𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Прошла неделя.       Неделя с тех пор, как Юнги тихонько представил Бёль в своей истории Instagram, как будто он дразнил возвращением альбома, а не живым, дышащим ребёнком.       Одна размытая фотография.       Один маленький рисунок карандашом.       Без подписи. Без контекста. Просто чистый хаос.       Также прошла неделя с тех пор, как Юнги безучастно смотрел на свой телефон, как на проклятый, ожидая загадочного сообщения «Привет, я омега, у которого родился твой сын», которое так и не пришло.       В свою защиту он хотел сказать, что не собирался вызывать землетрясение в социальных сетях. Он просто подумал: Может быть, родитель Бёля, покрытый блёстками и одержимый секретностью омега, увидит этот пост и почувствует себя немного менее так, как будто он отдал своего ребёнка жить с енотом в студии звукозаписи.       Вместо этого интернет разделился на две половины.       В течение пятнадцати минут фанатские аккаунты анализировали волокна ковра.       Через тридцать минут теории взорвались:       Юнги нянчил чьего-то ребёнка?       Это была реклама?       Он встречался с кем-то, у кого был ребёнок?       Серьёзный рэпер, известный тем, что публиковал только мрачные студийные фото, превью треков, наполовину написанные тексты песен и иногда размытые снимки еды на вынос… внезапно поделился мягко освещённой фотографией ребёнка, лежащего на полу, окружённого карандашами и блестками!!!       Без тегов. Без подписи. Просто ✨атмосфера✨.       А через час его PR-команда вызвала священника.       Компания пережила стресс, вызвавший появление седых волос, как минимум пять носовых кровотечений и уход одного стажёра, который стал флористом.       К обеду сотрудники коллективно постарели на десять лет.       Юнги не сказал им, что собирается опубликовать это.       Очевидно же.       Он никогда им ничего не говорил.       Поэтому, когда его телефон зажужжал, извещая о поступлении корпоративного письма с заголовком:       По поводу недавнего поста Мин Юнги-ши 🧸       Он проигнорировал его, потому что в тот момент был слишком занят, пытаясь не взорваться от флиртующих сообщений Чимина.       Когда письма остались без ответа, а сообщения не принесли результата, сотрудники офиса были вынуждены тянуть жребий, чтобы определить, кто будет принесён в жертву и позвонит Мин Юнги.       Кто же стал несчастным избранником?       Помощник менеджера по связям с общественностью Ли.       Бедняга плакал в кладовой для офисных принадлежностей целых десять минут, прежде чем набрался смелости позвонить.       Как только Юнги снял трубку, раздался такой громкий крик, что его сонное мозг задрожал.       — ЮНГИ-ССИ. ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, У ТЕБЯ В ИСТОРИИ?       — Искусство, — пробормотал Юнги в подушку. Он был совершенно не обеспокоен созданным им хаосом; свернувшись калачиком на диване, прижав щёку к подушке, одной рукой прижимая Бёля, который заснул на нём после буйного веселья с его почётными дядями, Намджуном и Хосоком.       Маленькая угроза слегка пускала слюни, а одной пухлой ручкой крепко сжимала худи Юнги. Каждый раз, когда Юнги хоть немного шевелился, Бёль издавал трагическое, сонное, надутое нееееет, удерживая его в заложниках.       — ИСКУССТВО?! — взвизгнул менеджер. — Ты опубликовал ребёнка. ЦЕЛОГО РЕБЁНКА, ХЁН.       На другом конце трубки раздался суматошный шум — кто-то шептал: — Держись сценария, Ли! Держись сценария!       Помощник менеджера сделал неровный вдох, а затем одним дыханием произнёс: — Юнги-сси, не было никакого предупреждения, никакой медиа-стратегии, никакого брифинга, даже настроения. Ты хоть представляешь, сколько времени мы работали, чтобы создать тебе имидж загадочного музыкального бога? В твоей эстетике не должно быть мелков!       Юнги зевнул. — Но его даже лица не видно. Он как будто наполовину ребёнок.       Менеджер резко вдохнул. — Нам пришлось отложить встречу по партнёрству с брендом, потому что клиент хотел подтверждение, что вы не завели в тайне ребёнка от загадочной иностранной модели! Есть доска с доказательствами на Pinterest. Вы в тренде как #YoongiAppa.       За спиной Ли сотрудники PR-отдела дрожащими руками показали ему большой палец вверх за то, что он не заплакал на середине предложения.       Юнги моргнул. — Я имею в виду… да, у меня есть. Технически.       — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ БЫТЬ НЕЯСНЫМ, КОГДА ТЫ — САМЫЙ БОЛЬШОЙ АКТИВ КОМПАНИИ, — крикнул главный менеджер, судя по звуку, с другого конца комнаты, явно держа телефон подальше от лица, чтобы кричать с более безопасного эмоционального расстояния.       Юридическая команда начала пить.       Юнги поправил одеяло на спине Бёль.       — Ты перегибаешь палку.       — Ты мягко запустил пятилетнего ребёнка. Это не мягкий запуск, это полноценная премьера!       Сверху на нём Бёль зашевелился, потирая глаза тыльной стороной своего маленького кулачка.       — Аппа, — пробормотал он тихим, хриплым от сна голосом. — Скажи громкому мужчине, чтобы он говорил тише. Муни отдыхает.       Юнги самодовольно повернулся к телефону. — Ты слышал его. Внутренний голос.       Наступила пауза. Долгий, страдающий вздох.       — Просто… пожалуйста, ради всего святого… это твой ребёнок?       Юнги снова зевнул. — Работаю над этим.       И затем он повесил трубку.       Команда по связям с общественностью устроила экстренный молитвенный круг, пока Юнги вздремнул.       Тем не менее, несмотря на его гневные высказывания, никто не осмелился слишком строго его отругать. Они хотели — действительно хотели. Но, к сожалению… это был Юнги.       Лицо.       Имя.       Источник дохода.       Он был тем, кто поддерживал работу компании. И финансировал их кофейную зависимость. И, вероятно, половину аренды офиса.       Он мог поджечь здание, и они всё равно бы вежливо спросили, хочет ли он матчу или овсяное молоко к своему поджогу.       Кто-то пригрозил донести до генерального директора…       Но тогда кто-то тихо напомнил им: Юнги был генеральным директором.       Своего сублейбла.       А также причиной того, что они получали 70% своей зарплаты вовремя.       Так что они замолчали.       Тем не менее, ущерб был нанесён. И по неизвестным причинам (читай: Юнги) и Намджун, и Хосок оказались втянуты в эту историю.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги только что сел с чашкой свежего кофе — спокойный, умиротворённый — когда Хосок ворвался в комнату, с солнцезащитными очками на глазах, размахивая своим телефоном, как будто тот был ему должен деньги.       — Я должен был сделать заявление, Хён. Полный пресс-релиз. Люди думают, что Бёль — МОЙ!       Намджун последовал за ним, явно сожалея о том, что позволил Юнги разместить фотографию Бёля в своей истории. — Кто-то прислал мне письмо с предложением спонсировать подгузники, — сказал он безразлично. — Подгузники. Спонсорство.       Юнги невозмутимо потягивал кофе. — Ты был бы отличным отцом, Джун.       — Я должен был знать, что это плохая идея! — взорвался Намджун. — Я должен был отобрать твой телефон в тот день! Теперь половина интернета думает, что я отец ребёнка. Разве я похож на человека, который смог бы выдержать истерику малыша? Мои комнатные растения гибнут под давлением.       Он сунул свой телефон в лицо Юнги.       @namjoonsterbaby:       (Сопоставление размытой фотографии Бёль и детского снимка Намджуна, едящего мелок.)       Подпись: Он унаследовал ту же любовь к хаосу 😭 #DaddyJoonieSupremacy #HeReadsToHisKidInEnglishProbably       Юнги фыркнул.       — Меня клевещут в режиме реального времени, — сказал Намджун с невозмутимым выражением лица. — Ты знаешь, каково это — быть публично обвинённым в отцовстве на основании анализа мелка?       — Я никогда не говорил, что он твой.       — Ты ничего не сказал! В этом-то и проблема!       — Это была приманка, — спокойно сказал Юнги, как будто всё это было частью какой-то великой космической стратегии. — Для его Папы.       Хосок застонал и бросился на ближайший диван, как викторианская дева, поражённая скандалом.       — Ты хотел драмы, а теперь меня отмечают в TikTok с комментариями типа: а что, если он — внебрачный ребёнок Хосока от тайного романа в Париже?       Юнги поднял бровь. — …У тебя был тайный роман в Париже?       — Хотелось бы! Это было бы круто!       — Мне пришлось опубликовать скриншот приложения для заметок, хён, — сказал Намджун со всей горечью человека, который просто хотел читать философию, а теперь стал трендом как фальшивый отец чьего-то ребёнка.       Юнги отпил кофе, преступно расслабившись.       — Меня отметили в отцовском эдите, — пробормотал Хосок. — С эмодзи молока. Молока. ЭМОДЗИ.       — Не за что, — сказал Юнги, не обращая внимания.       — Мне пришлось позвонить маме, — мрачно добавил Намджун. — Потому что фанаты отметили её, спрашивая, не бабушка ли она.       — А ты тем временем сидишь здесь, как пенсионер-отец, потягиваешь кофе и каждые пять минут проверяешь свои личные сообщения.       Юнги замер. Посмотрел на свой телефон. Затем медленно заблокировал его. — …Он мне не писал.       И Намджун, и Хосок замолчали. На секунду.       Затем Хосок вздохнул. — Он видел это, хён. Поверь мне. Не может быть, чтобы он не видел. Эта фотография облетела весь мир. Даже моя тётя из Кванджу прислала мне её с вопросом: — Когда у тебя появился ребёнок?       Намджун смягчился, его голос стал более ласковым. — Если он ещё не связался с тобой, может быть, он боится. Или не готов.       Юнги молчал, уставившись в свою чашку кофе, как будто в ней были ответы.       — Хён, — мягко сказал Намджун, — ты в интервью говорил, что ненавидишь детей.       Юнги моргнул, делая глоток, как будто кто-то напомнил ему о постыдной татуировке, сделанной в двадцать лет.

