𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги проснулся в тишине.       При обычных обстоятельствах это могло бы быть благословением. Но после нескольких дней жизни с крошечным тираном Бёлем он на собственном опыте убедился, что тишина в этот час означает одно из двух: либо ребёнок ещё спит (что маловероятно), либо он проснулся и делает что-то, что требует немедленного устранения последствий.       И в случае с Бёлем?       Первого варианта не существовало.       Он спал всего пару часов — Хосок и Намджун ушли сразу после рассвета, и они втроём засиделись допоздна, чередуя разговоры о музыке, о Бёле, о загадочном омеге, потом снова о Бёле, потом снова о музыке. Как по часам.       В итоге друзья вернулись в студию на рассвете. Юнги хотел вернуться вместе с ними. Боже, как он скучал по студии, по холодному гулу колонок, по пыльному запаху старых тетрадей, по той низкой вибрации, которая жила в его костях, когда он что-то создавал.       Но теперь у него была новая зависимость. Пяти лет от роду. С грязными волосами и липкими пальцами. И в настоящее время его нигде не видно.       Всё ещё полусонный, Юнги потянулся рукой по кровати, машинально ища то крошечное тело, которое обычно растекалось по нему, как маленькая морская звезда. Никаких тёплых конечностей. Ни — Аппа, ты умер? Никакого — Baby Shark. Только холодные простыни и зловещее эхо покоя.       Его мозг переключился в режим отца ещё до того, как его ноги опустились на пол.       — Бёль? — позвал он хриплым от сна голосом.       Тишина.       Ворча, Юнги выбрался из постели. Волосы были растрёпаны, рубашка задралась наполовину бока, словно пыталась сбежать ночью. Он босиком двинулся по коридору, каждый шаг был тяжёлым.       И тут он услышал его.       Тот голос.       Мягкий, мелодичный, до боли знакомый голос, который заставлял его стискивать зубы, а грудную клетку сдавливать так, что он не хотел бы иметь с ним дело до кофе.       Он повернул за угол, и вот он.       Бёль, как сонный кот, свернулся калачиком на диване, завернувшись в одеяло, прижимая к груди свою Муни, а Стари служила ему подушкой. Его большие глаза были устремлены на экран. Сияние от телевизора освещало его лицо.       А на экране?       Пак. Чёртов. Чимин.       Опять.       С влажными волосами. Без рубашки. Плачет под дождём со всей эмоциональной серьёзностью шекспировского героя. Камера с любовью задерживается на его лице, освещение делает его кожу сияющей, как лунный свет.       Юнги замер на месте.       — Ты, наверное, шутишь, — пробормотал он.       Бёль поднял голову, совершенно невозмутимый. — Доброе утро, Аппа.       Юнги указал на экран, словно тот оскорблял его лично. — Опять он?       — Он плачет под дождём, — сказал Бёль так, словно это было священное событие.       Юнги застонал и плюхнулся рядом с ним на диван. — Он драматичен.       — Он красивый, — мечтательно произнёс Бёль.       — Он манипулятор, — поправил Юнги. — Запудрил тебе мозги своим чёртовым лицом.       Как раз в этот момент герой Чимина, убитый горем и благородный, произнёс монолог о верности и судьбе. По его идеальной щеке скатилась слеза. Его нижняя губа задрожала. Зазвучала фоновая музыка.       Бёль мечтательно вздохнул. А Юнги издал нечто среднее между хрюканьем и криком умирающего животного.       — Он притворяется, — огрызнулся Юнги. — Это ненастоящий дождь.       — Это эмоции.       — Это фокус с освещением и глицерином.       — Аппа, — торжественно сказал Бёль, повернувшись к нему, — ты просто злишься, потому что он красивее тебя.       Юнги отшатнулся. — Что… что… прости?!       Он ущипнул себя за переносицу. — Мне нужно запретить тебе смотреть телевизор. И его лицо.       Но Бёль повернулся, посерьезнев. — Аппа. Мы не выключаем искусство.       Юнги вытаращился. — Он не искусство. Он… он — сбой в хорошем вкусе.       Бёль подмигнул ему. — Тогда почему ты тоже смотришь?       — Я не смотрю.       — Ты сидишь здесь. Смотришь.       — Я не смотрю. Это осуждение, — настаивал Юнги, а потом махнул рукой. — Разговор окончен.       Но он не встал.       Потому что теперь Чимин смеялся на экране. Действительно смеялся.       И Юнги против своей воли вспомнил этот звук.       Он вскочил с дивана, словно его обожгло. — Я приготовлю завтрак, — пробормотал он и направился на кухню.       — Хорошо, — весело отозвался Бёль, уже потерявшийся в мире слёз Чимина, залитого дождём.       Юнги скрылся на кухне, бормоча себе под нос что-то о яйцах и сожалении.

