𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      — Доберись до дома в целости и сохранности… папа.       Юнги произнёс эти слова так непринуждённо. Так легко. Как будто он просто комментировал погоду. Будто он не взял на вооружение один слог и не взорвал им всю нервную систему Чимина.       На целых две секунды мозг Чимина просто… отключился.       Никаких мыслей. Ни дыхания. Одни помехи.       А потом слова окончательно осели в его мозгу, и всё разом обрушилось на него, как летящий кирпич экзистенциального кризиса.       Мозг: Он только что…       Сердце: Мы умрём, у меня начинается остановка.       Желудок: Мне хочется блевать и кричать.       Тело: Согнуться. Рухнуть. А потом резко умереть.       Его душа покинула тело, подала жалобу во Вселенную и ненадолго задумалась о реинкарнации в виде фламинго.       — Что… — прохрипел Чимин, голос на октаву выше. — ЧТО?!       Но Юнги — преступник, полководец, угроза — уже развернулся и скрылся в лифте с самообладанием человека, который не только что в четырёх словах разбил душу Чимина на куски и ушёл, прижав к груди свою мини-я. Как будто он не бросил ядерное «папа» и не растворился в ночи, как Бэтмен.       Чимин стоял неподвижно, приоткрыв рот в беззвучном вздохе, поднеся руку к груди, чтобы пощупать учащённое сердцебиение, и был похож на человека из исторической драмы, которому только что сообщили, что его муж погиб на войне.       — Что... что это значит? — прошептал он, обращаясь к пустой крыше, как будто декоративные папоротники могли дать ответ.       — Это было…? Он…? Он знал?!       Его голос сломался на полушёпоте. Ноги затекли. Где-то в глубине его сознания маленький голосок закричал: Он знает. О боже, он знает. Он знал всё это время. Ему было весело наблюдать за тем, как ты закручиваешься, словно омега из мыльной оперы, в прямом эфире.       И тут же паника переключилась.       В один момент он закрутился, потому что не мог сказать Юнги правду.       В другой — от того, что Юнги, возможно, всё знает. Но с каких пор? И самое главное — как?       Чем была его жизнь? Драмой? Розыгрышем? Симуляцией, срежиссированной злобными богами с дурным вкусом к иронии?       Он вслепую потянулся к креслу позади себя, промахнулся и в итоге полусидел-полулежал в нём.       Мимо прошёл сонный сотрудник и вежливо помахал ему рукой.       Чимин, в мозгу которого активно происходило короткое замыкание, махнул им рукой на полном автопилоте.       Он перевеёл взгляд на двери лифта, желая, чтобы они снова открылись. Но они не открылись. Конечно, не открылись.       — Папа?! Папа?! — повторял он, полностью перейдя в режим гоблина. — Если он знал, почему ничего не сказал?! Почему он не накричал на меня? Или сбросил меня со здания? Или… не знаю… не назвал меня лживым мерзавцем с большими скулами?! Это была проверка? Ловушка? Медленно сгорающий психологический триллер про врагов и возлюбленных?!       Его голос звучал всё громче с каждым слогом.       Неужели этот чёртов альфа издевается над ним? Играет с его душой? Неужели это карма? Неужели Юнги теперь так флиртует — эмоциональный терроризм? Неужели это он теперь такой тупой? Так вот каково это — быть зажжённым газом от того, кто хорошо выглядит в закатанных рукавах?       Он сидел, волосы в беспорядке, босиком, один глаз дёргался, как у мультяшного злодея, которого переиграли в третьем акте.       — Я убью его, — пробормотал он, обращаясь наполовину к себе, наполовину к ночному небу. — Я задушу его собственным самодовольством.       И вот он — Пак Чимин, звезда сцены и экрана. Актёр из списка «А». Любимое национальное сокровище. Хорошо сложенный родитель. Сейчас он лежит на крыше под сверкающим сеульским небом и выглядит так, будто его только что сбил грузовик.       Грузовик по имени Мин Юнги.       Опять же.       Он выглядел как человек, увидевший Бога — если бы у Бога была ухмылка, дорогой костюм и пятилетний клон.       Наконец, дрожащими пальцами он достал телефон.       Быстрый набор 1: Джин-хён.       Потому что если он собирался распутаться, как королева драмы, то должен был потянуть кого-то за собой.

•◍✧⁠*⁠。

      Джин спал. Мирно.       Мечтая получить звезду Мишлен за свою лапшу с чёрными бобами. Во сне Гордон Рамзи плакал и называл его шеф-поваром. Это было прекрасно.       А потом его телефон яростно зажужжал на тумбочке, словно пытаясь сбежать из комнаты.       Он застонал, уткнувшись лицом в подушку, словно мог задушить этот хаос.       Он только что — только — лёг в постель после того, как двенадцать часов подряд управлял перепившим кофе, ослеплённым камерами, эмоционально нестабильным национальным сокровищем со скулами и нерешенными проблемами с отцом ребёнка по имени Пак Чимин.       Менеджеры работали больше, чем актёры. Актёры плакали от освещения. Менеджеры плакали над электронными таблицами и скомканными производственными графиками. Менеджеры заслуживали двух «Оскаров», пенсионный план и сон под наблюдением врача.       Его телефон яростно вибрировал на тумбочке, словно тоже переживал нервный срыв.       Джин приоткрыл один глаз с усталостью человека, который видел слишком много.       Входящий Звонок: КОРОЛЕВА ДРАМЫ ПАК 🎬💅       Джин застонал ещё громче. Он решил проигнорировать звонок. Подумал о том, чтобы швырнуть телефон через всю комнату. Подумал о том, чтобы законно сменить имя и переехать в горы.       Но он был менеджером Чимина. И, к несчастью, его хёном. Его судьба была предрешена.       Поэтому он ответил на третьем звонке, голос огрубел от сна и осуждения.       — Лучше бы кто-то был мёртв.       — Я УМЕР! — завопил Чимин. — ОН НАЗВАЛ МЕНЯ ПАПОЙ... ОН ЗНАЕТ, ХЁН, Я ПОПАДУ В ТЮРЬМУ!       Джин сел так быстро, что чуть не разворошил подушку по всей комнате. Его мозг, всё ещё полусонный, ухватился за одно слово: тюрьма.       — ЧТО?!       Его инстинкты менеджера сработали раньше, чем здравый смысл. Он уже перебирал в уме контакты адвокатов и составлял пресс-релиз с извинениями, даже не зная, какое преступление якобы было совершено.       — Что ты сделал? Кто тебя видел? Какие улики? Какой скандал? Кто-нибудь поймал тебя…?       — МИН ЮНГИ! — закричал Чимин. — ЮНГИ ОБЕРНУЛСЯ И СКАЗАЛ: ДОБЕРИСЬ ДО ДОМА В ЦЕЛОСТИ И СОХРАННОСТИ, ПАПА. С ПРЯМЫМ ЛИЦОМ, ДЖИН. КАК БУДТО ОН СНИМАЛСЯ В ФИЛЬМЕ НУАР. ФИЛЬМЕ НУАР. ТАМ БЫЛ ВЕТЕР. И СТРУНЫ. И ОН УШЁЛ В НОЧЬ, КАК ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ БОЛЬШЕ НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ.       Джин отнял телефон от уха. Громкость Чимина перешла с поздней ночной тирады на частоту экзорцизма. Его левый глаз дёрнулся.       Комната уже полностью проснулась. А вот его воля к жизни — нет.       — О нет, — пробормотал Джин, когда предложение наконец-то прозвучало. Слова сами собой выстроились в голове: Мин Юнги. Папа. Подтверждение.       — Подожди. Подожди. Он назвал тебя папой? Вслух? На людях? С гласными?       Чимин поперхнулся. — ДА.       Джин хлопнул себя по лбу. — Значит… Мин Юнги не так глуп, как я думал.       — Он знал, хён. Он ЗНАЛ. Я собирался рассказать ему! У меня была крыша! У меня был момент! Но он сказал это первым, и теперь я…       Джин задохнулась. — О боже. Он трогал твоё лицо? Он сказал, что ты симпатичный? Он попросил послушать, как бьётся твоё сердце? ЧИМИН, ТЫ СНОВА БЕРЕМЕН?!       — ЧТО… НЕТ, ХЁН, СОБЕРИСЬ!       — О, — пробормотал Джин, потирая глаза. — Точно. Прости. Травматический рефлекс. Я на секунду отключился.       — Ладно, ладно... дыши глубже, — сказал Джин, переключаясь на голос диспетчера по чрезвычайным ситуациям. — Он подмигнул?       — Нет!       — Он ухмылялся?       Пауза.       — …Немного.       Джин задохнулся, словно только что узнал, что его дочь вышла замуж за представителя конкурирующей семьи чеболь. — О БОЖЕ!       — Он даже улыбнулся, хён! Как нежный убийца! Как человек, который всё знает! Как злодей из драмы Netflix с безупречной кожей и историей травмы!       Джин резко вдохнул. — Синий код. Эмоциональная детонация. Мы готовились к этому. Начни с самого начала.       — Я ему не сказал, — простонал Чимин. — Я собирался! Я был так близок! А потом он просто... стоял там, как какой-то ухмыляющийся второй герой К-драмы, и говорил: ты сегодня хорошо выглядел, и мой мозг выдал ошибку Windows!       — Он СНОВА флиртовал?!       — ДА! И я его отшил! Но, типа… сексуально! И теперь он знает! А может, и не знает! Что, если он думает, что я просто горячий дилф?! А вдруг ему это нравится?!       — Ладно, сначала поговорим начистоту, ты и есть дилф. — Джин застонал, потирая виски. — Я уже даже не понимаю, что говорю. Мой мозг превратился в суп.       — ХЁН!       — Хорошо, хорошо! Перефокусировка! Как выглядело его лицо, когда он это сказал? Самодовольное? Мягким? Убийственным? Наклонил ли он голову?       Чимин рухнул на диван, где всего несколько минут назад сидел с Юнги, не подозревая, что тот собирается провернуть такое.       — Он выглядел так, будто знал, что я сгорю на парковке. И ОН ПОЗВОЛИЛ ЭТОМУ СЛУЧИТЬСЯ.       Долгое молчание.       — …Да. Он знает.       Чимин издал долгий, мучительный китовый звук, который эхом разнёсся по телефонной линии.       — Мне нужно переехать в другую страну.       — Я позвоню в Интерпол, — торжественно сказал Джин.       — Думаешь, он сказал это специально?       Джин налил себе стакан воды и отпил из него, словно это было вековое красное вино.       — О, милый. Он точно сказал это, чтобы разрушить твою жизнь.       — ПРАВДА?! — Чимин вышагивал в полную силу, босиком, с растрёпанными волосами и брошью наперевес.       — Я не знаю, догадался ли он, или пошутил, или Бёль проболтался во сне, или в него вселился САМ БОГ. Что, если он всё это время знал? Что, если он играл в эмоциональные шахматы, а я — в уно не той колодой? Что, если он просто ждал, чтобы эмоционально убить меня на крыше, как какой-нибудь сексуальный, задумчивый, УГХ, Мин Юнги?       — А что, если тебе это привиделось? — предположил Джин.       — А ЧТО, ЕСЛИ МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ?! Что, если у меня галлюцинации от усталости? Я не спал три дня, а Бёль заменил мою последнюю клетку мозга клеем с блёстками!       — Ну вот, теперь мы закрутились, — сказал Джин, набирая в гугле «как безопасно усыпить актёра».       — Тебе нужна скорая или психотерапевт?       — Да.       Джин практически слышал, как дико вышагивает, как закручивает спираль, как делает драматические жесты руками.       — Сегодня вечером я отшил одного из сотрудников, — внезапно сказал Чимин. — Кажется, у меня поседели волосы. Я почувствовал, что моя душа ушла.       Джин вздохнул и потер виски. — Тебе нужно поспать.       — Я не могу спать. А вдруг Юнги явится мне во сне и снова назовёт меня папой?       — …Тогда ты проснёшься и выпьешь воды, как при обычной катастрофе.       Послышались приглушённые всхлипывания.       — Хочешь, я приеду? — нехотя спросил Джин.       — Нет. Я хочу, чтобы ты вернулся в прошлое и набросился на меня ещё до того, как я открыл свой тупой маленький омега-рот на той тупой маленькой вечеринке шесть лет назад.       — Ты драматизируешь. Тебе нужна терапия. Ты уверена, что не хочешь, чтобы я приехал? — спросил он, шаря рукой в поисках ключей от машины.       — Нет. Ты не спишь с полуночи, хён. Ты умрёшь по дороге, а потом будешь меня преследовать, а у меня сейчас не хватает душевного пространства, чтобы разбираться с призраком Джина.       — Хорошее решение. Так куда ты идёшь?       — К Тэ и Куку. Они в долгу передо мной после того, как завалились ко мне и съели мой запас мороженого.       — Хорошо. Они заслужили тебя. И ещё, я написал твоему водителю. Он внизу. — Джин перевернулся на бок, натягивая одеяло на голову.       — Ты святой.       — Я знаю. Пожалуйста, иди и испорти им вечер.       С этими словами Чимин встал, собрал остатки достоинства и направился к лифту, как трагический, но решительный герой трагедии.       — ПАПА! Я не могу в это поверить. Я убью его. Я выйду за него замуж, а потом убью.       Джин уставился в потолок, качая головой от беспорядка.       — …Он такой драматичный.       Затем, немного подумав:       — …Но он же дилф.