•◍✧⁠*⁠。

      Ага. Он так и говорил. Много раз, на самом деле. Громко. Перед камерой.       В те времена жизнь была проста: музыка, темнота, тишина. Его квартира была, по сути, роскошной пещерой с дорогими колонками. Он питался едой на вынос и холодным пивом, почти не выходил из студии и относился к сну как к теории заговора. Отношения? Нескончаемая череда однодневных интрижек, забытых к утру.       Он построил весь свой имидж на том, что был эмоционально закрытым гением с убийственными рифмами и нулевой терпимостью к отвлекающим факторам.       А дети? Они были олицетворением хаоса. Липкие пальцы. Громкие звуки. Маленькие существа с шестым чувством к дорогому оборудованию и кнопкам с надписью «НЕ ТРОГАТЬ».       Он поклялся — поклялся — что никогда не согласится на это.       Но потом пятилетний мальчик с пухлыми щёчками, плюшевой игрушкой в форме звезды и такими же глазами, как у него, постучал в его дверь — и в тот момент, когда он назвал его Аппой, завоевал комнату в его доме и постоянное место в его сердце.

•◍✧⁠*⁠。

      После этого всё изменилось.       Он не пил так, как раньше.       Больше не было смешанных сессий с виски в три часа ночи.       Больше не было пробуждений с похмельем на диване в студии с синтезаторным саундтреком, играющим четыре часа подряд.       Теперь он просыпался от липких пальцев, тыкающих ему в щёки, и крошечного голоса, кричащего: — Аппа, Муни говорит, что ты опять храпишь!       Он не заказывал еду на вынос уже несколько недель — с тех пор, как Бёль гордо заявил, что «настоящие Аппы готовят еду», и Юнги, сбитый с толку, но странно тронутый, пошёл и купил продукты, как нормальный взрослый человек.       Теперь он ел три раза в день. С овощами. Иногда… с витаминами.       В холодильнике была настоящая еда, а не просроченное пиво и ещё более просроченное кимчи. Он не ночевал в студии уже несколько недель.       И что было самым большим шоком? Никаких интрижек. Ни одной с тех пор, как появился Бёль.       Бёль был здесь, сейчас. В его пространстве. В его жизни. Ел хлопья с его виниловых пластинок. Использовал его наушники за 500 долларов как ковбойское лассо.       Юнги никогда не был таким уставшим. Или таким терпеливым. Или таким — отвратительно мягким.

