𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Солнечный свет проникал в гостиную, как будто игнорируя личные границы.       Чимин приоткрыл один глаз и сразу же пожалел об этом.       Он всё ещё был в вчерашней подводке для глаз, завёрнутый в плед, как подавленная гусеница в процессе трансформации. К его щеке прилипл кусок остывшего блинчика с кимчи.       Его достоинство? Оно уже вчера спрыгнуло с крыши.       На другой стороне комнаты Чонгук свернулся калачиком с Тэхёном на кресле, никто не добрался до кровати прошлой ночью. Он использовал бедро своего парня в качестве подушки и балансировал миску с хлопьями на животе.       — Доброе утро, горячий Папа, — пробормотал Чонгук, не поднимая глаз, а Чимин почувствовал покалывание.       Чимин громко застонал и сел, как кукла-труп. Его макияж выглядел так, будто его наносил енот с завязанными глазами, а его душа определённо покинула планету.       — Который час? — прохрипел он.       — Слишком рано для такой драмы, — пробормотал Чонгук, нежно кормя сонного Тэхёна хлопьями, как птенца.       — Хочешь хлопья или электролиты?       — Да, — прошептал Чимин. — И лопату. Мне нужно закопать себя заживо.       Чонгук передал ему миску с хлопьями, как бармен, подающий напиток постоянному посетителю с разбитым сердцем.       Чимин уставился на неё. Не делая попыток съесть. Просто уставился. Как будто хлопья шептали ему секреты о его будущем.       Хруст.       Пауза.       Хруст.       Затем — медленно — он повернулся к Чонгуку, его голос был смертельно серьёзен.       — Чонгук.       — Да?       — Прошлой ночью… когда я плакал на полу и, возможно, пытался съесть свою обувь… я сказал, что Юнги знал, верно?       — Да. Ты сказал это тридцать семь раз. Я считал.       — Но он действительно это сказал? В смысле… сказал? Или это просто галлюцинация? Как в тот раз, когда я думал, что Тэхён — призрак из эпохи Чосон?       Чонгук моргнул. — Он сказал это. Ты полностью развалился. Потом он написал тебе сладких снов, Папа, и ты закричал в блин.       — …Смайлик? — прошептал Чимин, как будто рассказывая кошмарный сон.       — Смайлик в виде сердца, — подтвердил Чонгук.       Хлопья с ложки Чимина медленно сползли вниз.       — О боже мой, — прошептал он. — Это был не сон.       Всё его лицо сморщилось, как дешёвая тушь. — МИН ЮНГИ, Я ПОДАМ НА ТЕБЯ В СУД.       — Круто, — сказал Чонгук. — Я пойду выкопаю тебе могилу.       — Спасибо.       — Хочешь, чтобы она была под вишнёвым деревом?       — Я хочу, чтобы она была на Марсе.       — Я позвоню Тесла-хёну.       Чимин застонал и сполз с дивана, миска лежала на его груди, как трагическая медаль позора. — Я больше никогда не смогу показаться на люди.       — Ты это говоришь каждую неделю.       — Нет, на этот раз я серьёзно. Он знает Чонгук! ОН ЗНАЕТ. Что, если он меня возненавидит? Что, если он не позволит Бёль больше меня видеть? Что, если…       — Что, если, — перебил его Чонгук, присев рядом с ним, — он тебя не возненавидит, не заберёт Бёль и просто… захочет поговорить?       Чимин моргнул, глядя на него.       Затем тут же закричал в миску с хлопьями.

•◍✧⁠*⁠。

      Десять минут спустя Ким Сокджин зашёл, как неоплачиваемый терапевт с потрясающей кожей. На нём были солнцезащитные очки, протеиновый коктейль и аура человека, которому удалось поспать целых восемь часов, пока его друзья страдали.       — Хорошо, — сказал Джин, снимая солнцезащитные очки, как детектив на месте преступления. — Кто мёртв, кто беремен и почему здесь пахнет кимчи и неразрешённой травмой?       Тэхён наконец-то встал, откинувшись на подлокотник дивана, как труп, и приложив к голове пузырь со льдом без всякой причины. — Мне приснилось, что Юнги назвал Чимина Папой.       Чонгук показал пальцем. — Это был не сон.       Тэхён тут же скатился с кресла, словно кто-то отключил его душу от сети. — О БОЖЕ, мне нужен экзорцист.       — Вот поэтому я и говорю тебе, что нужно держать себя в руках, — пробормотал Джин, переступая через его ноги.       — Я не собирался пить, — сказал Тэхён. — Но потом Чимини умер.       — В ФИЛЬМЕ. Не в реальности!       Джин повернулся к настоящему бедствию в комнате: Чимину. Он был снова покрыт пухом от стыда и одеяла. В одной руке он сжимал телефон. В другой — подушку. Волосы всклокочены. Глаза расширены. Вчерашний наряд сполз с одного плеча, словно тоже сдался.       Джин моргнул. — Так. Никто не беременный. Но кто-то точно одержим.       Чимин даже не поднял глаз. — Он прислал мне эмодзи с сердечком.       — Юнги?       — КТО ЕЩЁ?!       — …Эта маленькая хитрюга, — прошептал Джин, впечатлённый. — Он обыграл тебя в твою же игру.       — Я ЗНАЮ! — проворчал Чимин. — Он флиртует и эмоционально шантажирует меня! Он назвал меня Папой, как будто это признание в любви! Что мне делать?!       — Это романтический шпионаж, — сказал Чонгук, торжественно прожевав.       Тэхён кивнул в сторону ковра. — Он эмоционально шантажирует тебя блёстками и маленькими ножками.       Джин сел рядом с ним и торжественно похлопал его по плечу. — Тебе конец.       — Почему он такой? — Чимин застонал в подушку. — Почему он спокоен, а я превращаюсь в яичный желток?       — Он альфа, — пробормотал Чонгук. — Они рождаются самодовольными.       — Ладно, — внезапно сказал Тэхён, резко вскочив на ноги и сфокусировав взгляд. Его мозг явно перезагрузился после вчерашней эмоциональной катастрофы. — План Б.       — Был план А? — спросил Джин.       — План Б заключается в том, что мы похищаем Юнги, запираем его в комнате с Чимином и не выпускаем их, пока кто-нибудь не признается или не поцелует.       — Никаких похищений, — категорично заявил Джин. — Я не собираюсь устраивать очередной раунд пиар-контроля ущерба.       — Я недостаточно эмоционально устойчив для этого! — крикнул Чимин.       — Никто в этой комнате не устойчив, — пробормотал Джин. — Но именно ты родил тайного ребёнка от знаменитого музыкального гоблина, так что теперь мы имеем дело.       Чимин резко сел. — Написать ли ему ответное сообщение?! Может, отправить GIF? Например… собаку? Или енота, падающего с лестницы? Это выглядит отчаянно?!       — Ты и есть отчаянный, — мягко сказал Джин.       Чонгук пролистал статьи. — Может, мы инсценируем твою смерть? Так мы выиграем время.       Телефон Тэхёна зазвонил. Он собирался проигнорировать его, пока не увидел имя в уведомлении. — …Ребята, — медленно произнёс он. — Он опубликовал статью.       Все замерли.       Никому не нужно было спрашивать, кто он такой. Они и так знали.       У Тэхёна было включено уведомление о сообщениях Юнги.       С замедленным драматическим эффектом он повернул экран к ним.       Это была фотография Бёля за завтраком, надутого, словно мир его обидел. Щёки надуты. Руки скрещены. Полная миска хлопьев стоит перед ним нетронутой.       Чимин вскочил с дивана. — ЧТО ЗА НАДПИСЬ?       Тэхён медленно зачитал её, каждое слово как гвоздь в гроб Чимина:       — Он похож на своего папу, когда так драматизирует. ✨       Чимин уставился.       На фотографию. На экран. На своего ребёнка. На своего малыша, ненавидящего мокрые хлопья, пухленького, большеглазого ангелочка. И он растаял. Полностью растаял.       А Джин прошептал: — Он флиртует с родителями.       Чимин издал такой громкий звук, что соседская собака залаяла.       Чонгук бросил свой телефон. — ЭТО СЛИШКОМ МИЛО.       — ОН ИЗДЕВАЕТСЯ НАДО МНОЙ В КОДЕ! — крикнул Чимин, указывая на телефон, словно тот его предал. — И ОН ПОБЕЖДАЕТ!       — Ты у него в руках, — торжественно заявил Тэхён. — Ты в его маленькой альфа-ловушке. Следующий шаг: брак.       Чимин рухнул обратно на диван, как человек, ожидающий смерти. — Я умру раньше, чем признаюсь.       — Хорошо, — пробормотал Чонгук. — Тогда я буду с ним встречаться.       Тишина.       Все повернулись. Особенно Тэхён, который подбивал его повторить это снова.       — Я шучу! — вскричал Чонгук, прячась за подушкой.       Джин вздохнул и ущипнул себя за переносицу. — Ладно. Стратегия признаний, седьмой раунд.       Он указал на Чимина, как сержант.       — Принять душ. Надень рубашку, которую я выбрал. Используй хороший одеколон. А потом иди и поговори с ним. Как подобает взрослому. Тебе, якобы, тридцать.       — А если я упаду в обморок?!       — Тогда ты резко упадёшь в его объятия, и он, вероятно, понесёт тебя, как в сцене из одной из твоих драм, — категорично заявила Джин. — Ты и не такое вытворял на национальном телевидении.       Чонгук поднял руку. — Мы можем вести прямую трансляцию?       — Нет, — в один голос закричали Джин и Чимин.       Джин сделал долгий глоток своего коктейля, явно теряя веру в каждого. — И ещё, ты должен отвечать. Оставить Мин Юнги на стадии «прочитано», когда он флиртует с сердечным эмодзи? Это эмоциональная война.       — Он уже удвоил свои силы, рассказав историю с Бёлем, — добавил Тэхён. — Это сильный ход.       — Я НЕ МОГУ! — заплакал Чимин. — Я слишком уязвим! Я скажу какую-нибудь глупость.       — Ты уже сказал, — подсказал Тэхён. — Ты сказал «спасибо», когда собирался признаться.       Чимин запустил в него подушкой. — ТЫ ДАЖЕ НЕ ПРОСНУЛСЯ!       — Я услышал это во сне.       Чимин застонал. — Я ненавижу эту семью.       — Ты не выживешь без нас. — ответил Джин.