•◍✧⁠*⁠。

      В гостиной Бёль не двигался. Он просто медленно приблизил Муни к себе, нежно прижимая плюш к щеке. Он понюхал её, тонко и медленно, словно всё ещё вдыхая слабые следы папиного запаха.       Затем он упёрся подбородком в колени и прошептал, так тихо, что его могли услышать только Муни и диван:       — Привет, папа.       И он улыбнулся, как улыбаются люди, находящиеся рядом с чем-то дорогим и далёким одновременно.       А потом, удовлетворённо вздохнув, добавил: — Ты всё равно самый красивый.       На экране Чимин смотрел прямо в камеру, глаза его были полны света.       Как будто он услышал.

•◍✧⁠*⁠。

      Через несколько минут сцена на экране сменилась.       Теперь герой Чимина шёл один. Сгорбленные плечи, мокрые ноги под мерцающим уличным фонарем, тяжесть мира, вплетённая в каждый шаг. Дождь не прекращался, на заднем плане негромко звучала фортепианная музыка, которая задевала сердце.       Бёль не моргал.       Он крепче прижал к себе Муни.       Диван был тёплым. Утренний свет пробивался сквозь занавески мягкими золотистыми полосками, но мир всё равно казался тихим и медленным.       Он не понимал всего сюжета этой драмы — слишком много взрослых слов, слишком много поцелуев, предательства и долгих печальных взглядов.       Но он понимал лицо своего папы. И ему нравился его голос. Любил за то, что он был похож на колыбельную, даже когда это было не так.       На экране Чимин остановился под деревом, глядя на небо, словно оно предало его.       Бёль прошептал ему: — Не грусти, папа.       Чимин, конечно, не ответил. Он просто продолжал играть, его глаза покраснели.       Бёль наклонился и поцеловал Муни в макушку, прямо между ушей.       — Аппа ещё не знает, — пробормотал он в плюш.       Как будто в ответ на это, в шоу появился флешбэк: Чимин смеётся в солнечном свете, широко раскинув руки, на его лице расцветает радость. Совсем другая его сторона. Более мягкая. Более реальная.       Бёль улыбнулся.       Это была его любимая сторона папы.       Не печальная. Не та, что со слезами. А та, что танцевала. Та, что пела колыбельные перед сном таким сладким голосом, что темнота казалась меньше. Та, что дарила ему луну и звезду и говорила, что его всегда будут любить, даже если это будет тайной на какое-то время.       Он откинул голову назад, всё ещё улыбаясь.       И тихо, чтобы только Муни могла услышать, прошептал: — Я скучаю по тебе, папа.

•◍✧⁠*⁠。

      Дождь продолжал капать на экране.       Экран потускнел, пошли титры с драматической фортепианной музыкой.       Бёль зевнул, потёр глаза о пушистое ухо Муни, затем сел и крикнул в сторону кухни: — Аппа! Он снова плакал! Дважды!       Из кухни донеслось приглушённое: — Рад за него.       Бёль кивнул сам себе, точно репортёр. — На этот раз он держал кружку и смотрел на стену. Очень артистично.       Юнги высунулся из-за угла с лопаткой в руках. — Это не искусство. Это называется забыть свою реплику.       Бёль закатил глаза. — Аппа, ты ничего не знаешь о кино.       — Кино? — Юнги насмешливо хмыкнул, заходя в комнату. — Вчера ты не мог оторваться от просмотра мультфильма про кролика и его сто вариантов передвижения.       Бьёль поднял свой маленький кулачок. — Он храбрый зайчик.       Юнги вытер руки об полотенце для посуды. — Знаешь что? Я собираюсь вырыть яму. И похороню телевизор.       Бёль задохнулся. — Ты не сделаешь этого!       Юнги поднял бровь. — Испытай меня, мини-кинокритик.       Бёль только усмехнулся, когда заиграл следующий эпизод. — Но Чимини такой красивый.       Юнги сдался и вернулся на кухню. — На завтрак у нас будут обычные тосты.       — А что случилось с блинчиками с рожицами? — запричитал Бёль, негодуя.       — Бесхитростный завтрак от бесхитростного отца, — пробормотал Юнги. — Попроси своего кинематографического принца приготовить тебе блинчики.       — Он бы сделал, — мечтательно ответил Бьёль. — И они бы сверкали. Прямо как он.       Юнги театрально стукнул по сковороде. — Этот человек, наверное, даже воду налить не может, а ты говоришь о блинах.       Бёль усмехнулся про себя. — Он делает лучшие блины, — прошептал он.       — Что ты сказал?       — Ничего, Аппа!