•◍✧⁠*⁠。

      — Это было до появления Бёля, — пробормотал Юнги, теперь уже более тихим голосом, с немного отстранённым взглядом. — Он другой.       Хосок поднял бровь. — В чём он другой? Он буквально пытался налить клей в мои ботинки.       Юнги едва улыбнулся.       — Он как… хаотичный гремлин, которого я случайно полюбил, — сказал он. — В одну минуту он пытается испачкать краской все мои дизайнерские рубашки, а в следующую… он свернулся калачиком на моей груди, как будто я — единственное безопасное место, которое он знает.       Наступила пауза.       — Это много, — признал Юнги. — Ошеломляюще. Беспорядочно. Громко. Но я не ненавижу это.       Его пальцы дёрнулись на краю чашки, глаза стали мягче.       — Раньше я думал, что дети — это просто… фоновый шум. Помехи. Но он… — Он выдохнул, как будто это удивило его. — Он — музыка.       Намджун моргнул. — Ты что, только что сказал что-то… нежное?       Хосок ахнул. — Подождите, это что, лихорадочный сон? Мин «Без эмоций, только синтезаторы» Юнги только что признался, что у него есть чувства?       Юнги закатил глаза.       Хосок повернулся к Намджуну, возмущённый. — Он использовал слово на букву «Л», Джун. Сердце Мин Юнги увеличилось в три раза. Вызывай скорую!       Юнги застонал, проведя рукой по лицу, но уголки его рта выдавали его улыбкой.       — Заткнись. Я всё ещё эмоционально зажатый. Не волнуйся.       — О, мы возбуждены, — сказал Намджун. — Потому что с тех пор, как появился Бёль, ты изменился. На самом деле изменился.       — Изменился? — Юнги прищурился, подозрительно.       — Чувак, — Хосок начал считать на пальцах. — Никаких ночных посиделок. Никакого виски. Ты даже нарезал клубнику в форме звёздочек.       — Ты теперь ешь настоящую еду, — вступил в разговор Намджун. — А не только ледяной американо и всё, что дожило до ферментации в твоём холодильнике.       — В твоём холодильнике есть еда, — добавил Хосок. — Я видел овощи. Во множественном числе. С цветом.       Юнги нахмурился. — Брокколи — это нормально.       — Ты теперь готовишь! — воскликнул Намджун, размахивая руками. — Ты — Мин Юнги — варишь рис и суп и нарезаешь фрукты в форме животных.       — С помощью YouTube, — пробормотал Юнги.       Он откинулся на диван, а затем добавил: — Никакой еды на вынос в течение месяца. Мое кровяное давление снизилось. Я ложусь спать до полуночи.       Намджун уставился на него. — Ты… спишь?       Юнги слегка пожал плечами. — Он будит меня в шесть утра. Требует блинчики в форме звёзд и лун. У меня нет выбора.       — И у тебя не было случайных связей уже сколько? Месяцев? — спросил Хосок, наклонившись вперёд. — Это новый рекорд.       Намджун фактически подавился. — Ты хочешь сказать, что Юнги — Юнги «Без чувств, только развлечения» — стал целомудренным?       Юнги смотрел на них с невозмутимым выражением лица. — Меня поджаривают за то, что я веду здоровый образ жизни и не сплю с незнакомцами?       — Тебя прославляют, — поправил Намджун. — Мы просто не думали, что доживём до этого дня. — Он вытер фальшивую слезу.       — Ты даже меньше пьёшь, — заметил Хосок.       Юнги кивнул. — Похмелье и пятилетние дети несовместимы.       Намджун мудро кивнул. — Единственное, что сильнее соджу — это ребёнок, кричащий на рассвете о пропавших носках.       Юнги коротко рассмеялся. — Да. Он всё время их прячет. Говорит, что они на секретной миссии.       — Раньше вся твоя жизнь вращалась вокруг музыки, — сказал Хосок, теперь уже более мягко. — Теперь она вращается вокруг музыки и Бёль. Это… как-то красиво, хён.       Намджун выглядел ошеломленным. — Раньше ты был крутым.       — Раньше я был одинок, — сказал Юнги, пожимая плечами. — Теперь у меня есть маленький гремлин, который называет меня Аппой и обнимает меня, как будто я весь его мир. Ни одна интрижка на одну ночь не сравнится с этим.       Хосок наклонился ближе и прошептал, как будто это была государственная тайна. — Ты слишком вовлечен.       Юнги не ответил сразу. Он просто посмотрел на свой кофе — чёрный, но теперь без кофеина — и подумал о полке в прихожей, где раньше стояло синтезаторное оборудование, а теперь — маленькие светящиеся туфли и плюшевая игрушка, которая, по-видимому, общается с луной.       И впервые он не чувствовал, что чего-то не хватает.       Намджун моргнул. — Тебе… действительно нравится быть отцом, да.       Юнги взглянул на рисунок мелком, прикреплённый теперь рядом с его платиновой пластиной. Кривой набросок их двоих, держащихся за руки, с широкими улыбками и летящей плюшевой игрушкой Стари над их головами.       В его памяти эхом прозвучал тонкий голосок: — Аппа, я нарисовал нас счастливыми, хорошо? Потому что мы такие.       Он улыбнулся, мягко и тихо.       — Да, — сказал он. — Мне действительно нравится.       Прошло несколько секунд, прежде чем голос Бёль раздался откуда-то из коридора.       — ПАПА, ГДЕ КЛЕЙ? СТАРИ НУЖНЫ КРЫЛЬЯ.       Юнги не вздрогнул. Он просто встал и взял коробку с поделками.       — Долг зовёт, — сказал он.       Намджун ошеломлённо смотрел ему вслед.       Хосок выглядел лично оскорблённым.       Намджун повернулся к нему. — Он теперь отец.       — Да, — пробормотал Хосок. — И почему-то ещё страшнее.

•◍✧⁠*⁠。

      И да, прошла уже неделя с тех пор, как Чимин написал ему об этом подмигивании.       Неделя с тех пор, как актёр продолжил тот хаотичный момент селфи — один глаз закрыт в идеально исполнённом, почти незаконном подмигивании.       Неделя с тех пор, как Юнги смотрел на него, как будто от этого ему нужна была терапия.       И что сделал Юнги в ответ?       Абсолютно ничего.       Никакого ответа. Никаких смайликов. Никаких пассивно-агрессивных голосовых сообщений. Ничего.       Не потому, что он был трусом!       Потому что он был занят.       …Ладно, может быть, и трусом.       Но в основном занят.       Совместная работа с американским артистом, которую его лейбл назвал «революционной», после пятого звонка по Zoom, когда никто не понимал часовых поясов и кто-то всегда забывал включить микрофон, казалась не столько «музыкальной революцией», сколько «душераздирающим чистилищем».       Это была чёрная дыра правок и хаоса. Время перестало существовать. Еда была необязательной. В какой-то момент Юнги случайно назвал Хосока «мамой».       Он был так занят, что у него даже не было возможности сесть на диван и посмотреть мультфильмы с Бёль, как они всегда делали, или пересмотреть в пятый раз Пак Чимин: Адвокат любви.       Юнги однажды попытался запретить этот сериал.       Но тогда Бёль устроил молчаливый протест, драматично лежа лицом вниз в коридоре и шепча: — Ты разбиваешь мне сердце, Аппа.       Итак. Драмы остались.

•◍✧⁠*⁠。

      Их обычная рутина — полусонный Юнги и Бёль, драматично пересказывающий сюжет «Приключений кролика», как будто это Шекспир, — внезапно сменилась на Юнги, склонившегося над микшерным пультом, а Бёль смотрел телевизор в одиночестве, окружённый своей плюшевой бандой: Стари, Муни и Суни.       Если Юнги приходилось уходить в компанию, Намджун или Хосок по очереди присматривали за ним.       Намджун пытался читать Бёлю книги по философии «для удовольствия» и в итоге был вовлечён в рисование пальцами и ответы на экзистенциальные вопросы.       Хосок, который обладал подозрительным количеством энергии для человека в тридцатилетнем возрасте, приносил закуски, снимал видео для TikTok и каким-то образом после каждого визита уходил весь в блёстках и ослеплённый.       Это была одна из тех недель, когда дни сливаются в одно целое, и он не мог вспомнить, ел ли он овощи или просто мечтал о них.

•◍✧⁠*⁠。

      Он не проводил достаточно времени с Бёль всю неделю — и это мучило его.       Медленное, кипящее чувство вины, как рис, который горит на плите, а он делает вид, что запах не существует.       Каждый раз, когда он смотрел на обои своего телефона, которые раньше были заводскими по умолчанию, потому что он «не заботился об эстетике», но теперь были откровенной фотографией, которую Хосок сделал, когда он целовал Бёль в лоб, это снова поражало его.       Он смотрел на эту фотографию чаще, чем когда-либо признавался.       Поэтому, независимо от того, насколько хаотичными были дела, Юнги никогда не оставлял Бёль на ночь.       Неважно, насколько он был уставшим, сколько редакций нужно было сделать или сколько голосовых сообщений он получил в три часа ночи от американского артиста, кричащего «VIBE CHECK» — Юнги всегда возвращался домой.       Даже если он возвращался поздно. Даже если Бёль уже спал.       Он всё равно забирался в постель, только чтобы его сразу же притянули к себе, как сонную коалу с разлучной тревогой.       Иногда Бёль бормотал во сне:       — Аппа… ты опять забыл почистить зубы Стари…       И Юнги вздыхал: — У Стари нет зубов, он плюшевая игрушка...       Только чтобы быть притянутым ближе с полусознательным надутым лицом и словами: — Всё равно считается…       Юнги лежал там, напряжённый и гудящий от остатков стресса, пока тепло не окутывало его.       Пока мир не затихал.

•◍✧⁠*⁠。

      И да.       Он был… занят.       Слишком занят, чтобы думать о том, как от одного лишь подмигивания у него до сих пор горят уши.       Слишком занят, чтобы признать, что каждый раз, когда Бёль смотрел сериал Чимина, он дольше обычного задерживался на кухне, делая вид, что не слышит знакомого голоса, доносящегося из гостиной.       Совершенно нормально.       Да. Просто занят.       Совершенно нормально.       Безупречно конструктивный.       Ничего не избегает.       Совершенно ничего.