•◍✧⁠*⁠。

      Тем временем…       Юнги сидел за завтраком с Бёлем, который хмурился на свои хлопья так, будто они его лично предали.       — Они не хрустят, — надулся Бёль.       — Ты говорил, что хочешь попробовать сегодня замоченные хлопья, — сказал Юнги, потягивая кофе.       — Аппа, я хотел спать. Ты должен был остановить меня.       Юнги хихикнул, покачав головой. Драматизм. Самоуверенность. Надутость. Сходство было невероятным.       По привычке он взглянул на телефон.       Вчерашнее сообщение? Прочитано. Просмотрено. Нет ответа.       Что в переводе с языка Чимина означало: Закричал. Рухнул. Закрутился. В окружении блёсток. Наверное, проклинает твоё имя, обнимая подушку.       Юнги ухмыльнулся, глядя в свою кружку.       Тэхён тоже просмотрел его историю. А это означало, что Чимин точно, стопроцентно видел её.       Он представил себе этот срыв. Хаос. Раздражение. Наверное, кризис в группе.       Он улыбнулся шире.       Игра началась.       И на этот раз?       Он играл не для того, чтобы выиграть.       Он играл, чтобы остаться.       Поэтому он поставил чашку, провел большим пальцем по экрану и начал набирать новое сообщение.       Утро, Папа.       Вижу, ты, видимо, видел мою историю. Всё ещё по спирали? Мило.       И ещё, ты свободен сегодня днем?       Он нажал «отправить».       Затем посмотрел через стол на Бёля, который с грустью человека, столкнувшегося с предательством, драматично ковырял ложкой в каше.       — У тебя всё в порядке?       Бёль вздохнул. — Аппа, вот что чувствует моё сердце, когда ты говоришь «нет конфет».       Юнги снова захихикал, но его взгляд вернулся к телефону.       В ожидании.

•◍✧⁠*⁠。

      Чимин продолжал лежать на диване лицом вниз, заглушая свой экзистенциальный коллапс подушкой, как вдруг рядом с его ухом зажужжал телефон.       Он проигнорировал его.       Он был занят смертью. Драматично. Со вкусом. Как это принято.       Оно снова зажужжало.       И ещё раз, как будто вселенная была лично заинтересована в том, чтобы испортить его срыв.       Наконец, Чонгук, который в данный момент полусерьезно гуглил «как легально инсценировать свою смерть в Южной Корее», с драматическим вздохом подхватил трубку.       — …Хён. Это МИН ЮНГИ.       Чимин левитировал. Как будто воскрес всем телом.       Тэхён и Джин вскочили, как опытные фангёрл в первом ряду, попкорна не было видно, но он духовно присутствовал.       — ЧТО?! — закричал Чимин.       Чонгук держал телефон так, будто тот мог взорваться. — Он снова написал тебе.       Джин прищурился через плечо. — Видимо, ему надоело ждать, пока ты напишешь ответ, трус.       Чимин выхватил телефон, словно тот оскорбил его предков, руки дрожали так, будто он мог взорваться от сожаления и блеска.       Аппа Маленькой Звёздочки 🌟🐱:       Утро, Папа.       Я вижу, ты, видимо, видел мою историю. Всё ещё по спирали? Мило.       И ещё, ты свободен сегодня днём?       Чимин моргнул.       Потом снова моргнул.       — …Кажется, у меня галлюцинации, — прошептал он. — Он… он несерьёзный? Как будто он не бросил бомбу «Папа» прошлой ночью и не разрушил всю мою эмоциональную инфраструктуру?!       Чонгук наклонился к нему. — Это… флирт?       Джин кивнул: — Это домашний.       — Это ещё хуже, — зашипел Чимин. — Это обычный. Это стабильный, разумный флирт. Он притворяется, что не шантажировал меня эмодзи.       Тэхён: — Моргни дважды, если тебе нужны успокоительные.       — МНЕ НУЖНО СЕМЬ, — взвыл Чимин, прижимая телефон к груди, словно это было последнее письмо его возлюбленного с войны.       — Просто напиши ему ответ, — сказал Чонгук.       — Я НЕ МОГУ.       — Почему нет?       — Потому что если я отвечу слишком быстро, то буду выглядеть отчаявшимся. Если я буду ждать слишком долго, то буду выглядеть холодно. Если я использую эмодзи, то буду выглядеть кокетливо. Если не использую, то буду выглядеть как заложник.       — Итак… — предложил Чонгук, — моргать азбукой Морзе?       — Ненавижу свою жизнь, — пробормотал Чимин.       Тэхён спокойно взял телефон из его рук.       Набрал что-то и передал обратно.       Чимин прочитал экран. Замер.

Пак Умоляй Чимин 🐥🔪✨:      

Всегда свободен для тебя      

в какое время      

      — ТЫ… ТЫ… КАК ТЫ СМЕЕШЬ…       — Не за что, — сказал Тэхён, уже плюхнувшись на диван, как кот, который специально столкнул вазу с полки.       Джин похлопал его по плечу, как гордый родитель. Затем повернулся к Чимину. — Теперь ты должен разобраться с этим, как взрослый.       — Зачем ты это сделал?! — закричал Чимин, снова зарываясь головой в подушку. — Это было заявление о капитуляции! Я отдал всю власть! Я говорю так, будто влюблён в него.       Тэхён ухмыльнулся. — Ты в него влюблён.       — НЕТ, Я НЕ ВЛЮБЛЁН… ладно, я влюблён, НО НЕ В ЭТОМ ДЕЛО.       Джин потягивал свой коктейль. — По крайней мере, теперь он знает, что ты свободен. Эмоционально. И в плане расписания.       — Я никогда не бываю свободен, — завыл Чимин.       — Ты свободен сегодня днем, — ласково поправил Тэ.       — У МЕНЯ БУДЕТ СЕРДЕЧНЫЙ ПРИСТУП, — закричал Чимин. — И ТЕБЯ АРЕСТУЮТ ЗА УБИЙСТВО ПО СМС.       Тэхён зевнул. — Ничего страшного. Я совру в суде.       Не оставив никаких вариантов, Чимин встал и направился в ванную, бормоча под нос. — Непринуждённо. Непринуждённо, — говорит он. — Я покажу ему, что это несерьёзно. Я просто взорвусь.       — Не надевай больше эту сетчатую рубашку! — воскликнул Чонгук. — Мы всё ещё пытаемся исправить твою репутацию!       Дверь захлопнулась.       Тишина.       Тэхён повернулся к Чонгуку, сонно моргая. — Думаешь, сегодня они наконец-то поцелуются?       Джин пожал плечами. — Либо так, либо Чимин выбросится из окна во время исповеди.       Чонгук сдержанно кивнул. — Романтика.

•◍✧⁠*⁠。

      В другом конце города Мин Юнги, вероятно, с чашкой кофе в руке, ухмылялся в телефон, как человек, который только что победил в три хода.       Потому что так оно и было.       В ванной комнате Чимин, нанеся на лицо дорогую маску Тэхёна, чихнул так сильно, что та чуть не соскользнула с его носа.       Он фыркнул, посмотрел на своё отражение и мрачно пробормотал,       — Я так и знал, что этот мерзавец ухмыляется.

•◍✧⁠*⁠。

      Чимин принял душ.       С трудом.       Он вымыл волосы, стёр с лица позорную подводку и теперь расхаживал по комнате в очень дорогой рубашке, которую заставил его надеть Джин. Она была мягкой, белой, подозрительно прозрачной и кричала: я не пытаюсь, но если ты влюбишься в меня, я приму.       Он пытался.       Отчаянно.       — Я не могу, — в пятнадцатый раз повторял Чимин, сжимая в руках телефон.       — Ты должен это сделать, — сказал Джин из дверного проёма, скрестив руки, потягивая кофе, как разочарованная мамаша своего среднего ребёнка.       — Ты — Пак Чимин. Актёр. Папа. Ходячий скандал в брюках с блёстками. Ты давал интервью в прямом эфире со сломанным запястьем и пищевым отравлением.       — Это другое. Там не было чувств.       — Это твой папочка, а не злодей из к-драмы, — пробормотал Джин. — Ты уже отдал ему свою матку. Теперь дай ему возможность поговорить.       — Меня сейчас стошнит.       — Всё в порядке, — сказал Тэхён, лежа на кровати вверх ногами и упираясь ногами в стену. — Тошнит сейчас. Признаешься потом. Но в этот раз мы не позволим тебе струсить.       Чонгук заглянул в комнату с коробкой сока. — Хочешь, я отвезу тебя туда?       — Нет, — пробормотал Чимин, продолжая вышагивать. — Он поймёт, что я запаниковал. Он учует страх. Я должен приехать как… как ветер. Как тайна.       — Может, запустить тебя из пушки? — предложил Чонгук.       — Заманчиво.       Джин оттолкнулся от дверного косяка. — Хватит. Давайте проверим план.       — План?       Джин поднял палец. — Ты стучишь. Говоришь. Ты не падаешь в обморок. Не кричишь. Ты не разрыдаешься и не будешь угрожать судебным разбирательством…       — Я не даю никаких обещаний.       — И ты признаешься.       Чимин захныкал. — А если он будет смеяться?       — Тогда ты заплачешь, и я закрою его машину ключом, — ласково сказал Джин. — Но он не засмеётся. Он уже знает, и это он пригласил тебя на разговор.       Чонгук протянул Чимину зеркало. Потренируйся говорить: Прости, что не сказал тебе раньше, но я испугался.       Чимин посмотрел в зеркало.       Постоял.       Затем сказал: — Прости, что не сказал тебе раньше… но я был занят тем, что был сказочным.       Все застонали.       — Чимин, — сказал Джин, уже таща его к двери. — Иди. Сейчас же. Пока у тебя ещё есть смелость и тушь.

