я едва помню, какой день был в том году.       — Тогда начинай вспоминать.       В разговор вмешался новый голос — Хосок, теперь уже на громкой связи. — Хён. Ты ненавидишь детей.       — Ненавижу, — огрызнулся Юнги. — Только… видимо, не настолько, чтобы не заводить их.       Хосок вздохнул. — Что ж. Ты знаешь, что это значит.       Юнги прищурился. — Что?       — Ты теперь отец.       Юнги застонал.       Намджун хихикнул. — Так… ты оставишь его себе?       — Я даже не знаю, как быть рядом с ребёнком.       — Ты делаешь это уже несколько дней, — сказал Хосок. — Он жив, зовёт тебя Аппой, не пытается продать твоё оборудование на eBay. Это больше, чем многие могли бы сделать на инстинкте.       Юнги промолчал. Ну, он вроде как был естественным в этом деле.       — Ладно, — сказал Хосок, хлопнув в ладоши, как будто они начали стратегическое совещание. — Давайте разберёмся с этим.       — Я правда не…       — Просто пошути с нами, — вклинился Намджун. — Тебе нужно знать, кто этот омега. Есть медицинские карты, аллергия, юридические вопросы. Это не просто эмоции.       Юнги прислонился к стене и опустил глаза. — Я знаю.       Он медленно выдохнул, а затем добавил: — Это мужчина. Прошлой ночью Бёль сказал папа во сне. Это было не просто прозвище — он говорил серьёзно. Это единственная зацепка, которая у меня есть.       На секунду в трубке повисла тишина.       — Хорошо, — наконец сказал Хосок. — Вернись на шесть-семь лет назад. С кем ты встречался?       Юнги застонал. — Тебе нужен список?       Намджун моргнул. — …У тебя есть список?       — Был бы список, — пробормотал Юнги. — Если бы я помнил имена и лица.       — Фантастика, — отмахнулся Хосок. — У тебя был секс на одну ночь, а теперь мы играем в загадочного родителя с ребёнком.       — Я не ожидал, что это случится!       Намджун вздохнул. — Ладно, хорошо. Начнём с простого. Кто-нибудь из нас был похож на человека, который хотел бы иметь детей?       Юнги насмешливо хмыкнул. — Большинство из них даже не хотели разговаривать.       — А как насчёт тех, кто потом исчез? Стал привидением? Заблокировал тебя ни с того ни с сего?       Это заставило Юнги задуматься.       — …Я даже не знаю их имён. Откуда мне знать, кто меня заблокировал?       Последовавшее за этим молчание было тяжёлым.       Сквозь стеклянную дверь Бёль пошевелился. Маленькая рука потянулась к нему во сне, слепо ища что-то. Кого-то.       К нему.       У Юнги сжалась грудь.       — Мне нужно идти, — тихо сказал он. — Он просыпается.       Наступила тишина. А потом Хосок с неверием сказал: — Боже, ты уже такой отец.