•◍✧⁠*⁠。

      В другом месте, в стране эмоциональных потрясений и переосмысления — она же квартира Чимина.       Прошла неделя.       Неделя с тех пор, как он отправил Подмигивание.       Семь дней с тех пор, как он выглядел опасно сексуально в естественном свете, наклонил голову в нужной степени, слегка обнажив ключицы, добавил один-единственный, сокрушительный взгляд и нажал «отправить», как человек с планом.       А Юнги?       Юнги имел наглость не ответить.       Даже 😳.       Даже «lmao».       Даже пальца вверх, что было практически эмодзи-убийством.       Чимин, любимец Кореи. Чимин, принц экрана. Чимин, который вызывал национальное сердцебиение одним лишь своим дыханием.       Игнорирован. Снова. Отцом своего собственного ребёнка.       Преступник.       И вот он лежал. Раскинувшись на роскошном дизайнерском диване, окруженный своими сообщниками: Ким Тэхёном, драматичным угрозой и пособником, и Чон Чонгуком, хаотичным гремлином и поставщиком попкорна.       — Я думаю, он умер, — предложил Чонгук, глядя в потолок и пытаясь утешить.       Тэхён торжественно кивнул. — Это единственное объяснение. Ни один смертный не мог бы выжить после такого подмигивания и не ответить. Он мёртв.       — Он не умер, — пробормотал Чимин, не отрываясь от своего телефона. Он определённо не сидел в Instagram Юнги. — Три часа назад он опубликовал мрачное видео с микшерным пультом. Подписью было просто эмодзи в виде черепа.       — О, это ещё хуже, — ахнул Тэхён. — Он жив и игнорирует нас. Классическое поведение эмоционально зажатого человека.       — Может, он просто занят, — сказал Чонгук с полным ртом попкорна. — Он рэпер. И отец.       Чимин гневно посмотрел на него. — Я был отцом и актёром. И у меня всё равно было время отвечать на сообщения между схватками!       — И это подмигивание, — драматично добавил он, — было безупречно. Золотистое освещение. Увлажнённые губы. Безупречная ключица. Макияж? Божественный. Это было искусство.       Тэхён, никогда не упускающий возможности для драмы, бросился к ногам Чимина.       — Ты слишком силён. Он ошеломлён. Наверное, лежит лицом вниз на полу своей студии и шепчет твоё имя в пенопластовую панель.       — Он просто… эмоционально подавлен, — добавил он, придав голосу глубину и притворный интеллект. — Бросается в работу как в механизм защиты.       Чимин моргнул. — Ты что, только что… проанализировал его психику?       — Я играл генерального директора в драме, — сказал Тэхён, как будто это всё объясняло. — У него была детская травма. И бицепсы.       Чонгук поднял глаза. — Так что… та же атмосфера.       — Именно, — сказал Тэхён с торжественностью человека, произносящего поминальную речь.       — Он просто горячий, трагический мужчина… в спирали.       Чимин выдохнул поэтический вздох и упал на бок, как дебютант с разбитым сердцем.       — А что, если он думает, что я пошутил? Что, если он думает, что это было дружеское подмигивание? Как подмигивание приятелю? Я должен был продолжить с фотографией без рубашки. С подписью. Что-то вроде: Скучаешь по этому?       Тэхён ахнул. — Нет! Это вторая неделя игнорирования.       — Мы уже на второй неделе, — завыл Чимин. — Я попал в зону игнорирования. Я отброшенный побочный квест!       — Он не игнорирует тебя, — сказал Чонгук. — Он просто не готов эмоционально.       — Он воспитывает пятилетнего ребёнка, — проворчал Чимин. — Он должен быть эмоционально готов.       — Именно потому, что он воспитывает твоего пятилетнего ребёнка, — без выражения сказал Тэхён. — У твоего сына больше драматических монологов, чем в финальном эпизоде «Пентхауса».       Чимин уставился в потолок. — А что, если он пожалеет? О Бёль? Обо всём?       Тэхён осторожно взял стакан из его руки. — Ладно, хватит пить клубничное молоко, когда ты в панике.       — Я серьёзно!       — Я тоже, — сказал Тэхён. — Ты делаешь то, что называется созданием сценария разрыва в своей голове, хотя вы даже не встречаетесь.       — Мы совместно воспитываем ребёнка!       — Тайком. На расстоянии. Как разведённые шпионы, — пробормотал Чонгук. — Что, кстати, очень вредно для здоровья.       Чимин отвернулся, надув губы. — Я просто подумал, что, может быть, он… что-нибудь скажет. Даже просто «классное селфи». Или смайлик. Что угодно.       Наступила пауза.       — Может, вломиться к нему в квартиру? — предложил Тэхён.       Чонгук кивнул. — Я свободен после семи.       — Нет! — резко ответил Чимин, привставая. — Мы не будем врываться к нему в дом! У него теперь есть Бёль — и, скорее всего, камеры видеонаблюдения.       — Тогда мы не будем преследовать его? — Тэхён нахмурился. — А какой тогда план? Достоинство?       — Я не хочу выглядеть отчаянным!       — Ты отправил селфи с подмигиванием, — сказал Чонгук, пытаясь помочь. — Этот поезд уже ушёл со станции с фейерверками.       Чимин снова застонал и перевернулся на спину. — Лучше бы он ответил мне, пока я не сошёл с ума настолько, что начал комментировать его посты сердечками и вызвал общенациональный скандал.       — Смело с твоей стороны предполагать, что ты ещё не сошёл с ума, — сказал Тэхён, раскладывая чипсы в форме разбитого сердца.       Чонгук бросил в воздух ещё одну горсть попкорна, но не поймал ни единого круглого зернышка. — Ты мог бы отправить ещё одну фотографию.       — Слишком отчаянно.       — Голосовую заметку?       — Слишком интимно.       — Мем?       Чимин замолчал.       — …Может быть.       Но в глубине души он знал, что не сделает этого.       Пока нет.       Потому что у Юнги был Бёль.       А это означало, что Чимин должен был быть терпеливым.       Так что он будет ждать.       Драматично.       Молча.       Идеально увлажненный и мстительно сияющий.       А если Юнги напишет первым?       Чимин определённо не собирался отвечать.

•◍✧⁠*⁠。

      Может быть.