•◍✧⁠*⁠。

      [2:17 AM]       Дверь квартиры захлопнулась, словно кто-то выбил её с силой неразрешённой травмы и ограниченного контроля над импульсами.       Чонгук, только что с большим трудом уложивший в постель храпящего и пьяного Тэхёна, в маске на глазах Hello Kitty, пушистых носках и с миской похмельного супа, стоящей на столе как подношение богам вечеринки, засуетился, держа в руках банан, словно это был пистолет.       — Чимин-хён?!       Чимин вскочил, как призрак театра. Всё ещё в своём дизайнерском наряде, один каблук в руке, другой потерян для ночи. Волосы растрёпаны. Подводка для глаз размазана, словно он сражался с енотом за ночным клубом и проиграл.       Чонгук моргнул. — …Ты даже не был пьян, когда мы уходили.       — Я СЕЙЧАС, — заявил Чимин, рухнув на деревянный пол, как трагический диснеевский принц. — Пьян от разбитого сердца. От предательства. От Юнги-isms.       Чонгук застыл на месте с поднятым бананом. — Он снова прочитал и не ответил?       — ХУЖЕ. — Чимин сидел, как призрак из фильма ужасов, с дикими глазами. — ОН ЗНАЕТ, КУКИ. ОН ЗНАЕТ. Он назвал меня... папой. — Он прошептал это так, словно это был секрет.       Чонгук замер. — …Тэхён? Бёль? Джин-хён?       — ЮНГИ, — огрызнулся Чимин. — Мин Юнги. Он повернулся. Кругом. И сказал... Доберись в целости и сохранности домой, папа.       И тут же резко опустил лицо на пол, словно жизнь была слишком тяжела, а ковёр — его судьба.       Чонгук просто стоял. Обработка. Банан всё ещё сжимал в руках.       — …Подожди. Юнги-хён назвал тебя папой?       — Вслух?!       — Специально?       — Ты сказал ему? БЕЗ НАС? БЕЗ ПРИСМОТРА?!       — Я не говорил ему! Я СОБИРАЛСЯ, ясно?! Но потом он ударил меня своей меланхоличной отцовской энергией, и я отвлёкся… Он повернулся с БЁЛЬ В СВОИХ РУКАХ и сказал это. Как в финале к-драмы.       Чонгук задохнулся, словно кто-то испортил концовку его любимого фика.       — Он-он назвал тебя папой?! Вслух?!       — НА КРЫШЕ! — воскликнул Чимин. — ЗА ЕГО СПИНОЙ МЕРЦАЛ ГОРИЗОНТ СЕУЛА. КАК БУДТО ОН СНИМАЛ ДРАМУ. КАК БУДТО ОН ЗНАЛ.       Он резко подполз к дивану и перекинулся через спинку.       — Я хотел спрыгнуть с крыши. И не в поэтическом смысле. А по-дурацки. Типа — «упс, последний клочок моего достоинства только что упал, думаю, я последую за ним».       — …Ладно, но что, если он не имел в виду это? — осторожно спросил Чонгук. — Что, если он имел в виду «Ты сильный отец», а не «Ты мой тайный папочка»?       — Я НЕ ЗНАЮ, КУКИ. Я ХРУПКИЙ.       — Он сказал это так непринуждённо, — прошептал Чимин. — Как будто это была самая обычная вещь в мире. Как будто он не разбивал меня в звёздную пыль.       Он сел и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Ты знаешь его взгляд?       Чонгук торжественно кивнул.       — Лицо в стиле «я знаю твои секреты и позволяю тебе страдать»?       — ТО САМОЕ.       Молчание.       Затем Чонгук прошептал:       — Тебе конец.       — Я ЗНАЮ.       Чимин свернулся калачиком и вцепился в подушку, словно в спасательный круг.       — Мне нужна машина времени. Или поддельный паспорт. Или очень маленькая лодка без обратного билета.       Он перевернулся на спину, волосы превратились в гнездо сожаления и статического электричества.       — Я должен был сказать ему об этом первым. Или хотя бы до того, как он сам догадается. Как давно он меня разыгрывает?!       — Может, он и не догадался, — осторожно предположил Чонгук. — Может, Бёль подсуетился?       — Бёль даже не назвал меня сегодня вечером Папой! Он сказал Чимини! Он ПРИДЕРЖИВАЛСЯ СЦЕНАРИЯ. Я его обучил! — Чимин схватился за грудь. — Он уважал миссию! Он вундеркинд! Мой вундеркинд!       — Ладно, ладно. Но что, если ты оступился? Например… ты случайно написал ему сообщение по пьяни или что-то в этом роде?..       — Я НЕ СУМАСШЕДШИЙ, ЧОНГУК. У МЕНЯ ЕСТЬ ЧЕСТЬ.       В коридоре зажёгся свет. Вышел Тэхён, маска Hello Kitty приподнята, как диадема, одеяло накинуто на плечи, как королевская мантия, моргает, как медвежонок, который только что проснулся от сна.       — …Чимин врывается в дом? — пробормотал он.       Чонгук ответил, как человек, смирившийся с судьбой. — Он думает, что Юнги знает.       — Знает что? — Тэхён зевнул, всё ещё находясь в полусонном состоянии, и только поэтому он ещё не кричал. — Знает, что ты ел трёхдневного тунца?       — Что он папа, — торжественно сказал Чонгук, готовый подхватить Тэхёна на случай, если тот потеряет сознание.       Тэхён моргнул. Кивнул. Как будто это был обычный факт. Ничего такого, из-за чего стоило бы сходить с ума.       — Мило. Папа Чиминии, — пробормотал он. — Я запишу это в свою историю.       Затем он резко плюхнулся на кресло и тут же снова отключился с тихим: «…папа…» — как будто это была колыбельная.       — Придётся инсценировать свою смерть, — пробормотал Чимин в подушку. Он уже придумывал себе новое имя, чтобы начать новую жизнь.       — Мне придётся инсценировать твою смерть, — ответил Чонгук, заходя на кухню. — А может, и свою. Зависит от того, как всё сложится.       Он протянул Чимину стакан воды, словно тот был святым.       Чимин ухватился за него, как за спасательный круг. — Он назвал меня Папой, — прошептал он, задыхаясь.       Чонгук нежно погладил его по голове. — Мы знаем, хён. Мы все были там. Эмоционально.       — Я гоооолоден, — пробурчал Тэхён с дивана.       — Хочу кимчии бл-блинчиков, — он поднял одну хромую руку, как ребёнок, просящий перекусить.       — СЕЙЧАС ДВА ЧАСА НОЧИ, ХЁН.       — Но Чимини умер, — тихонько проскулил он.       Чонгук сделал дикий жест. — Ты видишь, с чем я живу?! А теперь ты здесь. Кричишь про «Папу», ухмыляешься и эмоционально светишься, как будто снимаешься в каком-то французском художественном фильме…       — Я и есть художественный фильм, — прошептал Чимин, глядя в потолок широко раскрытыми глазами и трагическим тоном. — Я главный герой. Я тайный скандал в третьем акте.       — Я возвращаюсь в постель, — заявил Чонгук.       — Ты приготовишь мне блинчики, милый Ку-ки, — парировал Тэхён.       — Я выброшусь из окна, — решил Чонгук.       — Я тоже буду есть, — добавил Чимин, приглушив голос подушкой.       — Мы все обречены.       Тэхён поднял палец с дивана, глаза его были по-прежнему закрыты. — Особенно ты, Папа.       — О БОЖЕ МОЙ!

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги не улыбнулся.       Ни когда двери лифта захлопнулись за ним. Ни когда мягкий гул спускал их вниз, этаж за этажом.       Даже когда Бёль прижался к нему, вцепившись одной маленькой рукой в воротник его рубашки, словно ему всегда там было место, словно он был создан для этого пространства, этого тепла, этого доверия.       Но его глаза?       О, его глаза были самодовольными.       Опасно самодовольными.       Такие бывают у кошек, когда они опрокидывают вашу любимую кружку на прилавок, глядя вам прямо в глаза. Такие бывают у адвокатов, когда они говорят: Протестую, ваша честь, на основании того, что он тупой как чёрт.       Такую, которую получаешь только после пяти лет эмоционального подавления и вовремя брошенного микрофона.       Бёль что-то пробормотал во сне — что-то про «быть знаменитым» и «клубничную рекламу с блестками», — и Юнги поправил хватку. Руки инстинктивно сжались, защищая. Знакомо.       Он поцеловал мальчика в волосы.       Несомненно, он был ребёнком Чимина. Привлекал внимание самым очаровательным образом. Жаждал комплиментов. Сиял, когда его слушали. Улыбался так, словно это была валюта.       Полная угроза. Полная звезда.       Да. Это было не от него.       Это всё Чимин.       В груди Юнги до сих пор не переставало гудеть от впечатавшегося в память образа:       Чимин, застывший. Глаза расширены. Рот слегка приоткрыт. Выражение лица абсолютно несчастное, словно кто-то выдернул штекер из его мозга в момент обновления.       Как будто Юнги только что признался в убийстве, а не произнёс один мягкий слог.       Он не хотел говорить это первым. Он действительно не хотел.       Он поехал туда, думая, надеясь, что Чимин наконец-то скажет ему. Расскажет правду. Раскроет секрет, вокруг которого они оба танцевали, как будто у него не было сердцебиения и времени для сна.       Он был готов. Готов услышать. Готов простить его. Или бороться с ним. Или и то, и другое. Он был готов ко всему, что бы ни прозвучало из уст Чимина.       Но ничего не вышло.       Значит, терпение Юнги… иссякло. А может, его самоконтроль просто взял выходной.       И он сорвался.       Папа.       Одно слово. Мягкое, как дыхание. Острое, как лезвие.       Потому что он не был актёром. Он не мог стоять и притворяться, что не знает.       Не мог сдержаться, пока Чимин смотрел на него большими виноватыми глазами и мягким нерешительным ртом, словно не скрывал, что от них двоих родился целый ребёнок.       Поэтому он сказал.       'Доберись в целости и сохранности домой, Папа'.       Он даже не оглянулся.       Да и не нужно было.       Он знал, что Чимин позади него, в полном эмоциональном коллапсе, вероятно, проходя через пять стадий гей паники:       Отрицание: Он этого не говорил. Я вообразил себе это. Лихорадка на крыше — реальная вещь.       Гнев: Этот самодовольный мерзавец.       Торг: Может, он имел в виду «Папа» в смысле… «Папи»? В каком-нибудь горячем смысле?       Депрессия: Я покрашу волосы и перееду в Пусан.       Принятие: [буферизация…]       Рот Юнги снова дёрнулся. Совсем чуть-чуть.       Победа, решил он, вкуснее всего, когда она мелкая.       К тому моменту, когда лифт загудел и открылся в пустом вестибюле, выражение его лица вернулось к нейтральному. Ровное. Безэмоциональное. Лицо человека, который не только что эмоционально убил того, в которого до сих пор по-глупому влюблён.       Но внутри?       Внутри он радостно приветствовал себя обеими руками и ногой.       Потому что удовлетворение было настоящим.       Выйдя в тихий ночной воздух, где на его плече мёртвым сном спал Бёль, Юнги вдохнул.       Прохладно. Спокойно. Ясно.       И мелко.       Очень, очень незначительно.