•◍✧⁠*⁠。

      В тот вечер, после хаоса ужина (Бёль пытался убедить его, что кетчуп — это овощ), купания (он каким-то образом попал шампунем в ухо и закричал так, будто это была кислота) и неудачной попытки рассказать сказку на ночь (драматическое чтение Юнги «Три поросёнка и большая плохая свинья» было сочтено слишком серьёзным и недостаточно смешными голосами), Юнги наконец уложил ребёнка в кровать.       Он сел на край матраса с мрачной решимостью человека, собирающегося провести сверхсекретный допрос.       Бёль посапывал, прижимая к груди Стари и Муни, его волосы были ещё влажными и торчали вверх под разными углами. Его щёки раскраснелись от сна, а веки были тяжёлыми.       Милый. Опасный. Непредсказуемый.       Он был мягким, сонным и беззащитным. Идеальные условия для допроса.       — Привет, — начал он, прочищая горло.       Бёль поднял на него глаза. — У меня проблемы?       — Нет.       — А у тебя есть проблемы?       — …Возможно.       Бёль кивнул, как будто это имело смысл. — Хорошо. Приступай.       Юнги прочистил горло, приготовившись действовать как профессионал. — Итак. Гипотетически. Если кто-то, скажем, взрослый человек вдруг узнает, что он чей-то Аппа…       — Ты — чей-то Аппа, — серьёзно сказал Бёль.       — Я знаю. Я говорю о себе. Гипотетически обо мне. Хорошо?       Бёль только моргнул, мол, что за чушь ты несёшь, аппа?       Юнги вздохнул и продолжил. — Если тот человек — я — вдруг узнает, что он твой Аппа, он, возможно, захочет кое-что узнать.       Бёль не ответил. Он просто стал гладить Стари за ушком, словно решая, сколько информации выдать.       Юнги продолжал, не решаясь. — Такие вещи, как… имя человека, который тебя родил?       Молчание.       — Ты сказал, что твой второй родитель собрал твою сумку, так? — Юнги попытался снова. — Дал тебе звёздочку, маску, шёлковую пижаму, пятиступенчатую процедуру по уходу за кожей…       — Это три шага, а не пять, — поправил Бёль. — Пять шагов, когда я стану старше. — Точно. Моя ошибка. Самое главное… может, скажешь, как их зовут?       Бёль посмотрел на него. Глаза сузились. — Почему?       Юнги попятился под тяжестью подозрений малыша. — Я просто думаю, что это то, что я должен знать, — осторожно сказал он. — Ты… мой. Поэтому я должен знать, кто твой омега.       — Твой папа, — он произнёс это слово как приманку, бросив его вскользь, как будто не начинал тайную миссию по добыче информации. — Как его зовут?       Бёль задумчиво хмыкнул, клюнув на приманку. — Красивое имя.       — Да? И какое же?       Бёль сделал паузу, уставился в потолок, словно открывал в своём мозгу сверхсекретные файлы, а затем перевернулся на спину. — Я забыл.       Юнги моргнул. — Ты забыл имя своего папы?       — У меня маленький мозг, Аппа, — серьёзно сказал Бёль, натягивая одеяло на голову. — Я всего лишь ребёнок.       Юнги вздохнул. — Ладно. Как он выглядит?       — Красиво.       — Это не описание, это понятие.       — У него есть волосы.       — У всех есть волосы.       Бёль прищурился. — Только не у лысых.       Юнги закрыл глаза и провёл руками по лицу, рыча в ладони, как человек, находящийся в секунде от срыва.       — Ладно, — пробормотал он. — Попробуем по-другому.       Он опустил руки и посмотрел на ребёнка, свернувшегося калачиком в постели, с большими и невозмутимыми глазами.       — Твой папа, — осторожно начал Юнги, — должно быть, беспокоится о тебе, верно? Наверное, он… скучает по тебе?       Бёль задумчиво хмыкнул, крепче обнимая Стари. — Папа знает, что со мной всё в порядке.       — Верно, верно, — медленно кивнул Юнги, наклоняясь к нему, как детектив, приближающийся к цели.       — А… он знает, что ты зовёшь меня Аппой?       Бёль кивнул без колебаний. — Ага.       Юнги прищурился. — И… он не против?       — Ага.       Наступила пауза. Юнги уставился на неё. Бёль моргнул в ответ.       — Я его знаю? — спросил Юнги с осторожностью в голосе.       Бёль снова моргнул, затем кивнул. — Ага.       Сердце Юнги заколотилось. — Подожди, я знаю?! Кто…       — Он сказал, что ты спросишь об этом, — мило перебил Бёль, поправляя Стари под подбородком.       Юнги уставился на него. — Что?       — Он просил не говорить тебе.       — Почему?!       Бёль выглянул из-под одеяла и самодовольно ухмыльнулся. — Ты же сказал, что мне нельзя врать?       — …Ага?       Бёль зевнул. — Тогда я не вру.       Наступила долгая пауза. Одеяло зашуршало, когда он сдвинулся, уже погружаясь в сон.       Затем раздалось сонное бормотание:       — Скоро узнаешь.       Юнги наклонился ближе. — Что это значит?       Бёль ничего не ответил.       — Бёль…       — Папа сказал, что ты узнаешь, — пробормотал он, глядя на своего плюшевого друга, голос его был мягким и мечтательным, — когда придёт время.       — Так не бывает…       — Спокойной ночи, Аппа.       — Бёль…       — Крепких снов!       Юнги сузил глаза. — Скажи мне, кто твой папа, и тогда я буду спать спокойно.       Одеяло поднялось, как щит. Ответа не последовало. Только тихий ритм дыхания и случайное бормотание во сне о печенье и ракетах.       Юнги уставился на комок одеяла. Одна венка на лбу пульсировала от предательства.       Он застонал, проведя рукой по лицу. — Я разберусь с этим, знаешь ли.       Одеяло ничего не ответило.       Но как только он повернулся, чтобы уйти, он готов поклясться, что услышал крошечное самодовольное хихиканье.       Юнги вздохнул. — Этот ребёнок меня уничтожит.       Но всё же он вернулся к кровати и осторожно подтянул одеяло чуть выше, укутывая им плечи Бёля. На случай, если ему станет холодно.       Затем Юнги выключил свет, но не закрыл дверь до конца. На случай, если он понадобится Бёлю.       У него не было ни имени, ни зацепки, ни идеи, с чего начать.       Просто хихикающая, озорная, красивая маленькая звёздочка, свернувшаяся калачиком в его кровати, которая называла его Аппой и отказывалась доносить на своего очень красивого, очень загадочного папу.       Но Юнги был продюсером. Человек точный и жесткий. Решатель проблем.       И он собирался разобраться с этим.       Даже если это убьёт его.