•◍✧⁠*⁠。

      К тому времени, когда завтрак был готов, телевизор был поставлен на паузу, а Бёль забрался на табурет у стойки с тостами в руках и задумчивым лицом.       Он повернулся к Юнги. — Аппа, я решил.       — О нет, — резко ответил Юнги. — Это предложение никогда не заканчивается хорошо.       — Я стану актёром, когда вырасту.       Юнги моргнул. — Ты хочешь плакать под ненастоящим дождём и смотреть в ненастоящие окна?       — Я хочу выглядеть красивым на телевидении, как Чимини.       Юнги подавился своим тостом.       Бёль засиял. — Он сказал верность и судьба в одной сцене. Это талант.       — Это ленивый сценарист, — пробормотал Юнги, отпивая кофе.       — Ты ворчишь, потому что не можешь красиво плакать.       Юнги медленно повернулся. — Извини?       — Ты плачешь, как медвежонок из мультика, — услужливо подсказал Бёль, а затем сымитировал сильные драматические рыдания, сопровождаемые икотой и взмахами рук.       Юнги выглядел оскорблённым. — Надеюсь, ты вспомнишь об этом предательстве, когда я буду отказывать тебе в печенье.       Бёль мгновенно принял обиженное, предательское выражение лица — слишком идеальное, чтобы быть настоящим. В его глазах зарождался слезливый монолог.       Юнги вздохнул.       Этому ребёнку нужно было пройти очистку от мультиков.       Или повязка на глаза.       Или новое хобби.       Желательно, чтобы оно не включало в себя романтизацию его главного заклятого врага на национальном телевидении.