•◍✧⁠*⁠。

      Поездка домой прошла в тишине и спокойствии.       Бёль лежал на коленях у Юнги, укутавшись в куртку, как скрывающаяся от посторонних глаз знаменитость. Один крошечный кулачок всё ещё сжимался вокруг Стари, словно чучело звезды отвечало за национальную безопасность. Другая его рука свисала с коленей Юнги, а рот был слегка приоткрыт в самой драматичной позе младенца без сознания.       Юнги не осмелился пошевелиться.       Он просто держал руку на макушке Бёля, проводя пальцами по мягким волосам, потому что это помогало малышу заснуть.       А ещё это помогало Юнги не сгореть от удара током после той сцены на крыше.       Папа.       Это слово всё ещё звучало в его черепе, как гимн победы. Или преступление.       Юнги откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, словно заново переживая тот момент в IMAX.       Ну хорошо, ну да. Он был самодоволен.       На 30%. Ладно. 70%. ОТЛИЧНО. 90%. Неважно.       Кто считает? (Он считал. Это было 100%)       К тому времени, как водитель остановил машину и заглушил мотор, Юнги вышел из неё с явным изнеможением человека, который эмоционально шантажировал своего бывшего и в тот же час отнёс их общего ребёнка домой.       Бёль даже не дёрнулся. Рот открыт. Волосы всклокочены. Одного ботинка не хватает. И слабая улыбка под ресницами, словно он только что мечтал получить «Оскар» за Лучшую Детскую Роль.       Юнги тоже улыбнулся.       Не ухмылка с крыши. Не ухмылка самодовольного кота, который всё испортил.       Что-то поменьше. Слаще. Что-то среднее между «я горжусь тобой» и «ты настоящий».       — …Ты хорошо хранишь секреты, — пробормотал он, поправляя куртку на плече ребёнка.       Это было удивительно, ведь пятилетний ребёнок не мог удержать карандаш в одном месте, но при этом умудрялся вести себя так, будто Чимин просто очень симпатичный незнакомец.       Юнги был впечатлён. И слегка напуган.       — Это у тебя от него, — пробормотал Юнги.       Бёль захрипел в ответ, что было вполне уместно.       Юнги захихикал. Его дыхание затуманилось в ночном воздухе, когда он остановился в свете уличного фонаря.       Только он. И ребёнок.       И груз пяти лет «почти» и «что-если», повисший в пространстве между ними.       Что теперь?       Он не знал.       Ещё предстояли разговоры. Правды, которые нужно требовать. Сожаления, с которых нужно смахнуть пыль.       Но в одном он был уверен.       Он ждал Чимина и этого мальчишку пять лет.       И он не собирался так просто отпускать их.       Даже если ему придётся драматизировать ситуацию.       Даже если для этого придётся звонить папе Чимину каждый день, пока тот не признается, не сгорит или не сгорит во время признания.       В зависимости от того, что наступит раньше.

•◍✧⁠*⁠。

      Он распахнул дверь в их квартиру. Раньше здесь были только стены, музыкальное оборудование и пустота.       А теперь?       Игрушки на полу. Крошечные носки в прихожей. Шампунь с запахом клубники. Следы крошек, словно он растил енота в Gucci.       Теперь это был дом.       Благодаря Бёлю.       Когда он вошёл в дом, Бёль слегка зашевелился. — Аппа?       Юнги поцеловал его в висок. — Да, малыш. Давай ложиться спать.       А в голове?       Он уже набрасывал в PowerPoint план презентации о мести из десяти слайдов под названием:       Попался: пример драматической иронии и эмоционального мата.       Автор: Мин Юнги, Мелкая Месть и Родительские Права.       Он с тихим щелчком закрыл за собой дверь квартиры. Свет в коридоре мигнул один раз, потом затих. Он не стал включать свет — если он разбудит мини-версию себя, прижавшуюся к его плечу, то услышит драматическую двадцатиминутную тираду о том, что его сны «РАЗРУШЕНЫ НАВСЕГДА».       Он пробирался в темноте, как отец на задании.       Спальня. Кровать. Мягкий свет. Хаос плюшевых игрушек.       Юнги осторожно опустил Бёля на матрас. Мальчик слегка пошевелился, по-прежнему кутаясь в куртку и обнимая Стари, как выживший на войне.       Он вздохнул, словно понимая, что вернулся домой.       Юнги замер.       Затем улыбнулся.       Редкий вид, который не попадал на фотографии или пресс-конференции.       Такой, который оттягиваеют только один уголок рта, застенчивый и знающий. Такой, который был тихим, как секрет, который вы хранили годами и наконец-то готовы были произнести вслух.       Он наклонился и смахнул волосы Бёля со лба.       — Весело провели вечер, да?       Бёль чмокнул губами в знак сонного одобрения и перевернулся на спину.       Глаза Юнги смягчились.       Он потянулся в карман брюк и достал крошечный полароид, сделанный одним из сотрудников ранее: Бёль перед премьерным плакатом, солнцезащитные очки надеты криво, знак мира силён, звёздная энергия громче, чем вспышка.       Юнги зажал снимок между пальцами и уставился на него.       Затем, не отрываясь, он прошептал:       — У твоего папы сегодня будет полный срыв.       Он со вздохом откинулся на спинку кресла, и в уголках его рта заиграла ухмылка.       — …Он заслужил это.       Затем он вздохнул и встал. — Хорошо. Пора приступать ко второму этапу. — И с этими словами Юнги принялся за работу. Ведь воспитание не прекращается, даже после эмоциональной войны.       Режим Аппы: Активирован.       Если он сейчас же не переоденет Бёля в пижаму, то утром получит слезливую тираду о предательстве и эмоциональной травме от сна в «поцарапанной одежде».       С отцовской предупредительностью Юнги снял с него крошечные чёрные брюки и миниатюрную рубашку на пуговицах, усмехнувшись, когда Бёль пробормотал что-то вроде: — Скажи Ошорам, что я буду в гостях.       — Пора спать, а не на красную дорожку, Старбой, — прошептал Юнги.       Он облачил крошечные конечности в мягкую шёлковую пижаму с космической тематикой — звёзды, планеты и один крошечный астронавт, машущий рукой. Он с военной точностью уложил его между плюшевыми королевствами, как крошечного принца, вернувшегося с войны.       Один поцелуй в лоб. Последний рывок одеяла. Погладил Стари по матерчатой голове.       — Спокойной ночи, малыш.       Никакого ответа.       Только сонный вздох и уткнулся лицом в Муни.       Он постоял ещё секунду. Затем на цыпочках вышел, чуть приоткрыв дверь.       Потому что драматично это или нет…       Ему нравилось слышать, как мальчик шепчет «Аппа?» посреди ночи — просто чтобы убедиться, что он всё ещё здесь.       Он всегда так делал.

•◍✧⁠*⁠。

      В гостиной Юнги налил себе стакан виски. Аккуратно. Без льда. Напиток человека, только что уничтожившего весь фэндом одной улыбкой и пятилетним ребёнком.       Он пролистал свой телефон с мрачной решимостью человека, проверяющего, не сгорел ли дом после того, как он лично его поджёг.       Твиттер и впрямь был охвачен огнём.       Все заглавные буквы. Все GIF-файлы. Кто-то уже замедлил съёмку и добавил драматические скрипки. В твиттере обсуждался его зрительный контакт с каждым омегой, к которому он когда-либо подходил на расстояние двенадцати футов. Новый глобальный хэштег: #YoongiAppaConfirmed.       Трендовые теги смотрели на него, как список личных преступлений:       #SUGADadReveal       #WholsTheOmega       #StarboyByeol       #MinBabyReveal       #SUGAYouOweUsAnswers       #MINBYEOL       #MinYoongiFatherOfTheNation       #YoongiDilfEra       Юнги моргнул.       Дилф. Эра.       Боже. Спаси его.       Он сделал долгий глоток виски.       Фанатские теории вышли из-под контроля:       @detectivemidas:       Я сопоставил ямочку на щеке ребёнка с танцором из бэк-группы Omega из 2017 года. Мы БЛИЗКИ.       @yoongimyking:       Не могу поверить, что смотрел эту красную дорожку в реальном времени. Этот человек только что выложил ребёнка на таймлайн, как будто это был новый микстейп.       @minholic93:       ТО, КАК ЮНГИ БЕЗ КОЛЕБАНИЙ СКАЗАЛ «ОН МОЙ СЫН». МОИ ЯЙЦА ПРОСТО СГОРЕЛИ.       @mintyyoongles:       МИН ЮНГИ ТОЛЬКО ЧТО ПРОШЁЛ ПО КРАСНОЙ ДОРОЖКЕ С МИНИ-ВЕРСИЕЙ СЕБЯ И БЕЗ КОНТЕКСТА??? ЗДРАВСТВУЙТЕ??? МНЕ НУЖНЫ ОТВЕТЫ??? КТО ЭТОТ ТАИНСТВЕННЫЙ РОДИТЕЛЬ????       @bby_byeol:       У этого ребёнка лицо Юнги и аура Юнги. У кого была матка. КТО ВЛАДЕЛЕЦ МАТКИ???       @sugastanforever:       Этот ребёнок на 90% состоит из Юнги и на 10% из хаоса. Кто омега????       @chimfairy:       Хорошо, но что если это Пак Чимин??? Подождите… ПОДЖДИТЕ… ПОДОЖДИТЕ…       [аккаунт приостановлен через 10 секунд за «распространение опасной лжи СНОВА»]       Он прокрутил страницу ниже, мимо шума фанатов, к ажиотажу СМИ:       Новости уже вышли:       📰 Шуга поражает фанатов восхитительным сюрпризом:       'Да, это мой сын.'       📰K-Rap Royalty Reveals He's a Father — Internet EXPLODES.       Кто же этот таинственный Омега?       📰BREAKING: Шуга посещает премьеру с ребёнком — тайный сын подтверждён?       📰'МИНИ ЮНГИ?!': НЕТИЗЕНЫ В ВОСТОРГЕ ОТ КРОШЕЧНОГО БЛИЗНЕЦА РЭПЕРА       📰 КТО МАМА РЕБЁНКА? ИНТЕРНЕТ-ДЕТЕКТИВЫ НАКИНУЛИСЬ НА ФБР       📰Пять раз Мин Юнги выглядел по-отцовски, прежде чем мы узнали, что он на самом деле отец (№3 — он просто держал щенка.)       📰Поклонники предполагают, что второй родитель малыша — тот самый интервьюер из 2020 года, который слишком громко смеялся над его шуткой       Он налил второй стакан.       Люди абсолютно точно препарировали каждый публичный момент, который он когда-либо делил с омегой, — каждый взгляд, каждое случайное прикосновение локтя, каждый смутно совпадающий наряд в аэропорту за последние шесть лет. Омега в населении Сеула? Под наблюдением. Местные бариста? Расследуется. Случайный актёр второго плана из музыкального клипа в 2019 году? Расследование.       Но Юнги знал, что они ничего не найдут.       Потому что Бёль выглядел так же, как и он.       Острые глаза. Ворчливый рот. Молчаливая аура осуждения.       Если только не знать, что искать.       Если только вы не знали Чимина.       Тогда, возможно, вы уловили бы искру в глазах Бёля, драматизм, боковой профиль, когда он надувался, словно весь мир должен был принести ему три извинения и перекус.       Юнги допил бокал одним долгим, царственным глотком.       Он открыл групповой чат.       НАМДЖУН:       Хён, ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО 🎉       ХОСОК:       (гифка, где он танцует тверк в шляпе для вечеринки)       Я НАКОНЕЦ-ТО МОГУ ВЫЛОЖИТЬ ВСЕ СВОИ ТИК-ТОКИ С БЁЛЕМ!!! МОЙ МАЛЫШ 😭😭😭

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги хихикнул. Положил телефон экраном вниз. Откинулся на спинку дивана, как человек, который готовился к этому всю свою жизнь.       Его PR-команда, вероятно, делала синхронные дыхательные упражнения где-нибудь в конференц-зале.       Но они не могли сказать, что он их не предупредил.       Он заранее велел им подготовить уведомление.       Так они и сделали. Очень сухой и очень ответственный пресс-релиз был выпущен через несколько минут после того, как красная дорожка стала вирусной:

      [ДА, МИН ЮНГИ — ОТЕЦ.

      ЛИЧНОСТЬ ВТОРОГО РОДИТЕЛЯ РЕБЕНКА НЕ РАЗГЛАШАЕТСЯ.

      СПАСИБО ЗА ВАШЕ УВАЖЕНИЕ И ПОНИМАНИЕ.