•◍✧⁠*⁠。

      В пентхаус Мин тихонько постучали.       Юнги поднял голову с дивана, но Бёля уже не было.       — Аппа, я открою! — крикнул он, проносясь по коридору с неудержимой силой пятилетнего ребёнка на задании.       — Подожди… Бёль!.. — воскликнул Юнги, едва встав на ноги, но это было бесполезно. В своих сверкающих носках он был как ракета.       Он бросился к входной двери, вскарабкался на маленькую ступеньку, которую Юнги поставил там для выполнения Обязанностей Официального Швейцара в возрасте 5 лет, и схватился за ручку обеими руками.       Бёль распахнул дверь.       И тут…       — ПРИВЕТ, ЗВЁЗДНЫЙ МАЛЬЧИК!       Лицо Бёля засветилось, как будто кто-то включил его в розетку.       — ДЯДИ!!!       Он закричал и бросился в объятия Намджуна и Хосока, крепко обхватив их за шеи.       — Похоже, кто-то очень рад нашему свиданию, — засмеялся Намджун, придерживая Бёля за бедро.       — Пожалуйста, — пробормотал Юнги, появляясь позади них, и мягко улыбнулся. — Он прыгает с тех пор, как я сказал ему, что вы двое возьмёте его с собой.       — Нам будет так весело! — усмехнулся Хосок, погладив Бёля по щеке. — Правда, Бёль?       — Дааааа! — крикнул Бёль, вскидывая руки вверх, как будто он был на концерте.       — Аппа, я могу идти?       Он уже был на полпути к выходу, цепляясь за их руки, как будто его только что усыновили два золотистых ретривера, а не его чёрный кот Аппа.       — Подожди... твоя сумка! — Юнги быстро нырнул внутрь и вернулся с очень весёлым рюкзаком со звёздным узором.       Он протянул его Намджуну. — Сок, закуски, салфетки, Стари, пластыри, печенье на скорую руку. Всё как обычно. Не давайте ему слишком много сахара, он не вздремнул. Не лазить по статуям. Не уговаривать Хоби разрешить ему приютить животных. И не позволяй ему пить из подозрительных фонтанов.       — Да, Отец, — ответил Намджун с шуточным приветствием.       — Понял, — подмигнул Хосок. — Операция: Испорти племянника, продолжается.       Юнги опустился на колени перед Бёлем. Мальчишка тут же обхватил его за шею.       — Пока, Аппа!       Юнги поцеловал его в щёку и прошептал: — Веселись со своими дядями, малыш. Скоро увидимся, хорошо?       Бёль кивнул с таким энтузиазмом, что волосы полезли ему в глаза.       А потом он ушёл, как маленький генерал, таща за собой Намджуна и Хосока, как огромных телохранителей.       По дороге Намджун молча кивнул Юнги.       Хосок, не говоря ни слова, улыбнулся и пожелал удачи.       Они знали, кто придёт.       И что это значит.       Юнги на мгновение замер в дверях, глядя вслед уходящим.       Затем он выдохнул и провел рукой по волосам.       Всё правильно.       Теперь остался только он.       И Чимин.       Омега, перевернувший его жизнь с ног на голову и подаривший ему сына с пристрастием к блёсткам и нелицензионным эмоциональным оружием для глаз.       Юнги расправил плечи.       Игровое лицо на месте.       Он повернулся к кухне.       Потому что эмоциональные разборки, давно зарытые секреты и возможность признания?       С ромашкой всегда было лучше.       Может быть.       Возможно.       В конце концов, это был его первый раз.

•◍✧⁠*⁠。

      Чимин стоял за пределами вражеской территории, также известной как пентхаус Мин Юнги, как будто это была полицейская комната для допросов.       Путешествие на лифте было долгим. Слишком долгим. Призраки событий прошлой ночи до сих пор преследуют его.       Он поправил рубашку. Потом запаниковал и расстегнул её. Потом понял, что снова поправляет её, и хлопнул себя по руке, словно она предала его.       Он позвонил в звонок. Всего один раз.       Затем повернулся на пятках, словно собирался сбежать и заявить, что у него «экстренно заболел живот» или «аллергия на конфронтацию».       Слишком поздно.       Дверь открылась.       И там был он.       Мин Юнги.       Серая футболка. Чёрные шорты. Волосы расчёсаны, но не уложены. Глаза мягкие и немного припухшие — как будто сон всю ночь обходил его стороной, как и его самого.       Несправедливо горячий.       И спокойный.       Слишком спокойный.       Как будто он не сказал вчера вечером таким голосом: «доберись домой целым и невредимым, Папа». Как будто он не написал «сладких снов, Папа 💖» и не поджёг всю нервную систему Чимина.       Юнги посмотрел на него.       Чимин — в слишком мягкой белой рубашке, которую ему навязал Джин, надушенный одеколоном, руки дёргаются, словно пытаются сымитировать приступ паники. Он был похож не столько на актёра, получившего награду, сколько на нервного школьника, ожидающего признания за спортзалом.       Губы Юнги дрогнули.       Потому что редко — чертовски редко — можно было увидеть Пак Чимина неуверенным. Не уверенным, не спокойным. Просто мягким. Настоящим. На грани.       И от этого в сердце Юнги происходило что-то странное.       Они не разговаривали.       Ещё нет.       Они просто стояли и смотрели друг на друга через порог.       И на мгновение коридор исчез. Время ускользнуло.       Тишина стала гулкой, напряжённой и тяжёлой.       И вот так…       Они вернулись назад.       Назад в прошлое.

•◍✧⁠*⁠。

[Шесть лет назад — Ночь, когда всё пошло не так (и также ужасно, прекрасно и правильно)]

      Юнги даже не хотел быть на этой вечеринке.       Он ненавидел вечеринки.       Слишком шумные. Слишком потные. Слишком много людей, которые слишком небрежно говорили «хён» и пытались показать ему свои ссылки на SoundCloud в ванной комнате.       Но его мировое турне начиналось через несколько дней, и эта вечеринка на крыше должна была стать его «последним публичным выступлением» перед тем, как он исчезнет на репетициях.       По какой-то причине его лейбл считал, что его неподвижное пребывание на мероприятиях на крыше считается «органическим продвижением».       — Постарайтесь не выглядеть мёртвым внутри, — не сказали они, но намекнули.       И вот он здесь, в баре на крыше какого-то дорогого отеля, с видом на горизонт, с виски по завышенной цене в руке; в окружении одеколона, любителей поболтать и разговоров, от которых у него зудела кожа. Каждый раз, когда кто-то приближался, он доставал свой телефон и смотрел на него так, будто в нём хранились секреты мира во всём мире.       И тут он увидел его.       Пак Чимина.       Восходящий актёр. Любимец телеканала CF. Не знающий скандалов омега со смехом, похожим на музыку, и лицом, которое попало в заголовки газет.       Он выглядел как грех, завёрнутый в шёлк.       Юнги сразу же заподозрил неладное, ведь ни у кого не должно быть такой линии челюсти и ямочек. Это было чрезмерно. На грани противозаконности.       Юнги замер на полуслове.       Чимин стоял возле балкона, одетый в шелковую блузку цвета шампанского и слишком узкие джинсы, наполовину освещенный неоновыми огнями, наполовину светящийся изнутри. Волосы, которые выглядели преступно мягкими, скулы незаконными, глаза, похожие на светлячков, и пухлые губы, приоткрытые ровно настолько, чтобы испортить кому-то неделю.       Он выглядел так, будто ему совсем не место в Сеуле.       Он выглядел так, будто ему место в мифе.       Конечно, Юнги слышала о нём — в Сеуле нельзя было пройти и пяти шагов, чтобы не увидеть его лицо на рекламе автобуса или афише драмы. Юнги мельком видел его по телевизору. Слышал рекламу CF на повторе, пока она не стала преследовать его во сне.       Обычно Юнги не обращал внимания на лица.       Но это?       Это лицо заставляло задуматься.       Заставило переосмыслить значение красоты.       И, возможно, пересмотреть своё отношение к тому, чтобы впускать в свою жизнь неприятности.       Чимин выглядел так, будто его отфотошопил Бог, неравнодушный к хаосу и идеальной коже.       Юнги не ожидал, что их пути пересекутся. Они были из разных миров — сценарии и красные дорожки против звуковых панелей и заполненных арен.       И всё же.       Он был здесь.       Он выглядел так же неуместно, как и Юнги.       И выглядел так, будто не хотел здесь находиться.       Юнги продолжал наблюдать.       И тут появился он.       Какой-то захудалый альфа в стразах и браслетах и с нулевым представлением о личном пространстве. Наклонился слишком близко, сказал какую-то гадость, явно игнорируя каждую унцию дискомфорта, написанную на теле Чимина.       Стакан Юнги упал на стол слишком быстро.       Он уже начал двигаться, не понимая, почему.

•◍✧⁠*⁠。

      Музыка стучала так, будто пыталась сделать искусственное дыхание самому зданию. Вспыхивали огни. Тела толкались и кричали, словно это было соревнование. Алкоголь имел вкус сожаления.       Чимин пожалел о том, что пришёл, уже через пять минут.       Его менеджер практически затолкал его в машину, бормоча о «нетворкинге», «видимости» и «перестань дуться в гримёрных, как призрачная кукла».       Теперь менеджер, выпив шесть бокалов, делал вид, что не замечает, как Чимин забивается в угол, словно приз на распродаже.       Чимин снимался в двух рекламных проектах, он уже был восходящим сайд-актёром, достаточно известным, чтобы его приглашали на подобные вечеринки, но не настолько, чтобы он мог исчезнуть раньше времени.       А исчезновение сейчас звучало так хорошо.       Он облокотился на балкон, потягивая водку с содовой, которая на вкус напоминала средство для мытья полов, разгаречённый шёлковой блузкой и джинсами, которые облегали его бедра, как грех. Он выглядел, как в самых смелых фантазиях. Но его терпение? Очень тонкое.       Люди пялились. Ничего необычного — он быстро набирал популярность, его последняя драма стала вирусной, и поклонники начали узнавать его повсюду.       Он привык, что на него смотрят.       Но не трогают.       Но, видимо, не все поняли это.       К нему подошёл потный альфа в пиджаке со стразами, явно перебравший с выпивкой и принявший неверное решение.       — Эййй, красотка, — промурлыкал альфа, наклоняясь к нему вплотную, с глазами, остекленевшими от ненужной уверенности. — Ты выглядишь одиноким. — Я одинок, — ответил Чимин, опустив глаза. — Но я бы предпочёл общаться с пробками.       Альфа рассмеялся, словно Чимин флиртовал, и шагнул ближе.       Чимин отступил. Ему не нравилось устраивать сцены, не при камерах, не тогда, когда он ещё только начинал карьеру, но алкоголь и нахальные альфы плохо сочетались. Особенно этой ночью.       Альфа последовал за ним.       — Давай. Всего один танец. Не стесняйся.       — Я не стесняюсь, — сквозь стиснутые зубы ответил Чимин, бросая молчаливый взгляд на своего бесполезного менеджера с крыши. — Просто у меня аллергия на мудаков.       Парень ухмыльнулся, словно услышал вызов, а не предупреждение. Он протянул руку и обхватил Чимина за талию, словно выбирая что-то с полки.       — Не будь таким…       И всё.       И без того истощённое терпение Чимина лопнуло, как дешёвая резинка для волос. Его глаза сузились. Его пятка дёрнулась. Он был в секунде от того, чтобы перейти в боевой режим омеги. К чёрту скандал. К чёрту заголовки.       Но потом…       Голос.       Низкий. Холодный. Смертельно спокойный.       — Он сказал нет.       Пьяный альфа повернулся.       Чимин тоже.       А вот и он.       Прислонившись к опорной балке, словно простоял там всю ночь. Чёрные джинсы. Потёртые ботинки. Чёрная куртка-бомбер, которая сидела на нём как грех. Волосы уложены в причёску в стиле «я не стараюсь, но всё равно выгляжу хорошо». Глаза как дым. Рот, как беда.       Мин. Чёртов. Юнги.       ШУГА.       Знаменитый. Талантливый. Боится пиарщиков. Как утверждают, однажды отказался от сделки с брендом, потому что кто-то попросил его улыбнуться.       Чимин моргнул.       Мин Юнги.       Сердце его забилось в такт гимнастическим упражнениям.       А внешне? Выражение его лица было готово к съёмкам. Спокойное. Незаинтересованное. Натренированная маска человека, который точно не кричал внутри.       Он знал Юнги. Не лично. Но, Боже, он знал о нём.       Его музыка была в каждом плейлисте Чимина. На прошлой неделе он засыпал под одну из его инструментальных композиций. Одна из его песен стала причиной его последнего расставания. А однажды, ещё в театральной школе, он написал в блоге (анонимно, разумеется) сообщение следующего содержания: «Мин Юнги может разрушить мою жизнь, а я напишу ему благодарственную записку в блёстках».       Они даже не были на одной орбите.       Чимин всё ещё поднимался. Юнги был вершиной. Актёрское мастерство и музыка были дальними родственниками, но Юнги был на слуху у него всегда. Он узнал о его музыке ещё до того, как он записался в CF. До драм. До стилистов и процедур по уходу за кожей. Когда о Юнги ещё шептались в андеграунде как о гении лирики и призраке, стоящем за хитовыми треками других айдолов.       Чимин мог назвать все альбомы Юнги, мог цитировать его тексты, мог напевать каждый трек. У него даже было демо, которое Юнги так и не выпустил, скачанное с какого-то сомнительного фан-блога во времена его стажировки.       Но он ни при каких обстоятельствах не стал бы позориться перед Юнги, пересказывая всё это.       Юнги, наверное, надоело, что люди говорят ему, что он талантлив и великолепен.       (У него были уши, он знал).       Поэтому Чимин держал рот на замке.       Он собирался вести себя нормально.       Круто.       Профессионально.       Как будто он не написал однажды: «Голос Мин Юнги может растопить ледники. И, возможно, мою одежду».