•◍✧⁠*⁠。

      Где-то в другом конце города, в пентхаусе, настолько красивом, что он был похож на обложку журнала, с люстрами, стеклянными скульптурами и слишком большим количеством фотографий в рамках, чтобы их можно было сосчитать, три фигуры драматично развалились на дорогом диване. На таком диване, который, вероятно, стоил больше, чем арендная плата большинства людей.       В центре сидел Пак Чимин: любимый актёр страны, сияющий, одетый в шёлковую пижаму, которая подходила к комплекту, в котором был его сын на другом конце города. Шелковистая повязка удерживала его волосы зачёсанными назад, а персиково-розовая маска прилипла к его безупречной коже. В одной руке он держал изящный стаканчик с клубничным молоком — не потому, что любил его, а потому, что это стало частью его утреннего распорядка.       Он пытался сосредоточиться. Пытался прочитать сценарий для следующей драматической постановки, глаза сканировали строчки с вынужденной концентрацией.       Однако у двух больших фигур, окружавших его по бокам, были другие планы.       Каждые несколько минут один из них вздыхал. Затем другой вздыхал ещё громче. Это было похоже не на разговор, а скорее на соревнование в страданиях.       — Ребята, может, хватит вздыхать? — наконец огрызнулся Чимин, перелистывая страницу и не поднимая глаз. — Некоторые из нас работают.       Тэхён, свернувшийся калачиком справа от него, как кошка в трауре, надулся и сжал в руках фотографию первого дня рождения Бёля в рамке — его щёки были покрыты румянцем, а глаза ярко блестели.       — Я не чувствую себя живым, Чимини. Я скучаю по своему малышу.       — Он не твой ребёнок, — пробормотал Чимин, едва взглянув на своего драматичного лучшего друга.       По другую сторону от Чимина Чонгук издал ещё один долгий душевный выдох, сжимая в руках одну из плюшевых игрушек Бёля так, будто она лично предала его. — Как думаешь, он тоже скучает по нам?       Чимин продолжал игнорировать их и сосредоточился на сценарии.       Тэхён сел так, словно его ударило током. — Пак Чимин. Что ты за папа? Неужели ты не скучаешь по своему ребёнку?       Его тон был скандальным, как будто Чимин только что признался в отсутствии ухода за кожей.       Чимин поднял голову, не впечатлившись, и нахмурил брови. — Что, прости? Если ты не забыл, это ты начал всю эту историю.       Тэхён вздохнул. — Это искажение событий.       — Именно так всё и было, — услужливо добавил Чонгук, совершенно не беспокоясь.       — Ничего подобного! — воскликнул Тэхён, встав, как свидетель в суде. — Я не виноват, что твой сын — гений с инстинктами детектива и навыками эмоционального манипулирования злодея с трагической предысторией!       Чимин медленно моргнул. — Он спросил тебя, является ли Мин Юнги его аппой. И ты ответил — да.       Тэхён резко схватился за грудь и начал заново воспроизводить сцену.       — Я спал! Мне казалось, что я сплю! Он забрался ко мне в постель и прошептал: — ТэТэ, Мин Юнги — мой аппа? А я… что мне оставалось делать?! Врать этому крошечному личику? С его маленькими зубами кролика и подозрительным прищуром? Я сломался, как дешёвое печенье с предсказаниями!       Чимин отпил клубничного молока. Оно всё ещё было слишком сладким. — Ты и есть печенье с предсказаниями.       — Я чувствую себя атакованным, — пробормотал Тэхён, резко откидываясь назад и натягивая на лицо одеяло, как саван.       Чонгук тихонько фыркнул. — Бёль подарил мне наклейку, когда видел меня в последний раз, — сказал он на ухо плюши. — Звёздочка. Он сказал, что я его — лучший пилот ракеты-кролика. Это что-то значит.       Чимин закатил глаза, но спорить не стал. Он уже проходил через эту рутину — как минимум дважды в день с тех пор, как Бёль уехал к Юнги. Честно говоря, это становилось смешным. Тэхён и Чонгук переживали разлуку тяжелее, чем он. Они даже не возвращались в свои квартиры, а просто жили в его пентхаусе, как сквоттеры, которые случайно украли его дизайнерские халаты и плакали в импортные шёлковые подушки.       Чонгук пробормотал в мягкий мех плюши: — Но в защиту Тэ могу сказать, что у Бёля действительно жутко гениальное время…       — Я же просил вас обоих не говорить при нём о Юнги, — пробормотал Чимин, глубже проваливаясь в диван. — Он и так был подозрителен.       — Да ты сам заговорил, — сказал Тэхён, выбираясь из кокона одеяла. — Ты буквально каждую ночь пел ему песни Юнги, словно колыбельные.       — Ну, — пробормотал Чимин, — он не мог заснуть без них. Так уж повелось с самого рождения.       Чонгук недоуменно посмотрел на него. — Ты что, в самом деле, делаешь вид, что твой сын догадался, когда ты дал ему микстейп с дискографией его отца?       — И он твой сын, — добавил Тэхён. — Ты должен был догадаться, что он начнёт соединять точки. Особенно если учесть, как сильно он похож на… ну.       — Как тот самодовольный, сонный кот-альфа? — вздохнул Чимин, поправляя ободок в своих волосах. — Да. Так хотелось вынашивать его девять месяцев, чтобы потом он родился с таким лицом.       Когда Чимин впервые взял Бёля на руки, он вспомнил, о чём подумал: Чёрт.       Не благоговение, не удивление и не то, что это мой сын.       Только: Чёрт.       Ведь ребёнок на его руках выглядел в точности как Мин Юнги. Те же глаза, тот же рот, то же выражение спокойного осуждения.       Поначалу Чимин думал, что может просто сказать, что является одиноким родителем, и миру будет всё равно, кто из них альфа. Но потом Бёль вырос. И вместо того, чтобы походить на Чимина, как он надеялся — хоть немного, пожалуйста, — сходство только укрепилось.       Лицо Юнги на этом крошечном теле. Взгляд Юнги. Даже то, как Юнги ворчит по утрам. Он надеялся, что, может быть, со временем Бёль станет похож на него. Но у судьбы были другие планы. С каждым годом Бёль всё больше и больше становился похожим на Юнги.       И Чимин сразу же понял: он не может показать этого ребёнка всему миру. Только если он хочет сохранить свой секрет.       Поэтому Чимин сделал единственное, что мог.       Он спрятал его от всего мира.       И какое-то время это удавалось.       Пока Бёль не начал смотреть музыкальные шоу и клипы эстрадных исполнителей и постепенно, со временем, сам разгадал эту тайну.       И когда Чимин не стал отвечать на его вопросы, Бёль поступил так, как поступил бы любой коварный маленький гений: он выбрал Тэхёна. Слабое звено.       — Тэ-Тэ, — прошептал малыш однажды утром, забравшись в кровать Тэхёна, — Мин Юнги — мой аппа?       И это было всё, что требовалось.       Бёль так нежно попросил Чимина встретиться с ним, так ласково смотрел на него своими большими глазами, трепеща ими, как это делал Чимин в своих драмах, и только этого не хватало, чтобы решимость Чимина рухнула.