•◍✧⁠*⁠。

      После нескольких дней изнурительных встреч, студийных сессий и общения с продюсерами, страдающими ко-зависимостью, Юнги наконец-то добился своего.       Он вырвал целый уик-энд из лап капитализма и выгорания.       Естественно, он поступил так, как поступил бы любой ответственный взрослый и новоиспеченный родитель.       Он упал лицом на диван с элегантностью умирающей викторианской вдовы, простонав, как будто его душа покинула тело и улетела в тихий лес.       Планы? О, у него были планы.       Он собирался провести весь день, смотря с Бёлем ту глупую мультипликационную ленту про кроликов — ту, с агрессивно веселой заглавной песней и подозрительно накачанными персонажами-животными. Затем он приготовил бы омурайсу с сердечком из кетчупа на верхушке, как любил Бёль, и, возможно, даже заказал бы торт, чтобы компенсировать потерянное время.       Потому что, хотя Бёль и не говорил этого прямо, Юнги чувствовал это — в драматичном способе, которым ребёнок падал на мебель, в тихом опущении плеч, когда он смотрел, как Юнги уходит в студию, в том, как он вздыхал, таща свой маленький рюкзак, полный плюшевых игрушек, как мальчик, который видел войну… или скучал по объятиям перед сном.       Ребёнок не ныл.       Хуже того. Он вёл себя зрело.       Маленькое, вежливое разбитое сердце. Это было болезненнее, чем любые истерики.       Так что Юнги был готов. В эти выходные он собирался быть Лучшим Отцом. Диван. Мультфильмы. Яйца в форме сердечек. Торт с избытком глазури.       Пока он не увидел это.       Скетчбук.       Невинно раскрытый на кофейном столике, как мина из чувств и блесток.       Он должен был догадаться. Мелки были ещё тёплыми. Ловушка была заложена.       И, конечно же, на последней странице был новый «шедевр», от которого раньше он бы просто отмахнулся, но теперь заставляло его грудь болеть в местах, которых он делал вид, что не существует.       Это был он. Без сомнения. Сварливое лицо. Крошечная серьга-кольцо. Чёрная толстовка с надписью SWAG, написанной перевернутыми буквами S, как у настоящей иконы моды.       Рядом с ним стоял Бёль, с блестящими глазами и держащий воздушный шар в форме динозавра.       И — сюрприз, сюрприз — Чимин. Опять.       Нарисованный с таким ярким блеском, что он практически сиял со страницы. Идеальные волосы. Надутые губы. Щёки, сияющие, как будто он родился в отделе косметики. В одной руке сахарная вата. Возможно, в другой — мир во всём мире.       Юнги — Сварливый       Бёль — Крутой       Чимин — ✨Сверкающий✨       Юнги смотрел на это, как будто его лично оскорбили.       Они уже однажды ходили на фан-встречу Чимина. Этого было более чем достаточно, чтобы увидеть сверкающего айдола на всю жизнь. Ему даже не нравился Чимин.       Чимин был переодетой угрозой. Ходячей рекламой блеска для губ с опасными ямочками и сомнительным вкусом в кожаных штанах. Вероятно, он целовал зеркала и говорил себе по утрам что-то вроде «ой, я снова разбил чьё-то сердце?» У него наверняка был холодильник для ухода за кожей больше, чем у Юнги. И он подмигивал, как человек, выигравший войны.       Но.       Бёль любил его.       И Юнги начинал подозревать, что это не просто период.       Он размышлял. Ходил из угла в угол. Размышлял ещё.       Это была ужасная идея. Чимин не был другом. Он даже не был знакомым. Он был сожалением об одной ночи, превратившимся в постоянный кризис. Мягким воспоминанием о ночи, которую Юнги должен был забыть, но не забыл.       Но…       Если Чимин делал Бёль счастливым, разве это не было важнее всего?       Даже если человек, который заставлял твоего ребёнка смеяться, был тем же человеком, который когда-то заставил тебя…       Юнги застонал. — Это так глупо.       Затем вздохнул, как человек, подвергающийся эмоциональному шантажу со стороны пятилетнего ребёнка с блестящими ручками.       — Ладно, хорошо. Давай воплотим твою блестящую фантазию в жизнь.       Потому что отцовство, по-видимому, было просто серией крошечных, очаровательно исполненных ситуаций с заложниками.       Он снова уставился на рисунок.       Встал.       Сел.       Сделал три круга по гостиной под предлогом «растяжки». Это было явно кардио, вызванное стрессом.       Не нервы.       Очевидно.       Взял телефон. Игнорировал узел, образовавшийся за рёбрами.       Пролистал селфи, которое Чимин прислал на прошлой неделе — настоящее военное преступление в форме селфи. Мягкое освещение. Обнаженная ключица. То самое выражение, которое втянуло Юнги в эту заварушку несколько лет назад.       Он слишком хорошо помнил ту ночь:       Музыка. Смех. Слишком узкий коридор.       Губы Чимина, бросающие вызов. Диван, который определённо не был рассчитан на то, что они с ним сделали.       Этот проклятый диван.       Слишком маленький для двух человек с таким напряжением и нулевым самоконтролем. Ожог ткани был настоящим. Как и то, что Чимин шептал между поцелуями. Юнги пытался забыть всё это, ощущение губ Чимина, то, как он выглядел ошеломлённым и жадным под ним… но его мозг отказывался удалить этот файл.       Это напоминало ему обо всех причинах, по которым он пытался забыть Чимина.       О том, каково это — хотеть кого-то, кого он не мог иметь.       О том, каково это — нуждаться.       Он захлопнул воспоминания, как ноутбук, перегруженный слишком многими чувствами.       Дело было не в этом.       Это было для Бёль.       Поэтому он пощёлкал пальцами и начал мотивировать себя: — Это всего лишь сообщение. Не предложение руки и сердца.       Пауза.       — Не то чтобы он сказал «да». Очевидно.       Потому что зачем Пак Чимину — международной знаменитости, человеку-световому фильтру, драматическому принцу века — хочется идти в зоопарк с угрюмым рэпером, которого он ненавидит, и его сыном, помешанным на блёстках?       У них не было отношений. Они не были друзьями. Даже знакомыми, если честно. Чимин, вероятно, просто играл на встрече с фанатами — сиял своей тысячеваттной улыбкой, наклонял голову, как будто ему было не всё равно, произносил имя Юнги, как будто оно что-то значило.       Но это не так.       Очевидно.       У него, вероятно, был график, заполненный красными коврами и дорогими салатами. И тайными бойфрендами. И помощниками с кольцевыми лампами. Определённо не было времени на поездку в зоопарк с человеком, которого он когда-то…       Юнги выдохнул через нос. Покрутил шеей. Покачал плечами, как будто мог отряхнуть эту мысль.       Взглянул на набросок — на кривые сердца и блестящие улыбки и Чимина, держащего сладкую вату, как будто они были семьёй или чем-то в этом роде.       Глупый рисунок.       Глупые блёстки.       Глупые чувства.       Он схватил телефон и наконец набрал:       > Привет       э-э       какие у тебя планы на завтра?       я подумал…       про зоопарк?       Он смотрел на сообщение целую минуту.       Скривился.       Удалил.       Написал заново:       > Мы с Бёлем идём в зоопарк. Думаю, ты можешь пойти с нами. Раз уж ты снова оказался на его новом рисунке.       Нет, слишком прямолинейно. Слишком отчаянно, как отец, у которого есть нерешённые проблемы с твоим лицом.       Удалил.       Решил:       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       Ты свободен в эти выходные?       Отправил, не успев подумать.       Затем сразу же бросил телефон на диван и уткнулся лицом в подушку.       Он не собирался проверять.       Не собирался.       (Он точно собирался.)       Но, по крайней мере, он это сделал.       Для Бёля.       Не для Чимина.       Не потому, что его сердце по-прежнему замирало, когда он думал о мягких губах и гостиничных коридорах.       Не потому, что он скучал по тому, как Чимин однажды улыбнулся ему, как будто он был для него чем-то большим, чем просто размытым воспоминанием об одной ночи.       Просто…       Для Бёль.       Он вздохнул, драматично. Как и полагалось по традиции.       Целых пять минут спустя его телефон пискнул.

      Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

      Зависит от обстоятельств 😏      

      Это Мин Юнги, бесчувственный рэпер, пишет? 😱      

      Или Мин Юнги, человек, который не ответил на моё подмигивание в течение 7 рабочих дней и 2 эмоциональных кризисов? 😒      

      Юнги выдохнул через нос. Уже сожалея о каждом решении, которое привело его сюда.       — Что за…       Он не просил такого уровня дерзости. Он не просил смайликов. Или перезвонов в эмоциональных вихрях. Или проверки подмигиваний. Кто следит за такими подмигиваниями? По-видимому, Пак Чимин, международная угроза и человеческая блестящая бомба.       Юнги застонал и откинулся назад, закрыв глаза рукой.       Это была ошибка. Ему следовало просто взять Бёль в зоопарк одного. Как нормальный отец. С нормальными подавленными чувствами.       Но нет.       Прежде чем он успел ответить, появилось ещё одно сообщение:

      Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

      Потому что если это второе, он должен мне ужин, извинения и, возможно, новый диван      

      (старый постоянно напоминает мне о некоторых вещах)      

      😌💋      

      Юнги отшатнулся, как будто его физически ударили эмодзи.       Почему Чимин такой? Почему он пишет так кокетливо? Почему он пишет так, как будто посылает поцелуи через экран? Почему он пахнет мёдом и опасностью и подмигивает, как будто помнит всё из той ночи?       Почему ОН помнит угол дивана, хриплое Юнги… в его ухе, то, как Чимин смотрел на него, как будто…       Ему нужен холодный душ. И терапевт.       Юнги застонал, закрыв лицо руками.       Он уставился на сообщение. Подождал. Подумал заблокировать его. Подумал сбежать из страны.       Он застонал, а затем набрал:       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       спрашиваю как аппа Бёль, которого только что заставили почувствовать вину рисунок из зоопарка.       Прикрепил рисунок.       Сразу же пожалел об этом.       Но всё равно отправил. Для контекста. Эмоциональный ущерб.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       он снова подарил тебе блеск.       не позволяй этому вскружить тебе голову       Он нажал «отправить».       Затем громко вздохнул.       Потому что сколько бы кругов он ни пробежал по гостиной и сколько бы подушек ни заглушал своим криком, правда оставалась прежней:       Он был обречён.       И искры побеждали.