•◍✧⁠*⁠。

      Альфа рядом с ним насмешливо хмыкнул, выведя Чимина из задумчивости. — Кто ты, его телохранитель?       Юнги не вздрогнул. Не моргнул. Просто уставился на него ровным взглядом.       — Нет, — спокойно ответил он. — Я хуже.       Что-то в его голосе заставило альфу переосмыслить свою жизнь. Через несколько секунд он скрылся в толпе.       Даже Чимин вздрогнул.       И тут Юнги повернулся к нему.       Их глаза встретились.       И Чимин?       Чимин улыбнулся. Как будто ничего не произошло. Как будто сердце не танцевало брейкданс в его грудной клетке.       Он разгладил рубашку. Приподнял подбородок.       Он не мог — не хотел — вести себя как фанат. Только не перед ним.       Но, боже, помоги ему, Юнги был гораздо более напряжённым вживую. Он словно видел всё насквозь.       Чимин это ненавидел.       Чимину это нравилось.       Даже когда он был взволнован, он умел сохранять спокойствие.       — Меня не нужно было спасать, — холодно сказал он, приподняв одну идеальную бровь.       Юнги не прогадал. — Я знаю, — ответил он, стараясь не смотреть на смешное лицо омеги. — Просто я действительно ненавижу этого парня.       Чимин сделал глоток напитка, словно его сердце не совершало прыжков. — Значит, ты спас меня из вредности?       Губы Юнги скривились: у омеги было мужество. Ему это нравилось. — В общем-то, да.       Он взял с соседнего столика стаканчик, как будто весь этот разговор не посылал электричество по его позвоночнику.       Чимин рассмеялся, мгновенно очаровавшись и стараясь не показывать этого. — Это самая альфа-вещь, которую я когда-либо слышал.       — Ты говоришь так, будто это комплимент.       Чимин наклонил голову, глаза стали игривыми. — Так и есть. Вроде того. Ты как… злая Золушка. В куртке-бомбере.       Юнги уставился на него. — …Что.       — Ничего, — со смехом ответил Чимин, прячась за бокалом. — Это просто освежает. Я был в двух секундах от того, чтобы бросить в него ботинком.       — Я бы помог, — огрызнулся Юнги.       Это вызвало настоящий смех. Глаза Чимина заблестели, голова откинулась назад. — Ты мне нравишься.       И тут же застыл, моргая. Слишком быстро. Слишком сильно. Заткнись, Чимин.       Юнги ничего не ответил. Но его уши слегка покраснели. От этого в груди Чимина что-то опасно заискрилось.       — И часто ты так делаешь? — спросил он, подойдя ближе. — Спасаешь незнакомцев, а потом глазеешь на них, пока они не испугаются или не будут сражены наповал?       Юнги наклонил голову, не отводя взгляда. — Только тех, кто одевается так, будто хочет, чтобы их арестовала полиция моды.       Чимин вздохнул. — Должен заметить, что эта блузка стоила дорого.       — А. Трагедия в двух валютах.       — Ты злой.       — Тебе это нравится.       Чимин с ухмылкой потягивал свой напиток. — И что, ты читаешь рэп и поджариваешь людей?       Юнги медленно обвел его взглядом. — Только когда они красивые и болтливые.       Чимин поперхнулся воздухом.       Юнги ухмыльнулся. Совсем чуть-чуть. Как будто он точно знал, что делает.       И это было оно.       Это был тот самый момент.       Момент, когда воздух изменился.       В тот момент, когда всё тихо и необратимо перевернулось.       — Я Чимин, — сказал он, протягивая руку. — Актёр.       Юнги некоторое время смотрел на руку, словно принимая решение. Но потом всё же пожал. Его ладонь была тёплой. Хватка была осторожной.       — Юнги.       Их рукопожатие затянулось. Как и молчание. Ближе, чем нужно.       Чимин наклонил голову. — Ты тише, чем я думал.       — Ты говоришь достаточно для нас обоих. — Грубо. — Точно.       Прошла пауза.       Улыбка Чимина чуть дрогнула, превратившись во что-то настоящее.       Затем он спросил более мягким голосом, скорее любопытным, чем дразнящим: — Почему ты действительно вмешался?       Юнги не колебался. — Мне не понравилось, как он на тебя смотрел.       Чимин моргнул. — О…       Это было не то, чего он ожидал. Это было честно. Не показушная вежливость. Не фансервис. Не флирт.       Их зрительный контакт растянулся.       — Ты не такой, как я ожидал.       — Чего ты ожидал?       Юнги заколебался.       У него в голове была целая картина. Какими должны быть актёры. Снобы. Хрупкие. Деликатные. Фальшивые улыбки и отрепетированные реплики.       Но Чимин был…       — Кто-то фальшивый. В меньшей степени… — Он пожал плечами. — …ты.       Ухмылка Чимина переросла в нечто более спокойное. — Ты тоже не такой, как я ожидал.       Юнги приподнял бровь. — А чего ты ожидал?       Чимин снова отпил глоток, губы дёрнулись, но он не сказал того, что думал на самом деле — что Юнги похож на разбитое сердце в человеческом обличье. Как поэзия. Как человек, который может тихо разрушить тебя, а потом написать об этом песню.       Вместо этого он просто сказал: — Кто-то повыше.       Юнги моргнул. Затем рассмеялся — резко, удивлённо и искренне.       Вечеринка на крыше расплылась позади них.       Музыка всё ещё звучала. Люди всё ещё кричали.       Но всё это сливалось с фоном.       Ведь теперь они были главными героями.       Чимин облокотился на перила, задев плечом Юнги — тёплым, непринуждённым, опасным. Волосы, освещённые городским светом, и лицо, раскрасневшееся от розовой блестящей жидкости, которую он пил.       Он выглядел так, будто его ошибка стоила того, чтобы её совершить.       Юнги не смотрел.       Но он всё замечал.       Блеск на серьге Чимина.       Слабые веснушки на изгибе его шеи.       То, как низко опускалась рубашка, когда он смеялся, обнажая изящную ложбинку ключицы, к которой Юнги так и представлял, как прижимается ртом.       — Итак, — сказал Чимин. — Что ты здесь делаешь? Ты не похож на любителя вечеринок на крыше.       — Не похож.       — Тогда зачем пришёл?       — Мой менеджер сказал «налаживать связи».       — И ты наладил контакт?       — Нет. Но я кое-кого напугал. Так что это победа.       Чимин снова громко и ярко рассмеялся. Юнги взглянул на него краем глаза.       — Ты всегда такой громкий? — спросил он.       — Ты всегда такой мёртвый внутри? — ответил Чимин.       Юнги фыркнул. — Боже, какой же ты невыносимый.       — И всё же, — сладко сказал Чимин, сделав крошечный шажок ближе, их плечи теперь были вровень. — Ты всё ещё стоишь рядом со мной.       — Несчастье.       — Судьба.       Юнги повернулся к нему лицом и наконец-то посмотрел на него своими нечитаемыми глазами.       Чимин был не просто красив. Он был магнетическим.       Такой омега, в которого влюбляешься ещё до того, как прикоснёшься к нему. Такой омега, который заставлял тебя забыть о расписании. Такой, для которого ошибки казались чудесами.       И Юнги?       Уже тонет.       Поэтому, когда он пробормотал: — Хочешь свалить с этой вечеринки? — это удивило даже его самого.       Чимин моргнул. — И куда же мы пойдём?       — Куда-нибудь, где потише.       Губы Чимина дрогнули. — Это твоя фраза?       — Нет, — сказал Юнги. — Обычно моя реплика звучит так: я не играю реплики.       Это была правда. Юнги никогда не подходил первым.       Никогда не преследовал. Он позволял людям подходить к нему — выбирал только тех, в ком было что-то редкое.       Но Чимин заставил его двигаться.       Чимин заставил его захотеть.       Чимин фыркнул, и этот милый смешок прошеёся по позвоночнику Юнги. Он был очарован и даже не пытался этого скрыть. — Боже, ты такой грозный.       И всё же, — отозвался Юнги, подойдя чуть ближе, и пространство между ними загудело, — ты всё ещё стоишь рядом со мной.       Чимин оглянулся. В сторону бара. Мимо людей. Его менеджер в изнеможении облокотился на стол.       Никто не заметит, если он исчезнет.       Их взгляды встретились.       В воздухе разлилось тепло, не выраженное словами.       Чимин улыбнулся, глаза заплясали.       — Я в деле.       И вот так была пересечена черта.       И будущее было переписано.