•◍✧⁠*⁠。

      Он решил отправить Бёля к Юнги, но не раскрывая правды. Пусть сначала они пообщаются. Пусть Юнги получше познакомится с Бёлем, прежде чем узнает, кто он на самом деле. Чимин боялся, что если Юнги узнает, что он — второй родитель, то может отказаться от мальчика из-за обиды.       Поэтому он тщательно собирал вещи: любимую одежду Бёля, его плюшевых игрушек, закуски на ночь. Он написал инструкцию длиннее, чем сценарий фильма. А в плюшевый живот Стари он засунул незаметный GPS-трекер — на случай, если Бёль захочет вернуться. Достаточно было дважды нажать на скрытую кнопку, и Чимин получал сигнал тревоги.       Ведь даже если он отправлял Бёля, он должен был знать, что сможет его вернуть.       Он впервые отправлял в путь всё своё сердце.       Тэхён и Чонгук снова прижались к дивану и застонали в стерео.       Чимин со вздохом потёр виски. — Вы двое — самые плохие родители, которых я никогда не искал.       — Бёль заслуживает трёх родителей, — фыркнул Чонгук.       — И двое из них психически неуравновешенные, — категорично заявил Чимин.       — Эй! — обиженно надулся Тэхён. — Он наш племянник! Мы эмоционально заинтересованы в нём. Я носил его на руках девять месяцев — эмоционально.       — Я координировал его гардероб с тех пор, как ему исполнилось три дня, — вклинился Чонгук, подняв руку, словно в суде. — Каждая шляпка подходила к его ботинкам. Каждый день.       Чимин откинулся на спинку дивана с долгим драматическим вздохом. — Боже. Его и недели не было, а вы двое ведёте себя так, будто он ушёл в армию.       Тэхён придвинулся ближе, скрестив руки. — Мне не хватает его вопросов. Я скучаю по его угрозам. Я скучаю по тому, как он пытался продать мне фальшивые лунные камни за десять баксов.       Чимин не ответил. Он просто закрыл глаза, и тут же перед его мысленным взором возникло лицо Бёля с его очаровательной мордашкой и слишком знакомыми глазами, которые он унаследовал от своего Аппы.       Между ними воцарилась тишина, тёплая и густая.       Затем голос Тэхёна стал тише. — Ты ведь скучаешь по нему. Верно?       Чимин помолчал немного.       Он скучал по утренним объятиям, по тому, как Бёль настаивал на расчёсывании его волос после того, как Чимин расчёсывал свои. Он скучал по тому, как они оба сидели за туалетном столике Чимина и ухаживали за кожей. Он скучал по тому, как его крошечный голос озвучивал фильмы, заявляя: — Этот человек лжёт или Ей нужна терапия, папа. Он даже скучал по шуткам про тук-тук, которые не имели смысла, и по ночным спорам о времени укладывания спать и выборе носков.       И он скучал по тому, что Бёля здесь не было.       Теперь именно Юнги слышит сонное бормотание Бёля перед сном. Он обнимал его и читал сказки нарочито преувеличенными голосами. Но от этого становилось как-то теплее на душе: Юнги наконец-то сделал то, что должен был сделать с самого начала.       — Не могу поверить, что ты его отпустил, — тихо сказал Тэхён, сидя на диване вверх ногами и свесив ноги через спинку.       — Чтобы он жил с Мин Юнги. Один. В том доме. Со всеми этими… мужскими вещами.       — Например, гитары и чёрные футболки, — прошептал Чонгук, заметно ужаснувшись.       — До сих пор не понимаю, как ты с ним переспал, — пробормотал Тэхён, выглядывая из-за диванной подушки.       — Он совсем не в твоём вкусе. Разве в твоих альфа-фантазиях на Pinterest не было мягко говорящего поэта в свитере ручной вязки, пекущего яблочный пирог?       Чонгук усмехнулся. — В круглых очках. И с кошкой по кличке Миндаль.       — Заткнись, — пробормотал Чимин, но на его губах заиграла улыбка. — Это я просто романтизирую своё будущее. Как неудачник.       — Ты всё ещё романтизируешь его, — сказал Тэхён, переворачиваясь на бок.       — Желание обладать магией — не преступление, — пожал плечами Чимин, его голос стал мягче.       — Юнги больше похож на… бурю в студии звукозаписи, — размышляет Чонгук. — Много басов. Никакой прохлады.       — Но с Бёлем… — Улыбка Чимина померкла, взгляд стал отрешённым. — Он старается. Я вижу.       Снова повисла тишина.       — Ненавижу, когда ты взрослеешь, — простонал Тэхён. — Это портит настроение.       — Завтра я снова стану безрассудным и эмоционально подавленным, — сказал Чимин, потягивая клубничное молоко.       — Тебе же лучше.       Чонгук посмотрел на плюшечку у себя на коленях. Потом на Чимина. — Ты скучаешь по нему?       — Каждую секунду, — без колебаний ответил Чимин. — Но я хочу, чтобы у него было то, чего не было у меня. Я хочу, чтобы он познал все частички своей сущности. Даже если для этого придётся какое-то время побыть одиноким.       Они снова сидели в тишине, и только кавер-версия негромко играла на заднем плане — ностальгический гул, окутанный тихим дождём, стучащим по окнам.       А потом, как по часам…       Тэхён снова вздохнул.       Чимин застонал. — Мне нужны новые друзья.       — Ты нас любишь, — сказал Чонгук, прижимаясь к нему.       — К сожалению, — пробормотал Чимин. — Но только до тех пор, пока не вернётся Бёль.