•◍✧⁠*⁠。

      Чимин растянулся на искусственном кожаной шезлонге, как римский император в огромной толстовке с капюшоном, потягивая тёплый холодный кофе между дублями, когда его телефон зазвонил.       Он взглянул на него.       Замер.       Прищурился.       Моргнул.       — …О?       Медленно приподнялся, как будто только что получил сообщение от Бога.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       ты свободен в эти выходные?       Что это вообще должно было означать?       Загадочно. Эмоционально сдержанно. Без смайликов. Типичный Мин Юнги.       Он не ответил сразу, а просто прижал телефон к груди, как какой-то трагический герой романтической комедии, которого неделю игнорировали.       Потому что его неделю игнорировали.       Семь рабочих дней. Две эмоциональные кризисные ситуации. Одно очень драматичное голосовое сообщение, которое он не отправил (но мог бы, если бы понадобилось).       Юнги наконец-то нарушил молчание?       Джин сразу заметил это. — Почему ты выглядишь так, будто тебе только что сделали предложение или шантажируют?       Чонгук оживился, отвлекаясь от игры с катаной. — Подожди, кто написал? Это Юнги-хён?       Тэхён уронил клубнику из своей коробки с бенто. — Не может быть. Наконец-то!       Чимин прочистил горло. — Ничего.       Это было всё.       Чимин облизнул губы и повернул экран.       Группа ахнула, как синхронизированная театральная труппа.       — ТЫ СВОБОДЕН В ЭТОТ УИК-ЭНД? — драматично повторил Тэхён, прыгая на диван, как в мыльной опере. — Это практически предложение на языке Юнги.       — Он написал первым, — добавил Джин, заглядывая через плечо Чимина, как тётя средних лет. — Это священно.       Чимин хлопнул Джина по лбу. — Уйди из моего личного пространства, Хён, я пытаюсь быть загадочным.       — Ты ахнул, — сказал Джин без выражения. — Это не загадочность. Это слышимая жажда.       Чонгук схватился за сердце. — Ты ответишь?! Скажи «да»! Скажи, что с той ночи ты скучал по нему каждый день и…       — ЧОНГУК.       — Я просто говорю! Сделай финал как в корейском сериале!       Чимин закатил глаза, но его пальцы уже печатали, как человек, готовый совершить стильное эмоциональное преступление.

Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

      Зависит от 😏      

      Это Мин Юнги, бесчувственный рэпер, пишет? 😱      

      Или Мин Юнги, человек, который не ответил на моё подмигивание в течение 7 рабочих дней и 2 эмоциональных кризисов? 😒      

      Комната взорвалась.       Чонгук задыхался. — Ты послал ухмыляющееся лицо. Ты сошёл с ума.       — Я в своей злодейской эре, — заявил Чимин, продолжая быстро набирать текст.       — Добавь ещё одну строку, — сказал Тэхён. — Напомни ему, что ты преследуешь его.       Чимин кивнул, злобно улыбаясь.

Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

      Потому что если это второе, он должен мне ужин, извинения и, возможно, новый диван      

      (старый постоянно напоминает мне о разных вещах)      

      😌💋      

      — Ты не сделал этого… — вскрикнул Джин, бросаясь через диван, чтобы выхватить телефон.       Тэхён уже лежал на полу, задыхаясь. — Это даже не тот диван! — крикнул он. — В отеле он был кремового цвета. А этот из ИКЕА. Тёмно-синий. Эмоционально нейтральный!       — ТЫ СКАЗАЛ «ДИВАН»?! — рявкнул Джин. — Ты призвал энергию дивана?!       — Это метафора, идиоты, — сказал Чимин в свою защиту, уже покраснев до ушей.       — Нет, не метафора, — сказал Чонгук серьезно, как будто зачитывал обвинение в суде. — Ты буквально отсосал ему на этом диване.       — БОЖЕ… — Чимин швырнул в него подушкой и спрятал лицо в рукавах. — Ты не можешь не говорить это вслух?!       — О, прости, — сказал Тэхён, поднимая руки в притворной невинности. — Разве мы не признаём, что ты стоял на коленях в пятизвёздочном люксе с романтическим освещением, пока Юнги всё ещё носил свои серебряные кольца и сжимал твои волосы, как будто он владел этой ночью?       — ПРЕКРАТИТЕ, — завыл Чимин в подушку. — Это клевета.       — Это не клевета, если это правда, — пробормотал Джин, потягивая газировку, как чай.       Чимин был готов взорваться. — Я вас всех ненавижу.       — Это не так, — спокойно сказал Джин. — Ты просто злишься, что твоё прошлое неразрывно связана с одним ворчливым и горячим рэпером.       Гладко, как скандал, воспоминание прокралось в его голову...       Диван.       Угол.       То, как Юнги смотрел на него тяжёлым взглядом, с разбитым голосом, с открытым ртом, как будто он не мог отдышаться. Потягивание за волосы Чимина. Звук, который он издал, когда Чимин поцеловал его грудь. То, как Юнги подтянул его к себе на колени, шепча «ты меня разрушишь» в его ключицу, как признание, кончиками пальцев продолжая надавливать на его бёдра.       Может быть, он его разрушил.       Может быть, он всё ещё собирался это сделать.       — Это не метафора, — хрипло произнёс Тэхён. — Это предупреждающий тег для фанфика.       Чимин самодовольно откинулся назад. — Если он не может справиться с блеском, ему не следовало входить в зону блеска.       — Ты поставил смайлик с поцелуем, — прошипел Джин. — В этом контексте это уголовное преступление.       — Это заряженное оружие, — добавил Тэхён. — Я слышу, как Юнги отсюда входит в короткое замыкание.       Чимин просто улыбнулся, как будто ему поклонялись на троне хаоса. Что, в некотором смысле, было правдой.       Потому что, конечно же, через мгновение…       Бип.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       спрашивает как аппа Бёль, которого только что заставили почувствовать вину рисунок из зоопарка.       И вот так — всё остановилось.       Чимин уставился на сообщение.       На слово.       Аппа Бёль.       Юнги написал «аппа».       И Чимин…       …замер.       Потому что это не было словом, которое Юнги использовал легкомысленно. Оно не входило в его обычный сварливый, эмоционально скудный словарный запас. Это слово что-то значило. Оно означало, что Юнги теперь видел себя в этой роли. Он заявил об этом.       Затем появилось вложение: новый рисунок Бёля, на котором Чимин снова был изображён с блёстками и сладкой ватой и подозрительно напоминал счастливую домашнюю фантазию.       Чимин моргнул.       Юнги протягивал руку.       Не потому, что ему приходилось.       Не потому, что Чимин организовал какой-то сложный план с помощью отслеживания плюшевой игрушки.       А из-за Бёля. Потому что Бёль чего-то хотел. И Юнги… Юнги хотел ему это дать.       Эта мысль заставила что-то в груди Чимина сжаться, словно свернуться в комок.       Потому что он видел это — на встрече с фанатами. То, как Юнги смотрел на Бёля: мягко, неуверенно, но старательно. Как будто он ещё не знал, как быть отцом, но был чертовски готов попробовать.       Он не притворялся. Он пытался, даже не зная всей правды.       И это было всё, чего Чимин когда-либо хотел — чтобы у Бёля был кто-то, кто пытался.       Но это — это приглашение?       Это было совсем другое.       Это был Юнги, который решил вовлечь его.       Добровольно.       Несмотря на прошлое.       Несмотря на всё.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       он снова подарил тебе искры. не позволяй этому вскружить тебе голову.       Слишком поздно.       Чимин уже был на орбите.       Он упал на живот, болтая ногами, как влюблённый подросток.       — О боже, — благоговейно прошептал Тэхён. — Ты снова сияешь. Он ПРИСЛАЛ рисунок. Теперь ты практически канон.       Чимин надул щёки, явно сдерживая улыбку. — Он сказал: не позволяй этому вскружить тебе голову.       — Слишком поздно, — сказал Джин, бросая клубнику в рот. — Твоё эго уже парит в воздухе.       Чонгук притворялся, что плачет в углу. — Это так красиво. Наша сверкающая семья исцеляется.       — Ему не всё равно, — сказал Джин, затуманившись глазами. — Мы являемся свидетелями истории искупления.       — Вы, ребята, позоритесь, — сказал Чимин.       Но он уже печатал:

Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

      Только если я получу сладкую вату, и ты не будешь на меня всё время злобно смотреть 😇      

      Кроме того, я ✨блестящий✨. Бёль это понимает 😘      

      Он нажал «отправить». Затем тут же уткнулся лицом в подушку и снова закричал.       — Представь себе фотографии, — мечтательно сказал Тэхён. — Ты. Юнги. Бёль в плаще. Блёстки. Сахарная вата. Эстетика.       — Ты уже одет как MILF в отпуске, — добавил Чонгук.       Чимин сел, возмущённый. — Я НЕ ТАКОЙ.       — Ты такой, — сказали все трое в унисон.       Бип.       Чимин даже не посмотрел. Просто снова прижал телефон к груди.       — Я обречён.       — Ага, — сказал Джин, похлопав его по плечу. — Намажься солнцезащитным кремом. И не садись слишком близко к нему на скамейке, если не хочешь закончить с очередным воспоминанием о диване.       Чимин глубоко вздохнул.       И улыбнулся.       Мягко. Тайно. Опасно.       Юнги написал первым.       Это должно было что-то значить.       Правда?

•◍✧⁠*⁠。

      — Ты послал эмодзи с нимбом, — сказал Джин, обрадовавшись. — Это агрессия, замаскированная под невинность. Я тебя этому научил. Я горжусь тобой.       — Я вас всех ненавижу, — простонал Чимин.       — Нет, не ненавидишь, — сказал Тэхён, вытаскивая заколку из волос Чимина. — Ты нас любишь. И Бёля тоже. И, наверное, Юнги-хёна тоже.       — Определённо, — прошептал Чонгук из-за своей катаны.       Чимин сел, сдвинув с одного плеча капюшон, как трагический романтический герой. Его щёки были розовыми. Его глаза блестели.       — Итак, — сказал он величественно. — Что надеть в зоопарк, когда в течение одного часа можно увидеть своего тайного отца ребёнка, своего тайного ребёнка и тележку с сахарной ватой?       Тэхён поднял палец. — Блёстки.       Чонгук кивнул. — Многослойность. На случай, если дело дойдёт до драматизма.       Джин пощёлкал пальцами. — И, конечно же, абсолютно. Нет. Спокойствие.       Чимин ухмыльнулся, уже планируя смену гардероба.       — Боже, помоги Мин Юнги, — сказал он.       Тэхён бросил в него мармеладным мишкой.       — Боже, помоги тебе, блестящий демон.

•◍✧⁠*⁠。

      Чимин ответил только через пятьдесят секунд. Юнги считал секунды. (Он не хотел этого, просто его палец завис над таймером, как человек, ожидающий своей гибели).

Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

      Только если я получу сладкую вату и ты не будешь на меня всё время сердито смотреть 😇      