•◍✧⁠*⁠。

      Дверь номера с щелчком закрылась за ними, отсекая приглушённые басы вечеринки, словно занавес, опустившийся на внешний мир.       Юнги стянул с себя пиджак и бросил его на диван. Он потёр затылок, пытаясь сделать вид, что это всего лишь очередная ночь.       Но это было не так.       Чимин медленно, не торопясь, вошёл в номер. Глаза сканировали гостиничный номер, губы изогнулись, словно он уже владел этим местом — или, возможно, просто владел Юнги. Блузка слишком сильно облегала его талию, воротник низко сполз на одно плечо, обнажив изгиб косточки. Губы всё ещё окрашены в розовый цвет, волосы слегка взъерошены, словно ночь уже коснулась его.       Он двигался без колебаний. Никаких нервов, никаких раздумий.       Грех, в движении.       — Хорошая комната, — сказал он негромко, но взгляд его был острым, словно он уже знал, чем закончится эта ночь.       Юнги не ответил. Не доверял себе. Его сердце билось как барабан.       Чимин бродил, снимая ботинки и напевая что-то себе под нос, глядя в широкие окна. Городские огни окрасили его в золотистый цвет. Затем он повернулся, медленно и неторопливо, с тем же знающим изгибом губ.       — Итак, — сказал Чимин, чуть подавшись вперёд, — что теперь? Шампанское и неловкий зрительный контакт?       Юнги слабо ухмыльнулся. — Я уже целый час смотрю тебе в глаза. Думаю, я исчерпал свой лимит.       — Ого, — пробормотал Чимин, — ты такой злой, как я и ожидал.       Юнги бросил на него косой взгляд. — И ты громче, чем нужно.       — Опять же, — сказал Чимин, пожав плечами, — ты мне нравишься.       В груди Юнги снова затрепетало. Раздражающее. Опасно.       Последовавшее за этим молчание не было неловким, оно было напряженным. Словно комната затаила дыхание, ожидая, кто из них сделает шаг первым.       Чимин взял инициативу в свои руки. — И что теперь? Будешь читать мне колыбельную или как?       Юнги фыркнул. — Хочешь, я и тебя уложу?       — Зависит от обстоятельств, — сказал Чимин. Он был уже близко. Слишком близко. Но в то же время недостаточно близко. — Ты кусаешься?       Юнги приподнял бровь. — А ты хочешь?       Чимин моргнул. Ладно. Это обострило ситуацию.       Но никто не отступал. Потому что они оба так сильно этого хотели.       Вместо этого Чимин наклонил голову. — Ты не такой, как я ожидал.       — Ты уже говорил это.       Глаза Чимина внимательно изучали его лицо. — Да. Но я продолжаю открывать новые грани. Это раздражает.       Юнги коротко вздохнул. — Ты слишком красив, чтобы быть таким очаровательным. Слишком обаятельный, чтобы быть терпимым.       — И всё же, — пробормотал Чимин, — мы здесь.       Их глаза встретились.       Расстояние между ними? Едва ли дыхание.       Выражение лица Чимина изменилось — от игривого до любопытного. Его глаза встретились с глазами Юнги, словно он пытался что-то запомнить.       Не фаната. Не актёр. Просто мальчик.       Любопытно, что ещё один мальчик заставил шум прекратиться.       — Ты всё ещё уверен, что хочешь уйти с вечеринки? — спросил Чимин, на его губах играла ухмылка.       Юнги коротко рассмеялся. — Пока не жалею.       — Тогда заткнись, — прошептал Чимин, — и поцелуй меня.       Юнги не стал медлить.       Его рука прошлась по шее Чимина, пальцы запутались в мягких волосах на затылке, и он крепко притянул его к себе.       Юнги никогда не целовался со своими партнёрами на одну ночь.       Это было правилом. Граница. Он не занимался нежностью. Не делал «рот в рот». Он знал разницу между химией и связью и старался никогда не размывать её.       Но Чимин? Чимин размывал границы, словно это было его хобби. Через тридцать секунд Юнги уже забыл о правилах.       Их рты встретились быстро и горячо. Чимин целовал так, будто ему было что доказывать. Как будто он ждал. Как будто знал, что Юнги выдержит, и хотел проверить, как далеко он зайдёт.       Его рука вцепилась в футболку Юнги, притягивая его ближе. Другая рука Юнги опустилась на талию Чимина, крепко сжимая её. Одержимый. Якорь. Они попятились назад, натолкнувшись на стену, но рты так и не разлепились.       И Юнги — альфа, холодный, контролирующий Юнги — вдруг занервничал.       Не потому, что Чимин был слишком смелым.       А потому, что он был не просто смелым. Он был всем.       Красивым. Умным. Быстрым. Непредсказуемым. Такой омега, который смеялся, когда его оскорбляли, и опускал глаза, когда на него смотрели. Он двигался по миру так, будто его не волновали последствия, и у Юнги закралось смутное подозрение, что Чимин вот-вот станет таким же.       Они отрывались друг от друга только тогда, когда этого требовали их лёгкие.       Чимин выглядел раскрасневшимся и с горящими глазами, его грудь вздымалась и опускалась в быстром, дразнящем дыхании.       — Ты целуешься так, будто пытаешься победить, — хрипло сказал Юнги.       Чимин облизнул губы, медленно и грешно. — Тогда, может, тебе стоит проиграть?       Юнги выругался под нос, и его рука скользнула к бедру Чимина.       У него были десятки интрижек. Интрижки на одну ночь, которые забывались сразу же, как только за ними закрывалась дверь.       Но Чимин?       Чимин не был интрижкой.       Он был лихорадкой.       Он был опасен.       Чимин тоже никогда не мог себе этого представить.       Он не знал, как оказался здесь, в одну секунду смеясь на крыше, а в следующую прижатый к стене отеля человеком, чью музыку он слушал в одинокие ночи.       Голос Юнги помог ему пережить отвержение, усталость, боль от притворства, что с ним всё в порядке.       И теперь этот голос был здесь, хриплый и горячий на его коже.       Чимин почувствовал себя пьянее, чем от шампанского.       — Ты всегда такой серьёзный? — прошептал Чимин, проводя пальцами по воротнику Юнги.       Юнги загудел, прикоснувшись губами к его щеке. — А ты всегда такой опасный?       — Только когда получаю то, что хочу.       — И что же это?       Чимин прижался к его груди, и его голос стал тихим. — Тебя.       Это одно слово вызвало в груди Юнги какое-то странное чувство.       Он схватил Чимина за спину и снова притянул к себе, их губы соединились, как искра с бензином.       Они целовались, как будто мир мог закончиться и им нужно было запомнить этот момент.       Пальцы Юнги скользнули под рубашку Чимина. Кожа к коже, тепло расцветало на холодных пальцах, дыхание перехватило.       Чимин задыхался, зубами цепляясь за нижнюю губу Юнги. Его ноги обхватили талию Юнги, шёлк его рубашки скомкался вокруг рёбер.       Те же самые руки позже будут преследовать Чимина в воспоминаниях, тёплое дыхание на его коже, холодные кольца, нежно скользящие по его бокам, мягкий смех, укрывшийся в изгибе его шеи, как будто он всегда был там.       — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Юнги, его голос был грубым, как бархат.       Руки Чимина запутались в его волосах. — Тебе это нравится.       Юнги не ответил.       Но его рот ответил.       Голова Чимина мягко ударилась о стену, и он тихонько вздохнул, когда Юнги провёл языком по его горлу.       Каждый поцелуй зажигал огонь под его кожей. Каждый стон вибрировал в его позвоночнике. Раздался смех, быстрый и задыхающийся — такой, который вырывается, когда всего слишком много и слишком мало одновременно.       — Боже, — прошептал Чимин высоким и дрожащим голосом. Никто никогда не заставлял его чувствовать себя так.       Юнги просто прижал его сильнее к стене, как будто пытаясь слить их тела в одно, бёдрами двигаясь в медленном, размеренном ритме.       Одной рукой он сжимал бедро Чимина, другой скользил ниже, как будто уже знал концовку и наслаждался началом.       Чимин вцепился пальцами в его плечи, пытаясь остаться на ногах, пытаясь не кончить.       — Юнги, — задыхаясь, прошептал он — предупреждение, вопрос, мольба.       Он не знал, было ли это из-за алкоголя, жары или чистого безумия всего этого — их — но все, о чем он мог думать, было:       — Ну. Похоже, я умру здесь. Счастливый. И полный греха.       Юнги застонал, прижавшись к его горлу, голос его был измождённым. — Скажи мне, чтобы я остановился.       Чимин задыхался.       — Я не скажу.       И Юнги уже исчез.       Потому что Пак Чимин имел вкус жары и голода и чего-то опасно близкого к дому.       И он хотел большего.       Всего.       Даже если это уничтожит его.       Он посмотрел на омегу, его волосы были растрёпаны, губы розовые, его большие руки расположились на бёдрах Чимина, как будто он не знал, как отпустить его.       — Ты действительно красивый, — тихо сказал Юнги, как будто это был не комплимент, а проклятие.       Чимин моргнул.       Затем улыбнулся — медленно и опасно. — Ты и сам неплох, Шуга.       Юнги рассмеялся коротко и недоверчиво. — Не называй меня так сейчас.       — Почему? — промурлыкал Чимин, покачивая бёдрами в одном злом, испытующем движении. — Слишком формально для твоего колена?       Юнги сжал его талию пальцами. — Ты злой.       — И всё же, — прошептал Чимин, наклонившись ближе, его дыхание коснулось щеки Юнги, — ты всё ещё здесь.       — Не смотри на меня так, — хрипло сказал Юнги, застигнутый врасплох.       — Как? — спросил Чимин, его глаза потемнели, губы приоткрылись.       — Как будто ты уже принял решение.       Чимин не ответил.       Он снял ноги с талии Юнги и со вздохом сполз вниз — уже задыхаясь, а они даже не начали. Просто целуются. И это уже казалось грехом.       Никто другой никогда не заставлял его чувствовать себя так — головокружительно, напряжённо, как будто гравитация действовала только тогда, когда Юнги прикасался к нему.       Руки Юнги снова метнулись, чтобы удержать его, пальцы нашли знакомое тепло, но Чимин был быстрее. Его ладони скользнули по груди Юнги мягко, уверенно, властно и с достаточным давлением, чтобы направлять.       Пока задние части колен Юнги не ударились о край дивана, и он не опустился, медленно и безмолвно, задыхаясь и не отрывая глаз от омеги перед ним, как будто тот был чем-то святым.       Чимин последовал за ним — во всём своём грехе и шелковистости — оседлав его, как будто он принадлежал этому месту.       Как будто он всегда принадлежал этому месту.       