      — Команда Мин Юнги, Absolutely Done ]

      Юнги выдохнул. Глаза закрыты. Виски в руке. Позволил своим мыслям успокоиться. Или попытаться.       И тут он снова увидел его.       Лицо Чимина.       В тот самый момент, когда слово «папа» вылетело из уст Юнги.       Предательство. Паника. Театральный блеск.       Юнги улыбнулся. Совсем чуть-чуть.       Потому что, конечно, он знал.       Конечно, он знал.       Были знаки.       Так много знаков.       И его мозг, всегда готовый помочь, включил режим воспоминаний.

•◍✧⁠*⁠。

      Всё началось на фанмитинге.       В тот день Юнги не ожидал многого. Может быть, лёгкого эмоционального ущерба. Неловкий зрительный контакт. Несколько неловких любезностей. Вежливое рукопожатие. Взаимный взгляд. Готово.       Но тут он увидел их.       Чимин и Бёль.       Сидящие вместе.       Так близко, что практически слились воедино. Никакого ощущения личного пространства. Бёль лежал на коленях у Чимина, словно всегда там жил, а рука Чимина гладила его по спине, как будто он был знакомой мелодией.       И что-то внутри Юнги коротко ёкнуло.       Он уже видел, как знаменитости общаются с детьми. Чёрт, он сам был одним из них. Он занимался благотворительностью. Подписывал плюшевые игрушки. Держал на руках плачущих малышей. Симулировал радость.       Но это?       Это не было фансервисом.       Чимин был не просто дружелюбен.       Он смотрел на Бёля так, будто тот имел значение. Как будто в маленьких ладошках этого мальчика в блестящих туфельках была заключена вся его галактика. Как будто от его крошечного существования зависела вся ось Чимина.       Юнги с насмешкой отмахнулся от этой мысли, прокручивая её в голове, словно дешёвый напиток, который он никак не мог заставить себя выплюнуть.       Не может быть, сказал он себе. Ни за что.       Чимин и Бёль? Связанные?       Да ладно. Нелепо.       Но тут Чимин прижал к себе Бёля. Одной рукой он поглаживал его по спине. Другая гладила его по голове, бормоча что-то слишком тихое, чтобы уловить. Никаких жалоб на то, что его дизайнерский наряд помялся. Не надо прихорашиваться перед камерами. Просто забота. Знакомая забота.       Как будто он знал, как держать ребеёнка.       Как будто ребёнок вырос в его руках.       И тут у Юнги в мозгу зашевелилось.       Ведь это был не тот Пак Чимин, который однажды устроил тихую истерику из-за складки на пальто Burberry. Это не тот принц из драмы, который требовал шёлковые полотенца для своего лица.       Этот Чимин не вздрагивал от блесток на Gucci.       Не паниковал из-за липких пальцев на Saint Laurent.       Он больше заботился о том, чтобы голове Бёля было удобно.       Юнги в панике списал это на инстинкты омеги. Разве в них не закодирован какой-то материнский сбой или что-то в этом роде?

•◍✧⁠*⁠。

      Затем появился номер.       Бёль заставил его попросить его.       Всунул ему телефон в руку, как будто это была миссия.       Посмотрел на него своими предательскими щенячьими глазами и прошептал: — Пожалуйста, Аппа.       И Мин Юнги — заведомый злодей, рэпер, огнедышащий, мстительный — умолял о номере Чимина.       Ворчал всю дорогу. Делал вид, что закатывает глаза. Но в тот момент, когда эти цифры мелькнули на его экране?       Его сердце затрепетало, как у влюблённой школьницы.       Потому что, честно говоря?       Юнги так и не смог полностью забыть Чимина.       Даже спустя шесть лет.       Даже после всех тех одноразовых связей.       Даже после неудачных попыток вытеснить Чимина из своей крови смехом других людей.       Это не сработало. Потому что Чимин не был тем человеком, которого можно забыть.       Он был тем, вокруг которого вращаешься. Даже когда притворяешься, что это не так.       Они встретились как следует только один раз. На афтерпати. Слишком много выпитого. Слишком много взглядов.       Обмен словами.       Потом поцелуи.       Потом ночь, о которой Юнги всё ещё мечтал. Когда он позволял себе. Когда мир становился слишком громким, слишком быстрым, и его руки тянулись к воспоминанию, которого больше не было.       А потом… ничего.       Месяцы радиомолчания.       До того проклятого видео. Оно преследовало его.       В какой-то драме использовали одну из песен Юнги.       И Чимин — милый, вежливый, прекрасно обученный СМИ Чимин — улыбнулся в камеру и сказал:       — Можно это изменить? Я слушаю только классику. А не… шум.       Шум.       Юнги почувствовал это как удар кастетом.       Одно дело — притворяться, что он не существует.       Другое дело — называть его работу мусором. Перед камерой. С ямочками на щеках.       Он мог бы с таким же успехом выбросить всю дискографию Юнги в мусоропровод.       Его сердце разбилось. Потому что это был не кто-нибудь.       Это был Чимин.       Тот самый Чимин, который однажды прижался к его груди, пьяный и мечтательный, бормоча, как его тексты сыры и красивы.       Который шептал: — Твоя музыка заставляет меня чувствовать, будто я истекаю звёздами.       Тот самый Чимин, который целовал его, как будто хотел запомнить вкус разбитого сердца.       Юнги мог вынести критику. От незнакомцев. От прессы. От фанатов.       Но от него?       Это было по-другому.       Это глубоко задело его.       И тогда мелочность сработала как система защиты.       Пассивно-агрессивные оскорбления.       Завуалированные уколы в интервью.       Слабо замаскированные тексты песен.       Холодная война, ведущаяся в твитах и ухмылках.       Всё шло гладко в Стране Подавленных Чувств… пока маленький, сверкающий пятилетний мальчик не постучал в его дверь и не назвал его «Аппой».

•◍✧⁠*⁠。

      Сначала, когда Юнги узнал, что Бёль нравится Пак Чимин, он хотел броситься в реку Хан. Лицом вперёд. В цементных ботинках.       Потому что, конечно же.       Конечно же, его сын любил человека, который публично издевался над ним на национальном телевидении, словно это было его хобби, называл его музыку «шумом» и обладал лицом, которое преследовало Юнги в его самых эмоционально уязвимых плейлистах.       Но Юнги не показывал этого.       Он насмехался. Пожимал плечами.       А потом состоялась встреча с фанатами.       Каким-то образом, по чистой космической милости или божественной шутке, все они выжили.       Никто не был убит.       Никто не получил побоев.       Юнги не взорвался.       Чимин не сбежал.       Одно это заслуживало награды за жизненные достижения.       Но Чимин?       Чимин выглядел счастливым.       Слишком счастливым.       Подозрительно счастливым.       В тот вечер Юнги посмотрел на себя в зеркало и дал себе торжественное обещание:       — Не. Пиши. Ему.       Он продержался пять минут.       И тогда начался упадок Юнги.       Чимин начал писать ему сообщения.       Игривые. Кокетливые. Полные отсылок к той ночи.       А Юнги?       Юнги отключился. На целых пять минут. Ему пришлось пройтись по квартире и помолиться.       Почему Чимин так поступал?       Зачем флиртовать, если ты не заинтересован?       Зачем улыбаться, если ты ненавидишь его музыку?       Зачем появляться, как будто у судьбы извращенное чувство юмора и соответствующая месть?       Зачем вести себя так, как будто у них есть какой-то невысказанный секрет…       Если только… что-то не изменилось.       Если только Чимин что-то знал.

•◍✧⁠*⁠。

      Подозрения нарастали.       Юнги опубликовал фото Бёля в своей истории в Instagram. Невинное. Безвредное. Небольшая ловушка.       Он почти надеялся, что таинственный «папа» свяжется с ним.       Вместо этого ему написал Чимин. Мгновенно.       Уровень подозрений: кипит на среднем-низком уровне.       Но он всё ещё пытался отмахнуться от них. Чимин был знаменитостью, ради бога. За ним следили отовсюду. Он не мог скрыть всю беременность. Это было невозможно. Верно?       Конечно, сроки совпадали с их случайной интрижкой.       Но Юнги сразу после этого уехал в турне. Вне сети, вне себя. Наполовину восстанавливаясь, наполовину отыгрываясь.       Тогда он связывался с другими омегами. Всё бессмысленно. Всё отвлекало.       Пытался забыть одну ночь.       Одного человека.       Одну улыбку, которая казалась ему родной.       (Ему не удалось. Но он пытался.)       Но время не является доказательством.       Корреляция не является причинно-следственной связью, настаивал его мозг.       Но тогда его сердце прошептало: «Посмотри на их лица».

•◍✧⁠*⁠。

      Затем появилась фотография.       Юнги просматривал Twitter, будучи любопытным и драматичным, когда наткнулся на детскую фотографию.       Чимина.       Ему было, наверное, пять лет. Он стоял перед праздничным тортом с надписью «ПАК ЧИМИМ», написанной с ошибкой. Руки скрещены. Надутые губы. Волосы торчат, как будто он боролся с феном и проиграл.       Лицо не полностью видно, но эти пухлые щёки.       Эти надутые губы.       Юнги замер.       Что-то щёлкнуло.       И тогда, с нарастающим страхом, он открыл свою галерею. Вытащил фотографию Бёля, которую он опубликовал в своей истории.       Те же щёки.       Та же надутая губа.       То же выражение «мир обошёлся со мной несправедливо».       Он смотрел на них, расположив рядом.       — Ох, — тихо сказал Юнги.       Он увеличил губы Бёль.       Затем губы Чимина.       Затем тихо, но с чувством выругался.       Он осторожно положил телефон на стол, как будто тот только что прошептал ему самый большой секрет его жизни.       Но всё равно. Это не было доказательством. Дети всё время похожи на случайных людей.       Это всё ещё могло быть совпадением.       Правда?

•◍✧⁠*⁠。

      Затем появился альбом для рисования.       Однажды вечером Юнги пришёл домой и обнаружил альбом для рисования Бёля, оставленный открытым на кофейном столике. Блестящие пятна. Наклейки в виде сердечек. А в центре страницы:       Семейный портрет, нарисованный мелками.       Три человека.       Не двое. Не Бёль и его загадочный папа.       Но Бёль.       Юнги.       И… Чимин.       Нарисованные розовыми, блестящими мелками, с подозрительно подробными ресницами и тревожным количеством наклеек в виде сердечек над головой Чимина, как будто он был каким-то любовным интересом из корейского сериала.       Юнги смотрел на это целую минуту, чувствуя, как у него скручивает живот.       Потому что дети не забывают своих родителей. Не за пять недель. Даже не за пять лет.       Так почему же это был семейный портрет?       Почему не Папа?       Почему Чимин?       Подозрение, которое тихонько кипело на медленном огне, вдруг закипело на среднем огне.       Поэтому Юнги сделал то, что сделал бы любой разумный, здравомыслящий взрослый.       Он написал Чимину и пригласил его в зоопарк.       Совершенно нормально. Совершенно непринуждённо.       Определённо не ловушка.       Чимин согласился слишком легко. Подозрительный момент #47.

•◍✧⁠*⁠。

      Всё начало рушиться в тот момент, когда Бёль подбежал к нему в зоопарке.       Раскинув руки. Летая на ногах. Такое объятие всем телом, без тормозов, которое ты даришь тому, кто укладывает тебя спать каждую ночь, а не знаменитости, с которой ты встретился однажды на фан-встрече.       А Чимин?       Он поймал его, как будто они делали это тысячу раз.       Как будто он ждал.       Как будто он знал.       Чимин просиял.       Не просто «знаменитость улыбается ребёнку фаната» просиял. Нет. Мягкие глаза, мягкие руки, забыл о существовании Юнги — вот как он просиял.       Он поправил маленькую шапочку Бёля. Защитил его от солнца. Его солнцезащитные очки сползли настолько, что Юнги смог увидеть улыбку в его глазах — и, чёрт возьми, это выглядело как любовь.       Как многолетняя любовь.       То, как Бёль фотографировался, прижавшись к Чимину, как будто он принадлежал ему. Как будто это место было создано для него.       И Чимин не отодвинулся. Не стал делать вид, что ему всё равно. Просто обнял мальчика и прижал к себе.       Это выглядело естественно.       Слишком естественно.

•◍✧⁠*⁠。

      Затем произошёл срыв Бёля, связанный с жирафом/капибарой.       Юнги приготовился к хаосу. К слезам. К истерикам на шести языках.       Но Чимин просто… справился с этим. Перенаправил. Успокоил. Ни слёз, ни драмы.       Как будто он делал это сотни раз.       Как будто он знал.       Подозрительный момент #73.