•◍✧⁠*⁠。

      После того как ребёнок в шёлковой пижаме словесно переиграл его, Юнги поступил так, как поступил бы любой разумный взрослый.       Он сел за свой ноутбук, в комнате было темно и тихо, если не считать тихого гула транспорта внизу. Он отправил по FaceTime сообщение Намджуну и Хосоку, открыл приложение для заметок и приготовился к хаосу.       — Ладно, — пробормотал он, хрустнув костяшками пальцев. — Давайте разгадаем тайну.       — Ты имеешь в виду, давайте закрутим спираль в Google Doc, — сказал Намджун, мрачно щурясь в камеру, как человек, сожалеющий о всей своей дружбе.       — Это не спираль, — пробормотал Юнги, открывая свежий блокнот. — Это структурированный спуск.       На экране появился Хосок в блестящей маске на лице, потягивающий спрайт. — Он позвонил в полночь и сказал — срочно, и это снова о его тайном ребёнке.       — Уже не тайный, — мрачно сказал Юнги. — Я пытаюсь опознать омегу.       — Ты действительно не помнишь? — спросил Хосок.       Юнги покачал головой. — Я не думал, что когда-нибудь окажусь в таком положении. Я не думал, что те ночи что-то значат.       Он открыл на экране чистый блокнот и откинулся на спинку кресла, задумчиво водя пальцами по клавишам.

ПАПА?

(жирным шрифтом, подчеркнуто, заглавными буквами — для эмоциональной остроты)

      Под ним он начал список:

• Мужчина-омега

Подтверждено Бёлем. Называемый — папой. Неизвестен, возможно, красив, якобы — забыл имя, как маленький лжец.

• Вероятно, богат.

Дизайнерские пижамы из мультфильмов. Шёлковые чехлы для зубных щёток. Уход за кожей малышей. Не знаю, что это — роскошь или низкопробное колдовство.

• Знает, что Юнги занимается музыкой.

Включает одну из его песен в плейлист на ночь. Подозрительное поведение.

• Воспитал Бёля, чтобы тот стал таким же хаосом.

Значит, либо сам является угрозой, либо активно поощряет угрозу. Возможно, и то, и другое.

• Даёт Бёлю клубничное молоко в стеклянных бутылках.

Неясно, что это — язык любви или колдовство. Опять же.

• Эмоционально манипулятивные наклонности

Бёль использует тактику вины и отвода глаз, как опытный политик. Где-то научился.

• В плейлисте для сна есть песня — So Far Away.

Это не колыбельная. Это сердечная боль с реверберацией. Кто так поступает с детьми? Психопат. Или любитель разбитых сердец. А может, и то, и другое.

• Послал Бёль к нему специально.

Блестящий чемодан. Подробные инструкции. Никакого адреса для пересылки. Только флюиды. Классический ход мастера.

• Глубокая забота о Бёле.

Мальчик здоров, уверен в себе, выразителен и эмоционально защищён. Его любили, как следует. Это говорит обо всём.

• Вероятно, секс на одну ночь, около 6-7 лет назад.

Временные рамки затуманены. Память подводит. Возможно, потребуется гипноз или машина времени.