Он устроился на коленях Юнги с лёгкостью, которая не была показной, а была уверенной. Тихая сила. Та, которая заставила Юнги забыть о дыхании.       Одна из рук Чимина зацепилась за вырез рубашки Юнги. Другая медленно скользнула по его груди, пальцы тянулись, как будто им больше некуда было идти.       Юнги открыл рот, вероятно, чтобы сказать что-то умное. Но Чимин поцеловал его и украл слова.       Жестко, горячо и жадно.       Просто губы, которые пахли дорогими напитками и опасными выборами, двигались с такой целеустремленностью, что у Юнги закружилась голова.       Когда он наконец отстранился — всего на мгновение — он не улыбнулся.       Он прошептал, низко и близко к подбородку Юнги:       — Не волнуйся.       Пауза.       — Я кусаюсь мягко.       Затем его пальцы скользнули под подол рубашки Юнги, дразня, прослеживая, погружаясь в кожу, как в секрет.       Юнги затаил дыхание.       Боже, эти руки.       Холодные кольца коснулись его талии, когда Чимин исследовал его ниже, не стесняясь, а намеренно. Как будто он чему-то учился. Как будто Юнги был песней, а Чимин имел всё время в мире, чтобы запомнить каждую ноту.       — Чувствительный? — спросил Чимин, прижимая большие пальцы к впадине под рёбрами Юнги.       Юнги не ответил.       Не мог.       Потому что Чимин улыбнулся.       Такой улыбкой, которая означала неприятности.       Такой, которая говорила: — Я знаю, что делаю.       Затем Чимин наклонился, но не к его губам.       А к его шее.       Тёплое дыхание на быстро бьющемся пульсе. Губы, скользящие, как вызов.       Юнги сжал руку в кулак на диване.       Чимин знал, что он его покорил.       Поэтому он поцеловал его чуть ниже. Укусил, но не сильно. Медленно посасывал, как будто проверяя, сколько Юнги сможет выдержать, прежде чем сломается.       Ему нравились звуки, которые издавал Юнги.       Нравилось, как слегка дёргались бёдра Юнги. Как сжималась его челюсть, будто он пытался вести себя прилично, но не мог.       Чимин отстранился, чтобы шепнуть Юнги на ухо: — Ты дрожишь.       Юнги сглотнул. — Я не боюсь.       — Я и не говорил, что ты боишься.       Смех Юнги прервался резким вдохом, когда рука Чимина скользнула ниже. Пульс застучал в его горле.       То, как Чимин прикасался к нему, было раздражающим и вызывало привыкание.       А Чимин только ухмыльнулся, прижавшись к его горлу, поцеловал впадину чуть ниже челюсти, а затем скользнул вниз с каким-то благоговейным озорством, коленями касаясь ковра, не отрывая рук от него.       Он не говорил. Ему не нужно было.       Он просто посмотрел вверх сквозь ресницы.       И подмигнул.       Медленно, нарочито.       Юнги задыхался так сильно, что едва не сложился пополам. — Ты…       — О, я… — пробормотал Чимин, уже проводя пальцами по его бёдрам. — Ты появился сегодня вечером и спас меня, как какой-то сварливый, великолепный бог музыки. По крайней мере, я могу поблагодарить тебя как следует.       Не из-за любви. Не из-за нежности.       Из-за чистой, дикой потребности заставить его заткнуться.       Юнги задохнулся, когда Чимин расстегнул его ремень. Этот небольшой звук, наполовину вздох, наполовину недоверие, зажег огонь в груди Чимина. Застёжка-молния со скрипом расстегнулась. Юнги дёрнулся. Вздрогнул.       — Проклятье, Чимин…       Слишком поздно.       Чимин уже держал его в руке — тёплый, толстый и полутвёрдый, быстро твердеющий в его ладони.       — Ты в порядке? — спросил он, голос его был бархатным и дрожащим.       Юнги кивнул. Проглотил слюну. Он не мог поверить, что Чимин спрашивает его об этом, держа его в руках. — Да, — прохрипел он. — Ты не должен…       — Я хочу, — сказал Чимин. И он имел в виду именно это. Каждый сантиметр его тела имел в виду именно это.       Юнги уже трогали раньше — отсасывали за кулисами, в гостиничных номерах, в темных уголках жизни, которые были слишком быстры, чтобы остановиться.       Он не был новичком в этом.       Но никто из них не был Чимином.       Никто никогда не смотрел на него так — с такой тихой уверенностью, с таким устойчивым голодом. Никто никогда не прикасался к нему так, как будто ему разрешалось сломать его.       Поэтому Чимин не торопился.       Растягивал момент.       Прикосновение его губ. Движение его языка. То, как он тихо стонал, чтобы почувствовать, как Юнги вздрагивает, напрягается и тихо ругается.       Он не стал предупреждать. Просто наклонился и начал сосать его влажно, медленно, грязно. Губы покраснели, челюсть ослабла, слюна уже текла из уголков рта.       Юнги задыхался, высоко и резко, его пальцы запутались в волосах Чимина, прежде чем он даже подумал остановить их. — Чёрт...       Диван скрипит под его бёдрами, слишком маленький для этого. Но Чимин не останавливается. Он толкает сильнее, берёт его глубже.       Бёдра Юнги напряглись. Его дыхание стало неровным. Его рука сжимает волосы сильнее, не для того, чтобы направлять, а чтобы удержаться.       — Чёрт возьми… твой рот…       Чимин стонет вокруг него, как будто он это имел в виду, позволяя вибрации прокатиться по позвоночнику Юнги. Он отстраняется с влажным хлопком, ровно настолько, чтобы сплюнуть на него и погладить его один раз, два, прежде чем взять его глубже, до самого основания.       Юнги потерял счёт, сколько раз кто-то падал перед ним на колени — задыхаясь, жадно, фальшиво.       Но это было не то.       Это было медленное разрушение.       Это был Чимин.       Глаза широко раскрыты. Руки уверенные. Колени красные от ожогов ковра. Не гонясь за представлением — гоняясь за удовольствием. Его.       Юнги открыл рот, чтобы застонать. Его бёдра дёрнулись — снова, снова — пытаясь оставаться неподвижными, но безуспешно. — Чимин… чёрт… не останавливайся…       И Чимин не остановился.       Даже когда его челюсть запылала.       Даже когда его колени кричали.       Он хотел этого.       Хотел услышать, как Юнги ломается. Хотел видеть беспомощные подёргивания его бёдер, дрожь в его позвоночнике, то, как он шептал его имя, как проклятие и молитву.       Чимин тихо и угрожающе загудел и ускорил темп.       Впалые щёки. Мокрый кляп. Слюна повсюду.       Расчётливо. Жестоко. Красиво.       — Чёрт, — выдыхает Юнги, тихо и разбито.       — Где ты… как ты…       — Мм, — напевает Чимин, глаза блестят, злые, — Актерская школа.       Это почти убило его.       Диван скрипнул под весом Юнги. Одна рука летит ко рту, чтобы заглушить задыхающийся стон.       Его бедра дрожали.       Его мышцы живота напряглись.       Всё его тело было как туго натянутая струна.       — Чимин… я… сейчас… кончу…       И когда Юнги наконец кончил, прикрыв рот рукой и напряжённо выдохнув имя Чимина, Чимин не вздрогнул. Не остановился. Не пролил ни капли.       Он принял всё, проглотил и всё это время не отрывал взгляда от Юнги.       Когда всё закончилось, он прислонился щекой к бедру Юнги, тёплому, покрасневшему и тяжело дышащему. Всего на секунду.       Достаточно долго, чтобы запомнить тишину.       Достаточно долго, чтобы понять:       Это было незабываемо. Не для Юнги. Не для Чимина. Не для того, что бы то ни было, что они только что открыли. И что самое худшее? Они едва начали.       Чимин медленно встал, вытер рот тыльной стороной ладони и улыбнулся, как будто знал, что он сделал, и ни секунды не жалел об этом.       — Похоже, это заткнуло тебя, — пробормотал он, всё ещё пытаясь отдышаться.       Юнги смотрел на него ошеломлённо. — Что это было, чёрт возьми?       Чимин наклонился, их носы коснулись, и он прошептал: — Это я создавал воспоминание.       И, боже помоги ему, Юнги знал, что никогда этого не забудет.       Этот дразнящий взгляд, проблеск злобы за сладостью — это сбило его с толку.       Он не дал Чимину времени сказать что-либо ещё.       С рыком из глубины груди Юнги встал, схватил Чимина за талию и поцеловал его, как будто он был голоден. Как будто он ждал этого годами. Как будто он не знал, как остановиться.       Чимин задыхался, на мгновение застигнутый врасплох, а затем растаял в его объятиях, смеясь бездыханно в губы Юнги, обнимая его шею руками, как будто его тело уже знало, к чему это приведёт.       Юнги не прерывал поцелуя, когда он потащил их к кровати, шагая неуклюже, но жадно. Он хотел, чтобы Чимин был ближе. Хотел его здесь, сейчас, снова.       Затем Чимин приземлился на матрас с прыжком, ноги раздвинулись бездумно, глаза потемнели и затуманились. Одна рука сжалась в кулак на простыне. Другая потянулась вверх, и Юнги последовал за ней, покрывая его, как инстинкт.       Тёплая кожа. Растрёпанные волосы. Задыхающиеся вздохи между поцелуями.       Рот Чимина снова нашёл шею Юнги, покусывая кожу, прежде чем провести языком по укусу. Звук, который издал Юнги — наполовину стон, наполовину хныканье — застрял в позвоночнике Чимина.       Юнги снова поцеловал его, теперь неряшливо, и пробормотал что-то у его губ — что-то, что ни один из них не вспомнит слово в слово, но оба запомнят, каково это было.       Как будто всё горело.       И ни один из них не хотел спасения.       Рука Юнги скользнула под рубашку Чимина, грубые пальцы медленно и намеренно прослеживали его рёбра.       — Всё ещё уверен? — спросил Юнги хриплым голосом.       Голос Чимина был разбит и прерывист. — Если ты сейчас остановишься, я буду с тобой бороться.       Юнги хрипло и мрачно рассмеялся и одним движением стянул рубашку.       Чимин сел и ответил тем же, срывая футболку Юнги и бросая её вслепую через комнату.       Их обнажённые груди прижались друг к другу, тёплая кожа встретилась с тёплой кожей.       Чимин провёл пальцами по бокам Юнги, ногти легко и дразняще царапали его, заставляя альфу резко вдохнуть. Он наклонился, чтобы укусить ключицу Юнги, а затем лизнул оставленный им след.       — Боже, — пробормотал Юнги.       — Близко, — прошептал Чимин, целуя его грудь. — Но я думаю, имя, которое ты ищешь, это Чимин.       Юнги рассмеялся, разбитый и ошеломлённый, прежде чем снова мягко толкнуть его на матрас.       Руки двигались. Одежда снималась. Дыхание замирало.       