      Кроме того, я ✨блестящий✨. Бёль понимает 😘      

      Юнги уставился на сообщения, губы его дрогнули в самой маленькой, самой обречённой улыбке. Возможно, смертельной.       Боже, помоги ему.       Он медленно положил телефон.       Опустился на диван, как человек, которого только что сразили стрелой Купидона и блестящей бомбой.       Очень, очень старался не вспоминать, как выглядел Чимин все эти годы назад — блестки под глазами, злая улыбка на губах, шепчущая: Ты поцелуешь меня или будешь продолжать притворяться, что не хочешь?       Ещё больше старался не вспоминать, что он поцеловал его.       Как идиот. Очень обречённый идиот.       Он нарушил своё священное правило «не целоваться, не влюбляться в кого-то, кто выглядит как мечта и целуется как вызов, не создавать хаос» ради этой улыбки. Ради этих губ.       Теперь эта мечта писала ему эмодзи с нимбом и требовала сладкую вату.       Юнги гневно посмотрел на свой телефон, как будто тот лично его предал.       Потому что это было так.       Потому что Чимин был таким.       Потому что история имела зубы, и он снова истекал кровью, но теперь она сверкала и посылала ему подмигивания в виде сообщений.       И теперь он собирался в зоопарк. С чёртовым Чимином. И с пятилетним мальчиком, заряженным сахаром, с блестящими планами и пугающим уровнем социальной хитрости.       Что могло пойти не так?       Это была всего лишь поездка в зоопарк.       Всего лишь ребёнок.       Всего лишь бывший, который однажды поцеловал его, чтобы разрушить его, и улыбнулся, как будто знал об этом.       Всё в порядке.       Это абсолютно не ловушка.       Юнги погрузился глубже в диван, как будто это могло спасти его от его собственных ужасных жизненных решений. Но это было невозможно.       Он закрыл глаза.       — Аппааааа?       Он вздрогнул.       Бёль стоял в прихожей, в вывернутой наизнанку пижаме, в непарных носках, и держал Стари вверх ногами за одну ногу, как военного раненого.       — Ты в порядке? — спросил мальчик. — Ты выглядишь, как будто твой мозг… колючий.       Юнги моргнул. — Что?       Бёль залез на диван, устроившись как маленький, сверкающий судья. — Твои волосы торчат, как у сумасшедшего учёного.       Юнги провёл рукой по волосам. Они торчали.       Он обвинил Чимина.       Бёль сделал движение, как будто взрывал всё тело. — Как БУМ! Как молния!       Юнги застонал и упал на бок. — У Аппы сейчас… момент.       Бёль залез на диван. — Ты похож на дядю Хоби после кофе.       — Пожалуйста, не впутывай в это Хосока.       — У тебя дрожат глаза, — серьёзно сказала Бёль, пристально глядя ему в лицо. — Как будто ты снова собираешься кричать на рисоварку.       — Я не кричу на рисоварку, — пробормотал Юнги.       — Ты кричал, когда она на тебя моргнула.       Юнги потёр лицо и угрожающе посмотрел на подушки, как будто они лично его предали.       Диван не шевелился. Но он излучал осуждение.       Бёль наклонил голову. — Почему ты злишься на диван, Аппа? Он что-то сделал не так? Мне нужно с ним побороться за тебя?       Юнги почти сказал «да».       Да, потому что он заставлял его слишком много вспоминать.       — Нет, — сказал он вслух, слишком быстро вставая. — Мы идём спать.       — Но сейчас только…       — СПАТЬ.       Бёль пискнул и вскочил, крепко обнимая Стари, пока та ковыляла по коридору.       — Но тебе нужно причесаться, Аппа, а то ты напугаешь Муни!       Юнги вздохнул. Глубоко и с тоской.       Он был обречён.       Он ещё раз посмотрел на потолок, без выражения.       — Боже, — сказал он. — Если ты там… забери меня.       Ответа не последовало. Конечно же.       Только слабый звук голоса Бёля, рассказывающего о сражении между Стари и Муни в конце коридора.       Юнги последовал за ним, выключив свет, волоча ноги, переступая через след из непарных носков и одну блестящую наклейку, которая явно не принадлежала ему.       Когда он дошёл до своей спальни, свет всё ещё был включен, ночная лампа светилась мягким розовым светом. Стари теперь был защищенно зажат под одной рукой, а Бёль лежал поперёк кровати, как маленький гремлин, застигнутый в процессе завоевания. Одна нога свисала с края. Другая нога каким-то образом оказалась на подушке. В его волосах был мелок.       Бёль моргнул, глядя на него, весь мягкий и сонный. — Папа говорит, что когда люди в плохом настроении, нужно поцеловать их в лоб, чтобы их мозг не сгнил.       Юнги прищурился. — Он что?       Но прежде чем он смог оправиться от этой крайне проклятой фразы, Бёль с тревожной скоростью сел и схватил его лицо обеими маленькими руками, как решительная белка.       — Не шевелись, Аппа, — сказал он, как врач перед уколом.       И затем — шлёп — очень маленький поцелуй приземлился прямо на лоб Юнги.       — Теперь мозг Аппы не сгниет, — торжественно и уверенно объявил Бёль.       Юнги застыл, раскрыв губы в недоумении, всё ещё ошеломлённый маленьким, незапрошенным поцелуем в лоб.       Внешне молчаливый.       Эмоционально раненный.       Полностью разрушенный.       — …Спасибо, — сказал он, потому что что ещё мог сказать взрослый мужчина после поцелуя в лоб от пятилетнего ребёнка, вооружённого медицинской искренностью?       Он с вздохом сел на край кровати, осторожно вытащив карандаш из волос Бёля. — Ты меня до смерти доведёшь, ты это знаешь?       Бёл хихикнул и драматично перевернулся, махая конечностями, как одержимая морская звезда. — Нет-нет. Я буду жить вечно. Как Стари.       — Старри — плюшевая игрушка.       — Он древний, — прошептал Бёль, как будто это была секретная информация. — Он мне сказал.       — Конечно, сказал, — Юнги откинулся на спинку кровати, согнув одну ногу и скрестив руки на груди.       Они сидели в сонной тишине в течение минуты — в той мягкой тишине, которая бывает только перед сном, с гудением ночника и редким шелестом одеял.       Затем, ещё тише:       — Аппа?       — Хм?       — Я скучал по тебе, — Бёль не смотрел на него. Просто прижал Стари немного крепче.       Юнги повернулся.       — Что?       — Когда ты был занят, — сказал он, голос медленный и вялый от сна. — Своей музыкой, своими громкими друзьями и своим серьёзным лицом.       Юнги почувствовал это как удар — не сильный, но реальный. Острый по краям. Он снова повернул глаза к потолку, как будто это могло помочь.       Он не заслуживал этого ребёнка.       Бёль потёр нос, голос его был тихим. — Ты был занят работой. И я был хорошим, но… я очень скучал по тебе.       Юнги не шевелился.       Не дышал.       Он почувствовал, как что-то сжалось в его груди. Такая боль, которая не была сильной, но была реальной. Такая боль, которая напоминала о том, что действительно важно.       Он просто смотрел на своего сына — этого дикого, блестящего, упрямого, хаотичного маленького существа, которое ворвалось в его жизнь с блеском, секретами и плюшевой игрушкой по имени Стари.       И всё стало понятно.       Юнги протянул руку и мягко и медленно пригладил ему волосы.       Затем наклонился и поцеловал Бёля в лоб долгим, полным любви поцелуем.       — Я тоже скучал по тебе, Бёль, — наконец сказал он тихим, хриплым и искренним голосом. — Больше, чем ты думаешь.       Бёль улыбнулся. Это была одна из тех сонных, милых, мягких улыбок, которые заставляли Юнги одновременно кричать в подушку и плакать.       — Хорошо, — прошептал Бёль, уютно устроившись под одеялом. — Тогда ты должен пообещать, что в следующий раз вернёшься быстрее.       Юнги кивнул, сдавленно сглотнув. — Договорились.       — Клянешься?       Он наклонился и сцепил свой мизинец с крошечным мизинцем Бёла.       Это было тепло. Доверительно. Бесконечно опасно.       И Юнги не отпускал, пока глаза Бёла не начали закрываться.       — Спокойной ночи, Аппа, — пробормотал он тихо, как в полудреме.       — Спокойной ночи, маленькая звёздочка, — прошептал Юнги, проводя пальцами по мягким волосам Бёля.       И Бёль, наконец удовлетворенный, подкатился поближе. Затем он упал прямо на бок Юнги и свернулся калачиком, маленький клубок конечностей и тепла, прижимая щёку к груди Юнги, как будто это было его законное место.       Юнги растаял. Полностью.       Он поправил одеяло, укрывающее их обоих, обнял Бёля и прижал его к себе.       Он поправил одеяло, укрывающее их обоих, и прижал его к себе. Бёль вздохнул во сне, мягко выдохнув воздух на его рубашку, и зарылся в неё.       Юнги просто держал его.       Этот мальчик. Этот секрет. Вся эта галактика, запутавшаяся в непарных носках и безоговорочном доверии.       Он думал о том, как легко Бёль любил. Как быстро он прощал. Как яростно он доверял.       И как Юнги — рэпер, одинокий волк, эмоционально зажатый взрослый — сжёг бы мир, чтобы защитить это.       Юнги смотрел в потолок, сердце болело самым нелепым образом.       Как это произошло?       Как его жизнь превратилась из турне на автобусах, пустых гостиничных номеров и людей, которые хотели от него только музыку, в это?       В маленького ребёнка, который всё ещё пахнул шампунем, мелками и безоговорочным доверием.       В поцелуи в лоб перед сном, клятвы на мизинце и блестящие наклейки на полу в прихожей.       В крошечные ручки, обнимающие его за талию, как будто Юнги был самым безопасным местом на земле.       Он с трудом сглотнул.       Ты слишком хорош для меня, — хотел он сказать.       Я не знаю, что я делаю, — почти прошептал он.       Но я постараюсь. Каждый день. Ради тебя.       Бёль снова вздохнул и прижался ещё ближе — одна маленькая рука лежала на сердце Юнги, как печать.       Юнги тихо и почтительно поцеловал его в макушку.       — Я люблю тебя, — прошептал он, слишком тихо, чтобы кто-то, кроме тьмы, мог услышать. — Ты, маленькая заноза.       Кровать слегка скрипнула, когда он устроился, а дыхание Бёла было медленным и ровным.       В другой жизни Юнги, возможно, остался бы холодным. Закрытым. Позволил бы миру вращаться, не подпуская никого так близко.       Но в этой жизни?       У него был пятилетний ребёнок с непарными носками и тремя плюшевыми игрушками в виде галактик, который думал, что поцелуи в лоб могут вылечить мозг.       И, может быть… они могли.       Может быть, он исцелялся, по одной блестящей наклейке за раз.       Сон нашёл его таким: с одной рукой, обнимающей секрет, которого он никогда не ожидал, и сердцем, наконец научившимся хранить любовь.       Он не отпускал.       Не сейчас.       Никогда.