•◍✧⁠*⁠。

      Затем Юнги спросил, как бы между прочим. (Ладно, не между прочим. Очень расчётливо.)       — Ты действительно никогда не хотел… Не знаю. Поговорить? После той ночи?       Чимин замер.       Блеск померк. Его вечно весёлая маска упала, как будто кто-то вытащил батарейку. Его плечи напряглись, челюсть слегка сжалась, а улыбка — та самая тщательно выверенная, которую Юнги видел тысячу раз — задрожала.       Всего на секунду.       И в эту секунду Юнги увидел что-то настоящее.       Что-то реальное.       Не самодовольного омегу, который однажды назвал его музыку шумом на национальном телевидении.       Не тот, кто писал ему флиртующие сообщения и исчезал, как призрак.       Нет. Этот Чимин выглядел… раненым.       Уязвимым.       Как человек, который хотел поговорить, но так и не получил возможности.       Но почему он был ранен?       Почему колебался — разве что он хотел протянуть руку? Но что-то его остановило.

•◍✧⁠*⁠。

      После этого момента подсказки начали падать, как домино.       Мелочи.       Едва заметные детали, которые в ретроспективе стали более чёткими.       Как сладкая вата со вкусом клубники, которую Чимин дал Бёлю, даже не спросив, как будто он знал, что клубника — его любимый вкус.       То, как Чимин не мог смотреть ему в глаза, когда Юнги небрежно заговорил о таинственном омеге-родителе Бёль. Чимин, который когда-то смотрел в глаза, как будто это был спорт, вдруг стал изучать пол, как будто на нём были ответы.       И тогда Юнги увидел браслет.       Они выбирали брелки, когда рукав джинсовой рубашки Чимина на секунду соскользнул.       Вот он.       Блестящий, хаотичный, сделанный вручную браслет. Кривой. Ярких цветов. Такой, какой мог сделать только пятилетний ребёнок, имеющий доступ к клею и обладающий опасной самоуверенностью.       Самодельный. Блестящий. Несогласованные бусины.       Определённо не дизайнерский.       Определённо не одобренный стилистом Чимина.       Определённо выглядел как что-то, что мог бы сделать маленький, дерзкий, одержимый блёстками ребёнок.       Юнги смотрел на него, как будто в нём были заключены секреты вселенной.       Он не подходил к наряду Чимина.       Не подходил к всей жизни Чимина.       Но он всё равно его носил.       Как будто это имело значение.       Как будто это был подарок от кого-то, кого он любил.       Подозрительный момент #103.

•◍✧⁠*⁠。

      Затем Юнги принёс закуски, возвращаясь из туалета.       Прежде чем Юнги успел что-либо передать, Чимин небрежно перевернул упаковку и проверил состав.       Ничего страшного.       За исключением того, что…       Юнги не упомянул об аллергии Бёль на манго.       Откуда он знал?       И почему он выглядел так естественно, делая это? Как будто он читал этикетки с тех пор, как Бёль был маленьким. Как будто это был врождённый рефлекс. Как будто это было его второй натурой.       Режим «папа»: активирован. Тихо. Уверенно.       Юнги ничего не сказал.       Просто добавил это к растущему списку заговоров в своём мозгу.

•◍✧⁠*⁠。

      Затем Чимин похвалил его родительские навыки.       Сказал это мягким, успокаивающим голосом — таким, каким обычно говорят с людьми, которые находятся в эмоциональном вихре и ещё не разобрались в себе.       — Ты не стараешься, — сказал Чимин. — Ты хороший отец. Он действительно тебя любит, ты знаешь.       Юнги почувствовал это в груди.       Это был не случайный комплимент.       Это было что-то другое.       Что-то более тяжёлое.       Что-то, что подозрительно напоминало чувство вины.

•◍✧⁠*⁠。

      И когда Бёль захотелось спать, он без колебаний прижался к плечу Чимина.       Больше никаких «Чимини». Больше никаких фальшивых фанатов.       Только сон. И чистый инстинкт.       Он прижался к Чимину, как будто это было его естественным состоянием. Без притворства. Один сонный зевок, одно драматическое шевеление, и вдруг Бёль прилип к Чимину, как будто его маленькая душа говорила: — Наконец-то. Домой.       А Чимин… просто держал его.       Без колебаний.       Он провёл пальцами по волосам Бёля, как будто делал это сотни раз, как будто точно знал, как убаюкать его в более глубокий сон. Как будто знал, что Бёль дёргается, когда его трогают за ухом, поэтому избегал этого.       И игрок, который неделями отрицал это, который говорил себе, что он драматизирует, параноик, эмоционально зажатый, — наблюдал за всем этим и подумал:       Ладно. Это ненормально.       Это было доказательством.       Всё это было полноценным документальным сериалом Netflix, разворачивающимся в реальном времени. Красная нить, помеченные полароиды на невидимой стене в его мозгу.       Поэтому Юнги сделал следующее логичное действие.       Он пригласил Чимина подняться к нему.       Для «беседы».       (Определённо, ловушка для допроса.)

•◍✧⁠*⁠。

      Он думал, что Чимин может проговориться. Сказать что-нибудь.       Но прежде чем они успели заговорить, телефон Юнги зазвонил, и на экране появилось знакомое имя:       Дэхён (менеджер/долготерпеливый взрослый нянька).       Потому что настоящее начало этой спирали произошло тем утром.

[ — Юнги? — простонал Дэхён, когда снял трубку, явно ещё находясь

под пятью слоями одеяла. — Сегодня суббота. Разве ты не отдыхаешь?

— Это важно.

— Ты умираешь?

— Пока нет, — пробормотал Юнги. — Слушай, хён.

Мне нужно, чтобы ты проверил одного человека.

Пауза.

— Это не очередной скандал с свиданиями, правда?

— Нет. Это… личное.

Юнги потёр лоб, как будто это могло избавиться от смущения. — Актёр. Пак Чимин.

— Пак Чимин? — Дэхён внезапно проснулся. —Тот, на котором зациклился Бёль?

— Да. Он.

— Хорошо. И в чём проблема?

Юнги замолчал. — Я спал с ним шесть лет назад, и я думаю,

что он, возможно, скрывает целого ребёнка.

Наступила такая тишина, что Юнги мог слышать,

как душа Дэхёна поднимается в отдел кадров.

— … Я сделаю вид, что не слышал эту часть, чтобы не иметь проблем

с законом, — пробормотал Дэхён. — Что ты хочешь, чтобы я нашёл?

— Старые социальные сети. Прошлые агентства.

Любые странные пробелы. Особенно пять лет назад.

Просто… будь осторожен.

— Ты хочешь, чтобы я расследовал жизнь южнокорейского принца блеска,

как папарацци-ниндзя?

— Именно.

Дэхён вздохнул. — Мне нужно повышение за это.

— Замечено.]

      Поэтому, когда поступил этот звонок, пока Чимин был в своей квартире, Юнги бросился на балкон, как будто скрывал тайную интрижку.       Он ответил дрожащими пальцами. — Ты что-нибудь нашёл?       — Я нашёл несколько вещей, — сказал Дэхён.       По всей видимости, пять лет назад Пак Чимин — самый солнечный, яркий и публично задокументированный человек на земле — исчез.       Три месяца. С марта по июнь.       Никакой прессы. Никаких появлений на публике. Никаких размытых фотографий фанатов, на которых он ест ттокбокки в толстовке с капюшоном. Ничего.       Его агентство заявило, что он «проходит обучение за границей». Только вот никто не видел его в аэропорту. Никаких живых выступлений. Никаких интервью. Он просто публиковал фотографии в Instagram, размытые селфи, природу, еду, никогда не публиковал фотографии в полный рост.       — А когда он вернулся? — продолжил Дэхён. — Он выглядел… по-другому. Пухлые щёки. Бледный. Поклонники говорили, что он выглядел уставшим, но счастливо-уставшим. Как бы… сияющим?       Юнги сжал руку на перилах балкона.       — Сияющим?       Дэхён отправил размытое фото: Чимин возле частной клиники. Джин защищал его, как человеческое силовое поле.       Ещё одно фото. Чимин несколько месяцев спустя, в толстовке с капюшоном, щёки всё ещё немного мягкие, идёт, защищая рукой живот, как будто забыв выключить инстинкт.       Юнги долго смотрел на него.       — Пять лет назад, — прошептал Юнги.       — Как раз тогда, когда должен был родиться Бёль, — подтвердил Дэхён. — Так… ты всё ещё думаешь, что это просто совпадение?       Юнги медленно закрыл файл.— Я не знаю.       Но его сердце уже кричало «да».

•◍✧⁠*⁠。

      Он вернулся внутрь, ведя себя непринуждённо, что, очевидно, означало немедленное притворное покашливание и приближение к холодильнику.       — Водитель уже в пути? — спросил он. Непринуждённо. Спокойно. Определённо не испытывая эмоционального срыва.       Чимин только кивнул, всё ещё с тёплой улыбкой на лице.       Юнги уставился на полку, взял кофе и клубничное молоко. Тонкий тест. Ловушка. Лакмусовый тест на молочные продукты.       Он вернулся с двумя напитками — клубничным молоком и кофе.       Чимин без колебаний выбрал клубничное молоко.       Юнги почувствовал, как пол немного сдвинулся.

•◍✧⁠*⁠。

      И тогда он задал вопрос.       — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы… завести ребёнка?       Чимин моргнул.       — Иногда, — тихо ответил он. — Но это же не то, что можно запланировать, правда?       И то, как он это сказал?       Мягко. Знакомо. Устало.       Как кто-то, кто не планировал этого.       Но всё равно пережил.       Юнги едва дышал.

•◍✧⁠*⁠。

      После того, как Чимин ушёл, Юнги стоял у двери, как будто наблюдал, как призрак исчезает в лифте.       Стоило ли ему что-то сказать?       Стоило ли спросить?       Но что, если он ошибался?       Что, если всё это было просто шедевром переосмысления?       Он ходил из угла в угол. Затем сдался и забрёл в комнату Бёль.       И замер.       Бёль был укутан идеально.       Муни слева. Стари справа. Суни на голове, как небесный охранник.       Точно так же, как всегда.       Так, как всегда делал Юнги.       Однажды Бёль показал Юнги полную презентацию в PowerPoint (с блестящим клеем) о том, как он любит расставлять свои плюшевые игрушки для оптимальной защиты во сне. И Бёль крепко спал.       Что означало…       Чимин сделал это.       Чимин знал.       Без догадок. Без проб и ошибок.       Он знал, где должны лежать плюшевые игрушки.       Он знал, как укрыть одеялом.       Он знал своего сына.       Юнги выдохнул, долго и тихо.       И наконец — наконец — паутина перестала плестись.       Всё стало на свои места.       Всё сошлось.

•◍✧⁠*⁠。

      Дрожащими пальцами Юнги взял телефон и позвонил Чимину.       Он не знал, что сказать. Он просто знал, что больше не может молчать.       Но Чимин не отвечал.       Он позвонил ещё раз. И ещё раз. Ходил по спальне, как человек, у которого на груди горит секрет.       Затем с кровати раздался голос:       — Папа…       Юнги замер.       Бёль пробормотал тихо, как во сне: — Скучаю. Люб-лю тебя…       И Юнги — в разгаре кризиса, в разгаре вопросов, в разгаре паники — остановился.       Вся эта паника? Исчезла.       Гнев? Исчез.       Смятение? Исчезло.       Потому что то, как он сказал Папа. Это была любовь.       Нежно. Чисто. Без секретов. Без стыда.       Просто любовь.       И Юнги, стоя там с сердцем, полным боли, почувствовал, как что-то успокоилось.       Дело было не в предательстве.       Дело было в любви.       Шёпот. Напоминание.       Не разрушай это.