Пальцы Юнги неуклюже возились с узкими джинсами Чимина, снимая их вместе с трусами одним плавным движением.       Чимин зашипел, когда прохладный воздух коснулся его бёдер, но он не остановился — вместо этого он потянулся к Юнги, дернув его за пояс джинсов с силой, которая удивила их обоих.       — Нетерпелив? — спросил Юнги, сбрасывая с себя остатки одежды.       — Эффективен, — поправил его Чимин, покраснев и задыхаясь под ним. — Мы взрослые. Мы умеем делать несколько дел одновременно.       Юнги скользнул между его ног, ладонями скользя по гладким бёдрам.       Чимин заёрзал под его пристальным взглядом.       Юнги наклонился и снова поцеловал его, глубже, медленнее и прижимаясь к нему настолько, чтобы Чимин это почувствовал.       Чимин застонал — искренне, честно.       — Чёрт, ладно — презерватив. Сейчас, — задыхаясь, прошептал он.       Юнги отодвинулся настолько, чтобы дотянуться до края кровати, и начал рыться в куче их одежды, пока его рука не вынырнула с маленьким пакетиком из фольги и маленькой бутылочкой смазки.       Чимин моргнул, всё ещё задыхаясь. — Ты… носишь это с собой?       Юнги просто поднял бровь, как будто это было очевидно.       — А для чего, по-твоему, нужны карманы джинсов?       Чимин хрипло рассмеялся, задыхаясь. Его ноги сдвинулись, раздвинувшись шире, более приглашающе.       — Боже, ты такая угроза.       — И всё же, — пробормотал Юнги, разрывая фольгу зубами, — ты всё ещё здесь.       Он медленно надел презерватив, почти отвлечённо, не отрывая взгляда от Чимина.       Чимин смотрел на него сквозь густые ресницы — с покрасневшими щеками и расширенными зрачками. Он уже выглядел разбитым, а Юнги даже не прикоснулся к нему как следует.       Юнги потянулся за смазкой, открыл колпачок, но прежде чем он успел выжать её, Чимин схватил его за запястье.       Юнги моргнул, сбитый с толку, пока Чимин не поднёс его руку ко рту.       И обхватил его пальцы своими пушистыми губами.       Юнги резко и непроизвольно затаил дыхание.       Чимин медленно, непристойно и неторопливо сосал их. Губы были мягкими. Язык — горячим и скользким.       Его глаза ни на секунду не отрывались от Юнги.       Ни разу.       Юнги чувствовал каждое движение языка Чимина, каждый импульс жара, и это заставляло его кожу мурашками покрываться в лучшем смысле этого слова. Без спешки. Без беспорядка. Просто… грязно.       — Чёрт, — прошептал Юнги, почти потеряв сознание.       Чимин отстранился с влажным чмоканьем, губы его были влажными, а дыхание прерывистым.       — Теперь, — тихо сказал он, дыхание его скользило по костяшкам пальцев Юнги, — — войди в меня, пока я не сошёл с ума.       Юнги уже был готов.       Он устроился между бёдер Чимина — ноги раздвинуты, грудь покраснела, дыхание поверхностное, как будто воздух слишком густой — и снова смазал пальцы лубрикантом, несмотря на жар Чимина, всё ещё прилипшего к ним, не желая причинять омеге дискомфорт.       Его рука опустилась на бедро Чимина, удерживая его.       Затем последовала пауза.       — Скажи, если хочешь, чтобы я остановился.       Глаза Чимина загорелись. — Если ты остановишься сейчас, я тебя, чёрт возьми, прикончу.       Поэтому Юнги не заставил его ждать.       Он скользнул рукой между тёплыми бёдрами, по мягкой коже и медленно ввёл один палец.       Чимин ахнул, его тело напряглось, спина выгнулась, одна рука сжала простыню в кулак.       Голос Юнги был низким, прямо у его уха. — Дыши.       — Я дышу, — прошептал Чимин, выдыхая, как будто забыл, как это делается.       Юнги медленно двигал пальцем — внутрь, наружу — уговаривая его раскрыться, наблюдая за его реакциями, впитывая каждый звук, который издавал Чимин, как будто они были предназначены только для него.       — Ещё, — прошептал Чимин, лицо покраснело, глаза затрепетали. — Пожалуйста…       Юнги затаил дыхание, эта просьба задела его где-то глубоко.       Когда Чимин расслабился, он вошёл во второй раз, быстрее и глубже. Звук, который издал Чимин, разбил его. Его бёдра жадно и отчаянно преследовали прикосновение.       Юнги застонал от этого звука. Он раздвинул пальцы, медленно раскрывая его, изгибаясь, чтобы найти это место…       Чимин застонал, его ноги задергались.       — Здесь? — спросил Юнги, уже зная ответ.       Чимин кивнул, глаза его были влажными и ошеломлёнными.       Юнги трахал его пальцами медленно и глубоко, затем быстрее, снова и снова попадая в ту самую точку, пока Чимин не задрожал, бесстыдно и широко раздвинув ноги, и стонал во весь голос, не в силах больше сдерживаться.       И когда Юнги добавил третий палец — медленно, осторожно — Чимин закричал, бёдра его задрожали.       Его голос сломался. — Юнги… о Боже…       — Ты так хорошо справляешься, — прошептал Юнги, целуя его внутреннюю часть бедра. — Ещё немного, малыш. Позволь мне растянуть тебя как следует.       Его пальцы теперь двигались глубже, плавно растягивая, мягко сжимая, и тихие звуки заполняли тишину между их прерывистым дыханием. Он целовал его живот, бедро, ногу, бормоча бессмыслицу между каждым движением пальцев.       Чимин всхлипнул, сжимая простыни, как будто они были единственной вещью, удерживающей его.       — Юнги, пожалуйста... пожалуйста…       Юнги наклонился над ним, поцеловал его медленно и глубоко, позволяя ему почувствовать вкус самого себя, позволяя ему стонать.       — Ты хочешь, чтобы я остановился?       — Боже, нет. — Голос Чимина дрогнул. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, пожалуйста…       Юнги задрожал.       — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо, детка.       Потому что теперь уже не было пути назад.       Не с тем, как Чимин лежал под ним, растрёпанный, с красными губами, совершенно разбитый, а пальцы Юнги всё ещё были глубоко внутри него.       Он медленно вытащил их, снова взял смазку и быстро и ловко смазал себя.       Затем он зацепил руками колени Чимина и притянул его ближе — достаточно близко, чтобы видеть каждое трепетание его ресниц, каждое дрожание его губ.       — Ты готов?       Чимин пристально посмотрел ему в глаза, дыша неровно.       — Я готов с того момента, как ты сказал тому козлу: «Я хуже».       Юнги рассмеялся, разбитый и полный жара, и приготовился.       А затем он вошёл. Медленно. Уверенно.       Чимин выгнулся с прерывистым звуком, обхватив его талию ногами, закатив глаза.              А Юнги?       Он увидел звёзды.       Чимин открыл рот в беззвучном вздохе, обхватил его талию ногами, впиваясь пятками в спину Юнги.       — Чёрт возьми, ты чувствуешь…       Юнги не смог закончить.       Чимин был идеален вокруг него, горячий и тугой, принимая его так хорошо, что Юнги подумал, что может сойти с ума.       — Ты в порядке? — прошептал Юнги, касаясь губами его уха.       Чимин яростно кивнул, ногтями царапая спину Юнги. — Разрушь меня.       И Юнги так и сделал.       Они двигались, как будто наступал конец света.       Как будто их тела ждали этого — каждое движение бедер Юнги сопровождалось подъёмом бёдер Чимина.       Пальцы Чимина впивались в спину Юнги, ногти царапали её при каждом толчке.       Юнги целовал его распахнутыми губами, неряшливо, пока трахал его медленно и тщательно.       Кровать качалась у стены при каждом толчке. Чимин принимал всё, руки в волосах Юнги, рот распахнут, стонет, как будто хочет, чтобы другие услышали, кто так хорошо его разрушает. Имя Юнги срывалось с губ Чимина как заклинание, прерывистое и разбитое. Звук, который будет преследовать Юнги годами.       Бёдра Юнги покатились вперёд, медленно и глубоко, и Чимин закричал.       Этот звук почти сбил его с ног.       И он сделал это снова. Немного сильнее. Немного глубже.       — Да, — закричал он. — Да-да-да, вот так... чёрт.       Юнги тихо застонал, схватив Чимина за бёдра обеими руками и теперь ещё сильнее вдавливаясь в него, задавая ритм, который казался грехом. Как спасение. Как утопать в чем-то, из чего не хочется выбираться.       Чимин вцепился в него, целовал его неряшливо, с открытым ртом и отчаянно, задыхаясь от каждой толчка.       — Ты так глубоко…       Юнги входил сильнее, глубже, стонал от того, как хорошо ему было.       — Ты так хорошо принимаешь это, детка, — прохрипел он. — Так туго обхватываешь меня… чёрт… посмотри на себя.       Чимин взвыл. Его спина снова выгнулась, тело извивалось под каждым жестоким, идеальным движением бёдер Юнги. Пот капал с их тел. Простыни скомкались под ними.       Это было грубо. Звуки, кожа, дыхание, ругательства, стоны.       Чимин громко и бесстыдно выкрикнул имя Юнги, бёдра его дёргались, когда он цеплялся за него.       А Юнги не останавливался.       — Скажи это ещё раз, — прошептал Юнги ему на ухо.       Чимин прохныкал что-то невнятное.       — Скажи моё имя ещё раз.       — Юнги, — задыхаясь, прохныкал он, разбитый и настоящий. — Юнги… чёрт… пожалуйста… ЮНГИ!       Скользкие звуки их тел заполнили комнату, кровать скрипела в такт ритму.       И Юнги был близок. Очень близок.       — Прикоснись к себе, — прохрипел он, кусая Чимина за шею.       Чимин послушался, его рука скользнула между ними, поглаживая его в такт толчкам Юнги — быстрым, беспорядочным, отчаянным.       — Я кончаю, Юнги, я…       — Отпусти, — сказал Юнги, прижавшись к его губам. — Я держу тебя. Отпусти.       И Чимин отпустил.       Он кончил с резким криком, его тело задрожало, сперма разлилась между ними, когда он выгнул спину и его бёдра задрожали вокруг талии Юнги.       Юнги застонал. Это зрелище. Этот звук.       Он не мог сдерживаться.       Он толкнулся ещё раз, два, прежде чем погрузиться так глубоко, как только мог, бёдра дрожали, из его горла вырвался низкий стон, когда он кончил в презерватив, стиснув зубы, чтобы не произнести проклятие.       Они рухнули вместе, дрожа, покрытые потом и молча.       Их тела были переплетены, дыхание прерывистое, мир вокруг не существовал, кроме сердцебиения и жара.       Юнги не вытащил член. Он не двигался. Просто прижал губы к плечу Чимина, вдыхая его запах.       — Я думаю, — наконец прошептал Чимин, — ты только что навсегда испортил мне секс.       Юнги даже не поднял голову. — Хорошо.