•◍✧⁠*⁠。

      Намджун наклонился ближе к экрану. — Ты говоришь так, будто составляешь психологический портрет злодея Бонда.       — Честно говоря, не удивлюсь, — сказал Юнги.       Хосок сделал большой глоток спрайта. — Думаешь, это кто-то из наших знакомых?       Юнги сделал паузу. — Бёль сказал, что да.       Это заставило их обоих выпрямиться.       — Вот чёрт, — пробормотал Намджун. — Это сужает круг поиска. Вроде того.       — Кто-нибудь из лейбла? — спросил Хосок. — С тех времен?       Юнги провёл рукой по лицу. — Не знаю. У меня было много срывов после тура. Некоторые из них были связаны с… людьми.       — Смутно, — сказал Намджун. — И отвратительно.       — Заткнись, — огрызнулся Юнги. — Я к тому, что… я не очень-то вёл записи.       — Может, тебе следовало отслеживать свидания, а не настроения в Spotify, — пробормотал Хосок.       Юнги посмотрел на него через экран.       — Я начинаю думать, что действительно знал его, — пробормотал он. — И я всё испортил. Каким-то образом.       Наступила тишина.       Юнги снова уставился на список, сузив глаза.       Кем бы ни был омега, он специально скрывался. Он хорошо воспитал Бёля, может быть, даже слишком хорошо, и по какой-то причине решил, что теперь Юнги готов вмешаться.       И Юнги собирался найти его.       Даже если для этого придётся столкнуться с тем, кто втихую разрушил его жизнь… а потом отдал ему самую прекрасную её часть.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги не знал, сколько сейчас времени — где-то после полуночи, возможно, ближе к рассвету. Глаза пересохли, мозг затёк, а оба его друга отключились на середине разговора.       С тихим щелчком он закрыл ноутбук.       Теперь в квартире царила тишина. Никаких теорий, никаких ссылок на плейлисты в чате, никаких язвительных комментариев. Только тишина.       Только он.       И очень маленький, очень хаотичный человечек, который влетел в его жизнь, как метеор, покрытый блёстками.       Юнги тихонько вернулся в спальню.       Свет был выключен, но слабые отблески города освещали комнату мягким голубым светом. Бёль свернулся калачиком на одной стороне кровати, откинув одеяло, и обнимал Стари, как будто это было плавучее средство. Один носок надет. Один носок отсутствует. Волосы в беспорядке. Маленькое личико уткнулось в подушку, словно он боролся со сном и трагически проиграл.       Юнги на мгновение замер, просто… разглядывая его.       Затем Бёль дернулся во сне и пробормотал едва слышно:       — …Папа?       Это был самый крошечный звук. Почти хныканье. Не расстроенный, просто тянущийся.       Как будто он проверял, есть ли кто-то рядом.       Сердце Юнги сжалось.       Он тихонько забрался под одеяло, стараясь не сильно толкать ребенка. Бёль, почувствовав тепло, инстинктивно придвинулся к нему, как магнит. Его маленькая ладошка легла на рубашку Юнги и свернулась там калачиком.       Его лицо расслабилось, как будто даже во сне он узнал его. Затем, едва слышно прошептав: — Аппа.       Юнги уставился в потолок.       Прошёл миг. Потом ещё один.       И тогда, тихо, словно произнося это вслух, он прошептал: — …Аппа.       Это слово поселилось в его груди, словно ждало его там, спрятанное за старыми текстами и более громкими сожалениями.       Он посмотрел на Бёля, чей крошечный ротик был приоткрыт в мягком оцепенении глубокого сна. Тот самый ребёнок, который ел кетчуп как суп, вооружался миловидностью и отказывался назвать своего омегу-родителя, словно это была игра в — Ключ.       Его ребёнок.       Половина его ДНК. Всё его сердце.       Юнги сглотнул и улыбнулся, усталой улыбкой, которая давила на глаза и заставляла что-то болеть в ребрах.       — Аппа, — повторил он, просто чтобы услышать это вслух. — Это я.       Звук показался ему непривычным — слишком большим, слишком мягким.       Но настоящий.       И ему понравилось, как он прозвучал.       А потом Бёль испортил момент, пнув его во сне по яйцам и пробормотав что-то про зефирных космических коров.       Юнги издал придушенное шипение и слегка выгнулся. — Окей… оу. Вау. Хорошо. — Он задыхался, глаза слезились. — Теперь ты просто уверен, что останешься единственным ребёнком.       Он бросил слабый взгляд на спящего ребёнка. — Тебе повезло, что ты милый.       Бёль тихонько выдохнул во сне, совершенно не беспокоясь, и, как ни в чём не бывало, наклонился ближе, уткнувшись лицом в грудь Юнги, словно котёнок, ищущий тепла.       И Юнги… улыбнулся.       Маленький. Кривоногий. Немного испуганный.       Но настоящий.       Он обхватил спину Бёля, притянув его к себе. Одеяла сдвинулись, и с каждым вздохом тяжесть дня уходила.       Он ещё так многого не знал.       Так много ещё предстоит найти.       Но сегодня у него было это.       Маленький мальчик, который шепчет в темноту — папа. Сердце, опутанное смятением и надеждой. И тихое, ровное тепло чего-то похожего на принадлежность.       Глаза Юнги закрылись.       Сон тянул его вниз, медленный и тёплый, и это слово всё ещё отдавалось тихим эхом в его груди: Аппа.       И в кои-то веки ему стало всё равно, куда спускаться.