•◍✧⁠*⁠。

      Поэтому, когда Чимин наконец перезвонил, Юнги не взорвался.       Не стал обвинять.       Не выпалил: — Я знаю, что ты его папа, признайся.       Он просто говорил. Спокойно. Осторожно. Взвешенно.       Повесил трубку с большим количеством вопросов, чем ответов, но также, каким-то образом, с большим спокойствием.       В тот момент, когда звонок Чимина закончился, Юнги не сел, он сделал то, что делают все эмоционально подавленные мужчины, когда попадают в экзистенциальную спираль.       Он позвонил своим друзьям.       Первым ответил Намджун. Затем Хосок, сонный и уже обеспокоенный.       — Намджун-а, Хоби, я думаю, я обречёен.       — Ты умираешь, хён? — спросил Хосок.       — Пока нет, — пробормотал Юнги. — Но мой мозг, возможно, да.       — …продолжай, — медленно сказал Намджун, как человек, подходящий к бомбе.       И Юнги рассказал им всё.       Одноразовую интрижку. Фан-встреча. Клубничное молоко. Плюшевая игрушка. Проверка на аллергию. Браслет. Пропущенные месяцы. Размытое фото возле клиники. Мягкость в глазах Чимина, когда он смотрел на Бёль.       Когда он закончил, наступила тишина.       Затем:       — Ладно, — сказал Намджун, спокойно и рационально, — Так что не злись.       — Пожалуйста, не делай ничего импульсивного, — добавил Хосок.       — Например? — обиженно спросил Юнги.       — Не знаю — выпустить дисс-трек про актёра, который может быть любовью твоей жизни и папой твоего ребёнка.       Юнги закатил глаза. — Я не буду выпускать дисс-трек.       — …Значит, это будет альбом, — прошептал Хосок.       Это заставило Юнги улыбнуться даже в такой ситуации. Его мир перевернулся с ног на голову, и единственное, что удерживало его в равновесии… были они.       Намджун и Хосок не смеялись.       Не паниковали.       Они слушали.       И когда он закончил, они дали ему такой совет, какой могут дать только друзья на всю жизнь.       — Может, у него были причины, — мягко сказал Намджун. — Индустрия жестока к омегам.       — Может, он хотел тебе сказать. Может, у него не было возможности, — добавил Хосок.       — Может быть… — продолжил Намджун, — вместо того, чтобы ставить его перед фактом, ты мог бы попробовать что-то более сложное.       — Например?       — Подождать.       И Юнги, который неосознанно ждал целых пять лет, решил, что может подождать ещё немного.       Если Чимин ещё не был готов, он даст ему время, чтобы он мог к этому прийти. Он не будет торопить его. Не будет давить. Не будет загонять его в угол, чтобы он признался.       Он будет ждать.       А до тех пор он будет заботиться об их сыне.       Не своего сына. Их сына.       В ту ночь, когда он укладывал Бёля спать, Юнги обнял его крепче, чем обычно. Он поцеловал его дважды — один раз от Аппы, а другой от Папы. Потому что Чимина здесь не было, но его любовь была.       Бёль не шевельнулся. Просто тихо вздохнул во сне, как будто знал, что его любят.

•◍✧⁠*⁠。

      На следующее утро, когда Бёль, с маслом на щеке и звёздочками в глазах, между кусочками тоста болтал о Чимине, Юнги не перебивал его.       Он просто слушал с ласковой улыбкой.       Потому что теперь он знал. И с этим знанием он видел Чимина в Бёле яснее, чем когда-либо — не только в надутых губах, драматизме или склонности к блеску, но и в его сердце. Его доброта. Его упрямая храбрость.       Каждая искра в глазах Бёля напоминала ему о Чимине.       (Кроме самих глаз. Они были очень похожи на глаза Юнги. Немного прищуренные. Немного осуждающие. Идеальные.)       Юнги теперь видел Чимина везде в этом ребёнке. В его надутых губах. В драматических вздохах. В хаосе.       И Юнги любил его за это ещё больше.       Конечно, вопросы оставались. Так много вопросов. Но Юнги не хотел ответов через текстовые сообщения или телефонные звонки. Он хотел посмотреть Чимину в глаза. Он хотел услышать это от него.       Поэтому он ждал.

•◍✧⁠*⁠。

      Всё осталось по-прежнему. Но в то же время… не совсем.       Он позволял Бёлю смотреть драмы Чимина без жалоб, иногда даже садился рядом с ним, делая вид, что критикует их, и скрывая улыбку за чашкой кофе.       — Это такая фальшивая пощёчина.       — Аппа, он плачет.       — Да, он часто так делает.       — …Ты улыбнулся.       — У тебя галлюцинации, малыш.       Чимин тоже стал чаще писать сообщения — о мелочах, о повседневных событиях, присылать фотографии со съёмочной площадки.       А Юнги… Юнги стал быстро отвечать на сообщения. Неловко быстро. У него был специальный звук уведомления только для Чимина.       Хосок сказал, что это странно.       Намджун сказал, что это рост.       Юнги ничего не сказал и продолжал отвечать со скоростью, которая заставила бы покраснеть подростка.       Всякий раз, когда приходило селфи, он сначала показывал его Бёлю, зная, что ребёнок скучает по своему папе. А в ответ он присылал фотографии последних проделок Бёля, всех его глупых рожиц и блестящих нарядов.       И он отправлял фотографии в ответ — Бёль, делающего всё, от чистки зубов до танца в пижаме.       И Чимин мгновенно отвечал: — Мой малыш 😭😭😭😭😭       ...на что Юнги никогда не говорил вслух, но всегда думал: наш.       И, боже, он мог чувствовать улыбку Чимина через экран.       Чимин и Бёль — они заставили Юнги, самого антисоциального человека на земле, действительно захотеть поговорить.

•◍✧⁠*⁠。

      Затем, однажды ночью, пришло сообщение:

      Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

Гипотетически говоря…      

Если кто-то хранил очень важный, влияющий на жизнь,      

немного драматичный секрет       

в течение 6 лет…      

И хотел рассказать кому-то…      

Каким был бы лучший способ?      

      Сердце Юнги замерло.       Он прочитал сообщение один раз. Дважды.       Вот оно. Это был тот самый момент. Но не так. Он не хотел, чтобы это было в виде обычных серых текстовых пузырьков. Он хотел видеть глаза Чимина, когда тот это скажет.       Поэтому он ответил:       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       Не через SMS.       Пузырь с текстом снова появился.

Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

Ладно, но что, если он трус, к тому же очень красивый и       

боится, что его ударят.      

      Юнги действительно рассмеялся. Он практически слышал нервное постукивание пальцами за этим сообщением.       Экран мягко светился в темноте, и грудь Юнги светилась вместе с ним.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       тогда человек, вероятно, не ударит его.                   …если он действительно такой красивый.       Как будто Юнги мог бы поднять руку на это лицо.

•◍✧⁠*⁠。

      Затем пришло приглашение.       Премьера фильма. Последний фильм Чимина.       Но Юнги знал — это был не просто красный ковёр.       Это был разговор.       Поэтому он решил: может быть, он сможет облегчить ситуацию.       Он хотел обнародовать свои отношения с Бёлем перед премьерой. Войти, держа его за руку. Показать миру: он мой.       Но он не хотел делать это без согласия Чимина.       Потому что Чимин защищал Бёля в течение пяти лет. Голос Чимина имел большее значение, чем голос кого-либо другого.       Поэтому он позвонил.       — А что, если я хочу выйти вперёд? — спросил Юнги, сжимая пальцами телефон. — А что, если я хочу войти, держа Бёля за руку?       В трубке наступила тишина.       — Ты имеешь в виду… перед всеми? — Голос Чимина был мягким. — Ты хочешь…       — Сказать всем, что у меня есть сын, — закончил за него Юнги.       Наш сын, он не сказал, но хотел.       — Я имею в виду… Папа Бёля послал его ко мне. Он мой. Так почему я должен это скрывать?       Он устал скрываться.       — …Как ты думаешь, — тихо спросил он, — его папа не будет против, если я обнародую это?       Если Чимин скажет «нет», он не станет этого делать. Он никогда не пошёл бы против его желания. Потому что даже сейчас Чимин имел полное право на это решение. Он был тем, кто выносил Бёля в одиночку. Кто защищал его от мира.       Наступила тишина — и тогда Чимин сказал:       — Я думаю… если бы его папа увидел, как он счастлив с тобой, он бы сказал, что ты хорошо справляешься.       Юнги закрыл глаза.       Он не осознавал, насколько ему нужно было это услышать.       И впервые за несколько дней он вздохнул с облегчением.       Потому что Чимин не просто позволял ему любить Бёля.       Он говорил ему, что доверяет ему.       И это — это значило всё.       Юнги откинулся на спинку стула, приложив руку к сердцу, как старик с изжогой — только эта изжога называлась «чувства».       Потому что услышать это от Чимина было важно. Это было действительно важно.       Он прошептал: — Спасибо.       Он не сказал, о чём думал:       Спасибо за то, что дал ему жизнь.       Спасибо за то, что любил его до сих пор.       Спасибо, что доверяешь мне сейчас.

•◍✧⁠*⁠。

      После звонка Юнги встретился со своей PR-командой.       Он рассказал им о своём плане: он объявит Бёля своим сыном — публично, официально и на красной ковровой дорожке.       Некоторые из них моргнули. Смущённые. Несколько обменялись взглядами.       — А не лучше ли будет пресс-конференция? Или официальный пост?       Юнги просто потягивал кофе.       — Это фильм Чимина, — просто сказал он и не стал вдаваться в подробности. Только он знал, какое значение это имело.       Это заставило их замолчать.       Позже, когда кто-то из команды спросил об отце-омеге:       — Его личность не разглашается, — сказал Юнги. Спокойно. Чётко. — Но он — причина, по которой я стал отцом.       И он дал мне самое лучшее в моей жизни.       Этого было достаточно.

•◍✧⁠*⁠。

      — Куда мы идём?       Ложка Бёля остановилась на полпути к его рту, с краев которой свисали хлопья. Юнги прислонился к кухонной стойке, потягивая кофе, как будто он не собирался бросить Бёлю самую драматичную бомбу в его жизни.       — На премьеру фильма Пак Чимина, — небрежно ответил Юнги.       Ложка с грохотом упала в миску. Бёль так сильно ахнул, что это прозвучало, как будто кого-то ударили по лицу.       Наступила пауза.       Затем Бёль абсолютно взвизгнул.       — ЧТО?! ФИЛЬМ ЧИМИНИ?       Юнги поморщился, когда его барабанные перепонки едва не лопнули. — Говори тише…       Стул Бёля скрипнул, когда он вскочил с него, размахивая руками, как ветряная мельница.       — ОН ТАМ БУДЕТ? Я МОГУ ЕГО ОБНЯТЬ?       Юнги ласково улыбнулся. — Ты можешь поздороваться. Но только если будешь вести себя как настоящий джентльмен. Не набрасывайся на него, как в прошлый раз.       Бёль подпрыгнул на носках, сжав кулаки от чистой радости.       — Мне нужна моя блестящая рубашка! Нет — мои звёздные наклейки! Аппа, мне надеть солнцезащитные очки, чтобы выглядеть загадочно?       Юнги поднял бровь. — Планируешь затмить весь красный ковёр?       — ДА, — фыркнул Бёль и побежал в свою комнату. — Я должен выглядеть круто!       Юнги усмехнулся и последовал за вихрем в его комнату. Бёль уже рылся в своём крошечном гардеробе, как стилист, у которого заканчивается срок.       — Тебе не нужно нервничать, знаешь ли, — небрежно сказал Юнги. — У тебя уже есть лучший аксессуар.       Бёль поднял глаза, сбитый с толку. — Что это?       Юнги вошёл, присел рядом с ним и аккуратно поправил воротник его рубашки. — Я.       Бёль хихикнул. — Аппа! Это банально.       — Только для тебя, звёздочка.       Бёль улыбнулся, а затем замер. — Аппа… а что, если кто-то спросит, кто я? Например… на ковре?       — Если кто-то спросит, — тихо сказал он, поглаживая его по щекам, — я расскажу им, кто ты на самом деле.       Бёль наклонил голову. — Что же это?       — Мой сын, — сказал Юнги. — Мин Бёль. Никаких утаиваний. Никаких секретов.       Бёль моргнул. Его губа дрогнула на полсекунды, прежде чем он бросился вперёд, обнял Юнги за шею и прошептал: — Правда?       Юнги кивнул. — Я больше не буду скрывать тебя от мира. Ты мой. И я хочу, чтобы мир знал об этом.       — Ты лучший аппа в мире, — прошептал он, поцеловав Юнги в щёку.       Юнги прижал его к себе, его голос был тихим, но твёрдым, несмотря на бурю эмоций.       — А ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги не планировал становиться отцом года перед 500 вспышками фотокамер.       Но вот он здесь.       Стоит на красной ковровой дорожке. В шёлковой рубашке и с бриллиантовой брошью. Держит на руках своего маленького, сверкающего сына.       Затем поднял голову и с полным спокойствием и гордостью заявил: — Это мой сын.       Затем он вошёл в здание, как будто не вызвал небольшое землетрясение в СМИ.       Он не вздрогнул от вздохов удивления.       Он не моргнул от лавины вопросов:       — КТО ЭТО ОМЕГА???       Он не был им обязан отвечать.       Пока нет.