•◍✧⁠*⁠。

      В этот момент дверь открылась, и знакомый голос прорезал уютный мрак.       — Боже, я так и знал, что вы трое будете такими, — сказал Джин, входя в пентхаус и держа в руках полные пакеты с едой на вынос, с осуждением в глазах.       — Как трагический любовный треугольник, в котором нет романтического напряжения и слишком много созависимости.       — Джин-хён! — Тэхён заскулил, мгновенно сев, как ребёнок, прогуливающий уроки.       Чимин лишь лениво поднял руку в знак приветствия, держа в руках сценарий. — Доброе утро, менеджер-ним.       — Уже утро? А по ощущениям — час ночи, — пробормотал Джин, выкладывая еду на прилавок.       — Парень в кафе снова написал твоё имя как — Чиммин. Я не стал его поправлять. Я слишком устал.       Вскоре квартира наполнилась приятным запахом соевой курицы с чесноком и свежего риса.       С тех пор как Бёль уехал, Чимин не отказывал себе ни в чём. Еда на вынос.       Никаких крошечных рук, крадущих у него половину порции. Никаких споров о том, почему брокколи не является обязательным блюдом. Не нужно прятаться на кухне или оправдываться — папе нужна энергия, малыш. Только мир и жир.       — Только не говори мне, что ты всё ещё плачешь из-за пятилетнего ребёнка, которого ты добровольно отправил прочь?       — Он не просто пятилетний, — пробормотал Чонгук, глядя на плюши. — Он — Бёль.       — Бёль — угроза, — невозмутимо ответил Джин. — Разве не он в прошлом месяце налил клей в мои ботинки и сказал, что это — наука?       — Это была наука, — возразил Тэхён. — Физика клея!       Чимин сел, сняв маску. — Я пропустил ужин.       — Наслаждайся, пока есть время, — сказал Джин, распаковывая коробки. — Завтра ты снова вернёшься к расписанию. Встреча с фанатами. Съёмки драмы. Съёмки для бренда. У тебя даже не будет времени поплакать.       — Я не плачу, — сказал Чимин, откусывая рисовое пирожное.       — Он плачет внутри, — услужливо добавил Чонгук.       — Беззвучно, — подтвердил Тэхён.       Джин вздохнул. — Я должен брать с вас всех троих деньги за терапию.       — Будь благословенна твоя преданность углеводам, — пробормотал Чимин с набитым ртом.       Джин устало вздохнул. — Будем надеяться, что до съёмок у вас не родится ребёнок от еды.       Тэхён оживился. — Если у Чимина родится ребёнок, мы можем назвать его Бёль 2.0?       — Убирайся из моего пентхауса, — огрызнулся Чимин и задумался.       Где-то в другом конце города его сын просыпался в другой постели. Без него.       Он представил себе, как волосы Бёля разлетаются в разные стороны, как он топает с кровати и спрашивает: — Что на завтрак? — А затем что-нибудь абсурдное вроде: — Ты знаешь, куда деваются звёзды днём, Аппа?       Он надеялся, что у Юнги есть ответы. Или хотя бы кофе. Потому что Чимин был уверен, что Бёль уже превратил минималистичный дом Юнги в зону боевых действий, усыпанную блёстками.       Блестящий принц, живущий в чёрно-белой берлоге. Да, это место никак не могло остаться нетронутым.