•◍✧⁠*⁠。

      Внутри было… тише.       Вроде как.       Юнги имел уникальную привилегию наблюдать за тем моментом, когда мозг Пак Чимина закоротило.       Чимин замер на полуслове, слегка приоткрыв рот, как будто кто-то отключил его ментальный Wi-Fi. Его взгляд остановился на Юнги, а затем переместился на Бёль.       И остался там.       Чимин сиял в своём чёрном шёлковом костюме, выглядя как цветочный принц, переживающий приступ паники. Джин висел рядом с ним, как тетя-экстрасенс. Тэхён рыдал. Чонгук выглядел как съёмочная группа документального фильма со своей камерой в руках.       А Бёль?       В тот момент, когда этот ребёнок увидел Чимина, он бросился вперёд.       Прямо из рук Юнги. Прямо в душу Чимина.       Юнги почувствовал, как дёрнулся уголок его рта.       — ЧИМИНИИИИИ!       Юнги даже не пытался его остановить. Зачем ему это? Это был Чимин.       Он просто шёл за ним, спокойный и самодовольный, позволяя ребёнку прыгнуть в объятия своего папы.       Чимин хорошо выглядел сегодня. Слишком хорошо. Мягкая подводка для глаз. Блестящие губы. Шёлковая рубашка. Хочется укусить.       Юнги боролся с желанием сказать: — Я же говорил, что приду с ним.       И тогда Чимин сказал: — Ты хорошо выглядишь, Мин.       Юнги поднял бровь. — Просто хорошо? Я нарядился для тебя, чтобы услышать «хорошо»?       Он флиртовал? Да. Ему было всё равно? Нет.       Он наблюдал, как Чимин покраснел и сказал: — Ты выглядишь сексуально.       Вот это уже было больше похоже на то, что нужно.       И тогда Юнги ухмыльнулся. Ухмыльнулся. Как злодей из романтической комедии, который внезапно решил стать объектом любви.       — Хм. Так лучше. Ты тоже красиво выглядишь. Чёрный тебе идёт.       Тэхён закричал. Чонгук ахнул. Джин перекрестился.       Юнги было всё равно. Он просто смотрел на них двоих — Бёль, сияющего, как солнце, и Чимина, покрасневшего и задыхающегося — и чувствовал, как что-то болит в его груди.

•◍✧⁠*⁠。

      Позже, в кинотеатре, когда Бёль прижался к нему под мягким светом, с пакетиком сока в одной руке и мармеладными мишками в другой, Юнги понял...       Он больше не боялся.       Не боялся, что его увидят. Не боялся, что его осудят. Даже не боялся, что его обидят.       Потому что это того стоило. Бёль того стоил.       Они того стоили.       И когда свет потемнел, а на экране зажглась «Последняя зимняя роза», Юнги услышал шепот рядом с собой: — Я так люблю Аппу.       Юнги быстро моргнул. Проглотил комок в горле. Снова погладил кудри Бёля.       — Аппа тоже тебя очень любит, — прошептал он в ответ.       А потом, посреди фильма, Чимин повернулся.       Их взгляды встретились.       Юнги увидел его — сияющего, дрожащего, выглядящего так, будто весь мир только что перевернулся.       А Юнги?       Ухмыльнулся.       Потому что на этот раз не он прятался.       И на этот раз Чимин сам подойдёт к нему.       Всё, что ему оставалось делать… это ждать.       И, может быть, немного флиртовать. Совсем немного.

•◍✧⁠*⁠。

      За кулисами царил хаос. Бёль вошёл, как сверкающая ракета.       — ЧИМИНИИИИ!       Юнги вошёл следом за ним, медленно и спокойно, с руками в карманах — потому что кто-то должен был выглядеть взрослым, и это точно не был его сын.       Чимин уже наполовину присел на корточки, инстинктивно раскрыв руки, и поймал Бёля в воздухе, как будто делал это уже сотни раз. Это поразило Юнги сильнее, чем он ожидал — видеть их двоих такими. Естественными. Знакомыми. Как будто они были созданы друг для друга.       — Ты умер так красиво! — шмыгая носом, прошептала Бёль в шею Чимина, и Юнги смотрел, как Чимин расплакался в объятиях.       Это было глупо, на самом деле, как легко слова ребёнка могли сломать их обоих.       Юнги подошёл ближе, встретив взгляд Чимина. Глаза всё ещё блестели. Он всё ещё приходил в себя.       — Ты был хорош, — сказал он и имел в виду именно это.       Чимин моргнул. — Подожди. Это комплимент?       — Я нарядился, пропустил ужин и сидел неподвижно два часа. — Он пожал плечами. — Лучше бы это был комплимент.       И это была правда. Он ненавидел всё это — гламур, премьеры, душные огни, бессмысленные аплодисменты. Но сегодня он не ненавидел это. Ни разу. Даже когда Бёль шепнул во время сцены с Чимином. Даже когда Чимин умер в снегу, а Бёль заплакал. И уж точно не тогда, когда Чимин озарил экран и заставил его сердце делать то, чего оно больше не должно было делать.       Юнги смотрел. Действительно смотрел. Как будто это имело значение.       Это действительно имело значение.       Затем Тэхён ахнул, и Юнги едва сдержал вздох.       — О боже. Он такой мягкий.       Чонгук закричал.       Бёль, предатель, гордо поднял руку. — Я тоже плакал, когда Чимини сказал, что будет ждать вечно в снегу! Но Аппа не плакал. Аппа сказал, что он не плачет, пока не отключается Wi-Fi.       Юнги косо посмотрел на сына. — Стукач.       Остальная часть сцены размылась — Тэ восторгался нарядом Бёля, Чонгук ударил его кулаком и назвал королём красной ковровой дорожки — но Юнги продолжал смотреть на Чимина, который явно слишком много думал о себе.       — Подожди, — внезапно выпалил Чимин, повернувшись к нему. — Ты злишься?       Юнги нахмурился. — Почему я должен злиться?       — За то, что он кричал в кинотеатре. За то, что он назвал меня Чимини. За то, что люди смотрели. За то, что…       Он сделал шаг вперёд. Смахнул попкорн с локонов Бёль и посмотрел Чимину в глаза. — Я не злюсь.       Это было просто. Это была правда. Юнги понял скрытую за этим правду. Но как он мог злиться на красивого папу своего сына?       — Он любит тебя, — сказал он тихим голосом. — Это не то, что нужно скрывать.       Лицо Чимина немного померкло.       И Юнги почти — почти — сказал больше. Почти сказал: — Я тоже. Может, я всё ещё люблю.       Но тут Бёль зевнул и пробормотал: — Аппа, возьми меня на руки.       Не теряя ни секунды, Юнги подошёл и поднял его. Одной рукой обнял мальчика. Другой рукой коснулся руки Чимина, когда тот передавал ему ребёнка. Их пальцы соприкоснулись. Их взгляды задержались. Вся комната, казалось, затаила дыхание…       Пока какой-то репортёр не ворвался, как чёртов бульдозер.       — Мин Юнги-сси! Чимин-сси! Можно сфотографировать вас двоих с этой маленькой звездой?       Конечно. Конечно, это должно было случиться именно сейчас.       Тэхён выглядел готовым сказать «да» от их имени. Чонгук выглядел так, будто вот-вот взорвётся.       Бёль, естественно, хлопал в ладоши, как будто это было утро Рождества.       Юнги пробормотал: — А это обязательно?       Чимин пожал плечами. — Ну, раз ты уже здесь, то…       И вдруг они уже были там.       Клик.       Чимин с его тысячеваттной улыбкой.       Бёль, сияющий, как будто он владел всем миром.       И Юнги, стоящий между ними, как человек, который никогда не планировал этого, никогда не хотел этого, но теперь не знал, как дышать без этого.       Затем последовал вопрос:       — Вы всё ещё враги, или…?       Юнги моргнул. — Да. Я только что дважды похвалил своего смертельного врага.       Чимин добавил со слишком сладкой улыбкой: — Теперь мы ссоримся только на словах.       Юнги чуть не рассмеялся.       Но следующий вопрос упал между ними как груз.       — Откуда вы знаете его ребёнка? Вы с ним близки?       Чимин замялся. Его улыбка померкла. И Юнги видел, как в его голове заработали шестерёнки. — Мы встретились на моей встрече с фанатами, — сказал он наконец. — Он очень умный мальчик.       Юнги кивнул, поддерживая его. — И очень преданный фанат.       — Вы бы сказали, что вы сейчас близки?       Воздух снова замер.       Чимин выглядел так, будто вот-вот взорвётся.       Юнги посмотрел на него.       И тогда — он сказал это.       — Скажем так… мы не враги.       Он не пропустил, как Чимин затаил дыхание. Не пропустил, как все замерли. И на секунду Юнги позволил себе роскошь честности. Небольшую. Но настоящую.       Потому что они не были врагами.       Уже не были. Может быть, они и не были ими с самого начала.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги смотрел на эту сцену с восторгом. Он пытался не делать этого, но деликатность уже давно ушла с крыши.       Он смотрел, как Чимин крутил Бёль один раз.       Два раза.       Затем позволил ребёнку залезть ему на ботинки и медленно, неуклюже кружиться.       Смех Бёль раздался, как звон ветра. Чимин тоже смеялся — высоко, бездыханно, искренне — и наклонился, чтобы их лбы соприкоснулись.       Все вокруг них растаяли.       Джин вытер глаза салфеткой, которую он определённо украл из чьей-то сумочки.       Чонгук комментировал, как будто это был чемпионат мира по футболу.       Тэхён снимал с трёх ракурсов и шептал: — Это пойдёт в семейный архив.       Юнги просто смотрел. Не в силах моргнуть.       Может быть, он улыбнулся. Слегка.       Потому что это было нелепо.       И реально.       И… в некотором смысле прекрасно, хотя Юнги никогда бы в этом не признался.       Потому что его сын выглядел таким счастливым — таким свободным, таким безопасным. А Чимин… Чимин выглядел так, будто весь мир наконец перестал вращаться.       Им было всё равно на камеры. Или на огни на крыше. Или на горстку инсайдеров из индустрии, притворяющихся, что не глазеют.       Они видели только друг друга.       Это было — честно? — немного ошеломляюще.       Идеальный цикл. Как воспоминание, создаваемое в реальном времени.       Сердце Юнги сжалось в груди. Но он не признался в этом вслух.       Особенно не перед хаотичными друзьями Чимина, которые никогда бы не дали ему этого забыть.