•◍✧⁠*⁠。

      Все собрались за обеденным столом, вокруг которого было слишком много коробок с едой на вынос и недостаточно палочек для еды.       Джин пытался накормить Тэхёна супом, споря о размерах порций, Чонгук смешивал соусы, словно занимался тёмной алхимией, а у Чимина на рукаве шёлковой пижамы было три разных гарнира, потому что он настаивал на том, чтобы есть, скрестив ноги на стуле.       Джин, вытирая руки о салфетку, окинул взглядом зону домашнего бедствия. — Знаешь, я совсем не так представлял себе управление ведущим актёром.       — Ты сам на это подписался, — сказал Чимин.       — Я подписался на графики и красные дорожки. А не на трёх взрослых людей в одинаковых пижамах, плачущих из-за пятилетнего диктатора.       — Это хаос, — пробормотал Джин, вытирая соус с рукава Чимина. — Буквальный хаос для малышей.       — Мы скорбим, — торжественно сказал Тэхён с набитым ртом. — Для горя нужны пельмени.       Чимин поковырялся в рисе. — Он не умер. Он просто остался со своим вторым родителем.       — То же самое, — резко ответил Чонгук. — Я не был эмоционально полноценным со вторника.       Джин сузил глаза. — Ты никогда не был эмоционально целым.       — Ты злой, хён, — прошептал Чонгук.       Некоторое время они ели в хаотичном спокойствии, пока Тэхён не спросил: — Как думаешь, Юнги знает, как правильно готовить треугольный кимбап?       Чимин даже не поднял глаз. — Нет.       — Надеюсь, Бёль его осуждает, — пробормотал Чонгук.       О, это точно, — с самодовольной ухмылкой подумал Чимин, представив себе взгляд Юнги — такой же, какой он бросает на репортёров, задающих глупые вопросы.       Карма в пятилетнем возрасте.       Джин со вздохом поднял планшет. — Вам всем нужно хобби. Или терапия.       — Бёль — наше хобби, — заявил Тэхён, подняв палочки для еды как меч.       — Боже, помоги этому ребёнку, — пробормотал Джин. — В окружении невменяемых взрослых.       Чимин улыбнулся. — С ним всё будет в порядке. У него есть я.       — И Юнги, — добавил Чонгук с набитым рисом ртом.       Чимин ничего не ответил. Он просто смотрел на стол, пока Тэхён не подошёл к нему и не стащил пельмень с его тарелки.       Это сразу же вывело его из равновесия. — Ещё раз тронешь мою еду, и я отправлю тебя жить к Юнги.       Тэхён задохнулся. — Ты не посмеешь!       — Смотри у меня.       Джин встал, уже доставая ключи от машины. — Если так, то за рулем буду я. Давай я просто поставлю плейлист в очередь.       Чимин лишь усмехнулся в суп, тепло и криво.       Но сейчас у него был суп, клубничное молоко и эти идиоты.       Этого было достаточно.       А где-то там у Юнги был Бёль… а у Бёля — Юнги.       Боже, помоги им обоим.