•◍✧⁠*⁠。

      Было уже поздно, когда крыша наконец опустела.       У Юнги осталось полстакана тёплого чая и примерно 0,3 мозговых клетки. У него болела спина. Его лодыжки задавали вопросы. Бёль храпел в его куртке, как маленький лягушонок-принц, мечтающий о мировом господстве.       А Пак Чимин только что плюхнулся в кресло рядом с ним, как будто они делали это уже сотню раз.       Юнги не шевелился.       Не хотел.       Он ещё не пошёл домой, потому что… ну. Он всё ещё ждал.       Всё ещё надеялся.       Горизонт мерцал в тишине. Воздух пахнул городскими огнями и возможностями.       Это должно было быть неловко.       Вместо этого это было похоже на воспоминание.       Воспоминание, которое ещё не произошло.       А потом Чимин посмотрел на него. Своими огромными, глупыми, блестящими глазами. И сказал:       — Твой сын украл моё внимание.       Юнги чуть не подавился чаем.       Твой сын. Его сын. ЕГО. Как будто это не зажгло химический огонь в его груди. Как будто его сердце не заплясало степ.       Теперь, когда он знал правду, всё было по-другому.       Всё стало другим.       Он фыркнул, плохо скрывая это. Ответил насмешкой. Смотрел, как Чимин ухмыляется, самодовольный, с розовыми губами и раздражающе красивый.       Затем Чимин сказал что-то, что застало его врасплох.       — Ему повезло. Что у него есть ты.       И Юнги не знал, что на это ответить.       Потому что он не был уверен, что заслуживает такого комплимента. Пока нет. Не после того, как пропустил пять лет.       Он хотел сказать:       Ему повезло благодаря тебе.       Потому что он — это ты.       Потому что ты воспитал его смелым, умным и диким.       Но вместо этого он просто посмотрел на Бёля, свернувшегося на его коленях, как будто он был там своим местом, и прошептал:       — Он похож на тебя.       Чимин моргнул.       Юнги продолжил, на этот раз тише. — Он похож на тебя. Очарование. Драматизм. Осанка. То, как он входит в комнату, и все просто… вращаются вокруг него.       Чимин не стал отрицать это. Просто моргнул, явно запутавшись, с розовыми щеками, как будто кто-то только что отключил его мозг.       Юнги никогда бы не признался в этом вслух, но наблюдать за эмоциональной нестабильностью Чимина становилось одним из его любимых хобби.       И тишина между ними стала нежной. Почти опасной.       Затем Чимин набрался смелости и сказал: — Я должен тебе кое-что сказать.       Юнги наклонил голову.       Вот оно.       Воздух изменился. Что-то напряглось между ними. Вот оно. Признание. Момент.       Он приготовился к удару.       И тогда…       В лучших традициях корейских дорам, Чимин свернул в сторону.       — Я хотел сказать… спасибо.       Юнги моргнул. Дважды.       Трус.       Он ничего не сказал. Просто кивнул. Отпил чай, как будто он не имел вкуса сожаления и упущенной возможности.       А потом, потому что, видимо, его мозг был в отпуске, он сделал Чимину комплимент.       Что с ним не так?       — Ты хорошо выглядел сегодня.       Бро.       Мин. Бро.       Чимин сразу же покраснел, растерялся и пролил чай. Обвинил его в флирте. Обвинил его в шантаже. Возможно, попытался проклясть его про себя.       Юнги потягивал чай с выдержкой человека, который только что выиграл в телевизионной викторине. — Румянец подтвердился.       Он чувствовал себя могущественным. Неприкосновенным. Возможно, божественным.       Затем Юнги встал с Бёлем на руках. И Чимин тут же замер, как раз когда он собирался уходить.       Чимин смотрел на него так, как будто хотел сказать что-то важное. Потрясающее. Как будто его рот знал секреты, а его душа была готова выдать их все.       Юнги подождал. Давая Чимину ещё один шанс.       Но Чимин… сдался. Снова.       — Это просто… ничего. Спокойной ночи, Юнги.       Юнги кивнул, снова надев маску безразличия. — Спокойной ночи, Чимин.       Он сделал два шага. Три.       Затем остановился.       Потому что, честно говоря?       Он не смог удержаться.       Он абсолютно, на 100% должен был удержаться.       Но он обернулся.       И Чимин — красивый, трагичный, босой, как на каком-то чёртовом плакате к инди-фильму, разрывающему сердце — всё ещё стоял там.       И Юнги поднял руку в ленивом взмахе.       И с самой наглой, самодовольной улыбкой, которая когда-либо украшала горизонт Сеула, он сказал, достаточно громко, чтобы эхо разнеслось по всему городу:       — Добирись домой в целости и сохранности… папа.       Выражение лица Чимина?       Искусство.       Неверие. Паника. Убийственное намерение.       Всё в одном идеальном, краснеющем пакете.       Юнги будет смеяться над этим на смертном одре.       Это было всё.       Полная эмоциональная имплозия в реальном времени.       Широко раскрытые глаза. Приоткрытый рот. Всё его лицо прошло пять стадий горя за три секунды.       Затем Юнги повернулся, понёс своего маленького торнадо-сына в лифт и уехал в ночь, как мелкая легенда, которой он и был.       Он не оглянулся.       Ему не нужно было.       Он чувствовал, как Чимин теряет рассудок позади него.       Культово.

•◍✧⁠*⁠。

      — …Папа, — повторил Юнги про себя, как будто пробуя на вкус эти слоги. Он катал их во рту, как дорогое вино, которое он не заказывал, но к которому почему-то привязался эмоционально.       Он наклонил голову, прищурился, глядя на стену, как будто она была виновата в его нынешнем эмоциональном кризисе, и пробормотал: — Идиот.       Он усмехнулся про себя, позволяя этому слову висеть в воздухе.       В квартире было тихо. Единственным звуком был отдалённый гул кондиционера и тихое шумовое сопровождение городского движения внизу. Было так тихо, что он слышал свои собственные мысли, и это было проблемой.       Потому что всё, о чём мог думать Юнги, был Чимин.       Этот вздох.       Боже, этот вздох.       Задыхающийся. Обвинительный. Наполовину раненный, наполовину «как ты смеешь».       Как будто Юнги произнёс вслух то, что Чимин думал про себя. Как будто он был телепатом, который поймал Чимина на полуотречении и просто объявил об этом.       Один слог. Одно крошечное предательство.       И Чимин выглядел разбитым.       Разбитым. И прекрасным. И как кто-то, кто серьёзно подумывает о смене имени и начале новой жизни в качестве флориста в Пусане.       Юнги медленно выдохнул.       Почему ты мне не сказал?       Он так долго был зол. Так долго притворялся, что не помнит номер в отеле — общий смех, нежно скомканные простыни, то, как Чимин заснул, обхватив рукой рубашку Юнги, как цепкая, мурлыкающая домашняя кошка.       Он списал Чимина со счетов как одноразовую интрижку с прекрасными бёдрами и катастрофическим чувством времени.       Духом, пахнущим духами, который исчез с восходом солнца.       И теперь этот же дух появился снова.       В огромном кашемировом свитере, раздавая сладкую вату в форме фламинго и укладывая его сына спать.       Юнги наклонился вперёд, положив локти на колени, и взял телефон с подлокотника.       Не для того, чтобы позвонить.       Не для того, чтобы написать.       Просто чтобы посмотреть на имя Чимина в своих контактах, как будто он ему должен за просроченную аренду.       Наведя курсор. Думая.       Почти набрал:       Нам нужно поговорить.       Но это было слишком агрессивно. Звучало как разрыв отношений. Звучало как судебный иск.       Быстрее, чем свет, удалил всё, что набрал.       Потом почти набрал:       Ты должен мне пять лет, ты, маленький драматичный лжец.       Замер.       Вздохнул.       Не то настроение.       С вздохом удалил всё, что набрал.       Сидел в тишине, пока наконец — наконец — не нашёл что-то получше.       Просто. Мягко.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       Мы благополучно добрались до дома.       Теперь можешь перестать волноваться.       Коротко. Дружелюбно. Едва ли дерзко.       Редкий момент самообладания.       Но, конечно же, Юнги Мин был ничем иным, как маленьким злодеем.       Он ухмыльнулся.       Написал:       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       Сладких снов, папа. 💖       Затем бросил телефон на кофейный столик, как будто тот лично его предал.       Накрыл лицо обеими руками.       — … Я попаду в ад, — пробормотал он в одеяло.       Но улыбка не исчезала.       Напротив, она становилась всё шире.       Прямо на его глупом лице, как предательство, которым оно и было.       Он покачал головой, натянул одеяло на ноги и прошептал потолку, как будто тот мог дать ему ответы:       — Вы, два маленьких гремлина, действительно сговорились против меня, да?       Потолок мудро промолчал.       Но где-то в конце коридора Бёль вздохнул во сне — долгий и довольный вздох — как будто он чувствовал надвигающийся хаос и уже смирился с ним.

•◍✧⁠*⁠。

      [3:07 утра]       Телефон Чимина засветился мягким писком.       Он лежал лицом вниз на диване Тэхёна и Чонгука, завернувшись в плед, как грустный, покрытый блеёстками буррито из предательства и разбитой гордости. Его подводка для глаз была наполовину на Марсе. А его душа? Плавала где-то возле Нептуна.       — Не смотри на это, — пробормотал он в подушку. Он даже не хотел проверять. Он знал, что это он. Он чувствовал это. Как гибель. Как нарушение в Силе.       Его желудок перевернулся. Грубо. Он не давал ему разрешения.       Дрожащими пальцами он разблокировал телефон, как будто это была бомба. Или хуже — Сообщение Обречённости от Мин Юнги.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       Мы благополучно добрались домой.       Можешь перестать волноваться.       Чимин медленно приподнялся, как драматический герой, приходящий в сознание после обморока от эмоционального потрясения.       Затем пришло следующее сообщение:       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       Сладких снов, папа 💖       Чимин закричал.       — ЧТО?       Тэхён, едва сознавая, что происходит, вскочил в кресле, маска для глаз Hello Kitty наполовину спустилась на его нос, как боевой шлем.       — На нас напали? Это полиция мороженого? — пробормотал он, мигая глазами несинхронно. — Я заказывал жирафа?       Чонгук вышел из кухни, держа в руках блин с кимчи, как оружие. — Что?! Кто умер?! Это снова он? Он снова назвал тебя папой?!       — Нет! — рявкнул Чимин, бросаясь к своему телефону, как к бомбе. — Он прислал смайлик! Он... С-СЕРДЦЕ!       Он разблокировал экран, и его голос сжался до шёпота, когда он снова прочитал сообщение. — Он сказал: сладких снов, папа — со смайликом в виде сердца!       Чонгук закричал в унисон: — Покажи мне!       Тэхён привстал, медленно закатив глаза. — Он флиртует. Вот что это такое. Это — это полноценное сообщение с феромонами.       — Это ВОЙНА, — прошипел Чимин.       — Это прелюдия, — возразил Чонгук, широко раскрыв глаза. — Хён, он послал это намеренно. Это практически морской код для «я хочу совместную опеку и поцеловать твоё лицо».       — Я сейчас упаду в обморок. — Чимин драматично упал на диван, прижимая телефон к груди, как будто тот лично его ударил ножом.       — Я НЕ МОГУ ЭТОГО СДЕЛАТЬ. ОН НАДО МНОЙ НАСМЕХАЕТСЯ. Я ШУТКА. Я знал, что должен был заблокировать его в тот момент, когда он сказал, что моя одежда сегодня хорошо смотрится. Теперь он дразнит меня, как папа!       — Он издевается над тобой, — пробормотал Тэхён, снова полулёжа.       — Или, — сказал Чонгук, сверкнув глазами, — он устал ждать, пока ты наберёшься смелости, чтобы сказать ему.       — Или, — возразил Чимин, — он наказывает меня. Соблазнительно. Как мелочный, мстительный альфа с экстрасенсорными способностями и микстейпом.       Тэхён помахал сонной рукой. — Поу-поу, перестань. Ты это придумал, а теперь он просто играет в твою игру.       Чимин натянул одеяло на голову. — Ненавижу, когда люди используют мои собственные тактики против меня.       — Хочешь, я напишу ему что-нибудь безумное? — предложил Чонгук. — Могу сказать, что ты потерял сознание. Или присоединился к секте.       — Ничего ему не пиши! — взвизгнул Чимин. — Если я отвечу, он победит. Мне нужно сохранить немного достоинства.       — Ты впадаешь в панику, — ласково сказал Тэхён.       — Он будет преследовать меня в кошмарах! Я впадаю в панику. У меня выпадают волосы. Я не драматизирую — в раковине были пряди волос, Чонгук.       Они уставились на него.       Чонгук хрустнул рисовым крекером. — Может, мне это записать?       Тэхён кивнул головой, потому что не хотел снова поднимать свою уставшую шею.       Чимин перестал ходить по комнате. Он зло посмотрел на них. — Я его ненавижу.       — Врунишка, — сказали они хором.       Чимин снова упал лицом вниз на диван, зарывшись в подушку. — Я выйду за него замуж из злости.       — Надеюсь, ты это сделаешь, — зевнул Чонгук. — Ты уже практически его со-родитель.       — Не напоминай мне об этом, — простонал Чимин.       Затем: пинг.       Ещё одно сообщение.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       ты, наверное, сейчас кричишь.       скажи младшим, чтобы заткнулись и шли спать.       ты тоже.       Чимин пискнул, как сдувающийся воздушный шар.       — ОН СЛУШАЕТ. ОН ВЕЗДЕ.       Чонгук снова наклонился. — Откуда он узнал? Он экстрасенс?       Чимин только снова завыл. — Я умру, пока не закончится трансляция этого сериала. Я буду бродить по его ванной, как призрак шампуня.       Чонгук протянул ему свежеиспечённый блин, который из-за всего этого хаоса уже остыл.       Чимин принял его торжественно. Как будто это была закуска на похоронах.       Он не ответил на сообщение.       Вместо этого он прошептал в темноту, драматично, как всегда:       — Мин Юнги, ты самодовольный маленький негодяй…       Затем, поскольку судьба не знает пощады, он покраснел.       Ярко-красным.       Как дурак. Как идиот.       Затем сразу же закричал в блин.       Снова.

•◍✧⁠*⁠。

      И где-то далеко Юнги улыбнулся в подушку, как будто он знал.       Потому что, конечно, он знал.       Конечно, он знал.