•◍✧⁠*⁠。

      Второй раунд был более медленным и беспорядочным.       Чимин был весь красный, кожа его была влажной, его зрачки были расширенными и стеклянными, грудь поднималась от неглубоких, дрожащих вздохов. Он залез на колени Юнги на кровати, как будто он принадлежал ему — не нагло, но уверенно. Как будто его тело уже знало, где ему место.       Он опустился на Юнги с тихим, прерывистым стоном, и Юнги едва сдержался.       — Чёрт, Чимин, — прошептал он, обхватив его бёдра и острую V-образную линию талии. — Ты уверен?       Чимин прикусил нижнюю губу, его скулы покраснели, пот покрывал изгиб шеи. — Всё в порядке, — сказал он дрожащим голосом. — Просто… тепло.       Под его движениями таилось кипящее напряжение, бёдра двигались с томной точностью, от которой у Юнги затуманилось зрение.       Юнги заметил это. Заметил, как дрожали его бёдра, даже когда он двигался, как его дыхание замирало и прерывалось каждый раз, когда Юнги двигался под ним.       Но когда он спросил снова, на этот раз тише: — Ты действительно в порядке? — Чимин только наклонился вперёд, его губы коснулись подбородка Юнги, как предупреждение.       Затем поцеловал его.       Медленно.       Долго.       Глубоко.       Как будто он хотел разрушить его.       И Юнги позволил ему.       Чимин не спешил, каждое движение было рассчитано на то, чтобы расслабить, соблазнить. Его руки скользили по груди Юнги, как будто он искал место, где оставить свой след. Юнги не мог отвести от него глаз — изгиб его позвоночника, наклон шеи, то, как его зубы впивались в нижнюю губу, как будто он сдерживал стон.       Их ритм теперь был медленнее, более интимным. Чимин схватил его за плечи и уткнулся лицом в шею Юнги, когда удовольствие захлестнуло его, и он задрожал от очередного оргазма, который оставил его разбитым и задыхающимся. Юнги последовал за ним вскоре после этого, тихо и протяжно, его освобождение пульсировало в нём, как нечто священное.       И всё же ни один из них не отошёл далеко.       Они оставались в таком положении, переплетённые и задыхающиеся, кожа прилипала там, где соприкасалась.       К третьему раунду они были полусонные, но не могли перестать прикасаться друг к другу. Прикосновение кончиков пальцев здесь. Ленивое покачивание бёдер там. Ничего неистового. Просто… потребность.       Юнги снова поцеловал его. Истощённые. Голодные. Удовлетворенные. Поцелуи, которые больше не были связаны с похотью — только с близостью.       Юнги обычно к этому моменту уже уходил — эмоционально, физически, ментально. Он никогда не оставался достаточно долго, чтобы заметить, как кто-то вздыхает, когда засыпает. Но что-то в дыхании Чимина на его шее, в том, как он уткнулся носом в шею Юнги и прижался к нему, как будто он растает без контакта — не позволяло ему двигаться.       Казалось, что они знали друг друга в другой жизни.       Как будто это что-то значило.       На этот раз Юнги двигался медленно, прижимаясь к Чимину сзади, обхватив его талию рукой. Чимин выгнулся ему навстречу с сонным стоном, слегка оттолкнувшись бёдрами.       Теперь всё       было по-другому. Только трение, мягкость и общее дыхание. Ритм был неровным, беспорядочным от сна, потная кожа скользила по коже, их тела соединялись, как кусочки пазла.       Чимин кончил с тихим стоном, прижавшись спиной к груди Юнги, его ноги дрожали.       Юнги последовал его примеру, прижав нос к его затылку и шепча его имя, как мантру.

•◍✧⁠*⁠。

      Когда они наконец действительно рухнули, Чимин без колебаний свернулся калачиком возле Юнги, лениво перекинув ногу через его бедро, как будто это было самое естественное в мире. В комнате пахло потом, сексом и чем-то невысказанным.       За окном город всё ещё пульсировал жизнью: приглушённый шум транспорта, смех с далеких балконов, гул вечеринки на крыше.       Но внутри?       Было тихо.       Рука Юнги лениво прослеживала контуры позвоночника Чимина. Не для того, чтобы соблазнить. Не для того, чтобы отвлечь.       Просто чтобы почувствовать его.       Чимин придвинулся ближе. Вздохнул.       И в этой дымке секса, сна и правды, слишком тяжёлой, чтобы её вынести, он пробормотал, прижавшись к груди Юнги: «Твоя музыка заставляет меня чувствовать, будто я истекаю звёздами».       Юнги замер.       Его сердце не просто запнулось. Оно остановилось.       — Что это было? — тихо спросил он, пробегая пальцами по влажным волосам Чимина.       Но Чимин не ответил. Он уже ушёл, прижавшись губами к ключице Юнги, пока сон не потянул его вниз.       И Юнги — который всегда уходил после секса, который никогда не задерживался, который держал чёткую грань между своей кроватью и своим сердцем — внезапно, болезненно понял, что он облажался.       Потому что он не мог заставить себя уйти.       Вместо этого он лежал без сна, глядя в потолок.       Думая.       Может быть, завтра он попросит у Чимина номер телефона. Пригласит его на завтрак. Посмотрит на него при дневном свете. Спросит, какой кофе он любит. Прогуляется с ним по городу, как будто они не чужие.       Он слушал мягкий ритм дыхания Чимина, чувствовал его на своих ребрах.       Позволил ему вырезать в себе что-то.       Что-то, чему он не мог дать название.       Но что-то, что никогда не исчезало.       Даже спустя шесть лет.       Когда он ждал, один в своей квартире, того же самого мальчика — теперь повзрослевшего, более острого, всё ещё дерзкого — чтобы тот снова переступил порог.       Мальчика, который разбил его за одну ночь.       Омегу, который подарил ему сына со звёздным светом в глазах.

•◍✧⁠*⁠。

      На следующее утро, первое, что почувствовал Юнги, когда проснулся, было холод.       Не резкий — просто… не тот.       Простыни были всё ещё смяты, подушка рядом с ним просела от призрачного веса, который когда-то был там. Но тепло?       Исчезло.       Он моргнул, закрывая глаза от солнечного света, проникающего сквозь занавески. В комнате пахло сексом и сном, и слабым следом чего-то сладкого — ванили — мягким и стойким, как секрет, нашёптанный ему на ухо.       И это был не его запах.       Это был запах Чимина.       Юнги бездумно протянул руку и коснулся места, где лежал Чимин. Его пальцы наткнулись только на хлопок и холод.       Его желудок сжался.       Он медленно сел, оглядывая комнату: его одежда всё ещё была разбросана, бутылочка с лубрикантом опрокинулась на тумбочке, одна из пуговиц Чимина блестела на полу.       Но Чимина не было.       Ни записки.       Ни сообщения.       Только пустое эхо всего, что они не сказали.       Его грудь сжалась не от паники, даже не от растерянности, а от чего-то более тяжёлого.       От чего-то, что шептало: он ушёл.       Юнги спустил ноги с кровати, поставил их на пол и долго смотрел на стену. Боль в его теле была глубокой — не только физической, но и укоренившейся где-то между ребрами.       Он должен был этого ожидать.       Он всегда этого ожидал.       Секс был просто сексом. Так было всегда.       Но это?       Эта ночь?       Это было как секрет, который они оба пытались не называть.       И теперь всё кончилось.       Юнги наклонился вперёд, потерев лицо руками, медленно и ровно дыша, вдыхая запах, который оставил Чимин.       Часть его, маленькая, опасная часть, хотела последовать за этим запахом. Хотела найти его.       Но он не шевелился.       Не гнался за ним.       Даже не одевался.       Он просто сидел в тишине, вдыхая призрак омеги, который пахнул жаром и звёздным светом и который, даже не собираясь, стал незабываемым.

•◍✧⁠*⁠。

      Но на самом деле Чимин проснулся ещё до рассвета, с сердцем, колотящимся в груди, и чем-то горячим, пульсирующим прямо под кожей.       Его тело было слишком напряжённым. Слишком горячим. Кожа была слишком тугой, нервы звенели.       Что-то было не так.       Нет... не не так. Просто приближалось.       Быстро. Неизбежно.       Его течка.       Она оседала внизу живота, горячая и болезненная. Его тело чувствовало слишком много — кожа была гиперчувствительной, дыхание слишком поверхностным, нервы гудели, как под напряжением.       Запах Юнги прилипал к нему. К простыням. К пространству между его ног.       Каждый вдох размывал границы его самоконтроля. Каждая секунда в этой постели заставляла его хотеть перевернуться, ползти обратно в эти объятия и позволить этому случиться. Позволить инстинкту победить. Позволить биологии взять верх.       Позволить себе быть захваченным.       Поэтому он не смотрел на альфу.       Он двигался быстро, тихо.       Натянул рубашку прошлой ночи, едва застегнув её дрожащими пальцами. Туфли под мышкой. Джинсы неловко и криво висели на бёдрах.       Он ушёл в тишине.       Не потому, что он хотел.       А потому, что если бы он попрощался, если бы он хоть раз посмотрел на спящее лицо Юнги, он бы не смог уйти.       И ему нужно было уйти. Пока не стало слишком тяжело. Пока его тело не предало его. Пока он не стал умолять.       Тогда он не знал, не знал, что жар в его крови был не просто жаром, а чем-то большим. Что то, что они сделали, не закончилось в постели, а уже пустило корни где-то внутри него.       Он не знал, что мужчина, который поцеловал его так, как будто он это имел в виду...       Тот, кто шептал похвалу, как стихи, в его кожу...       Рэпер с серебряными кольцами и голосом, похожим на виски...       Станет отцом его ребёнка.

•◍✧⁠*⁠。

      Течка обрушилась на него, как грузовик.       Он едва успел добраться до дома, как это обрушилось на него через несколько часов после того, как он выскользнул из постели Юнги, кожа всё ещё покрасневшая от его прикосновений. Это было хуже, чем обычно. Намного хуже.       Может быть, это было связано с моментом.       Может быть, это было связано с тем, что его тело уже вкусило то, чего хотело, и отказывалось отпускать.       Может быть, это было связано с тем, что он провел всю ночь перед течкой, переплетённый с ним.       Подавители не помогали.       Его обычные таблетки, которые притупляли всё до управляемого гудения, на этот раз даже не смогли снизить лихорадку, которая разрывала его.       Лихорадка длилась целую неделю.       Он пережил это в одиночестве, полубессознательный, с промокшими простынями, с окровавленными губами от попыток не издавать ни звука. И в своём полубессознательном состоянии каждое призрачное прикосновение было прикосновением Юнги. В каждом стоне звучало его имя. Каждая боль просила о весе его тела, о шершавом голосе, о тепле его рта.       Это было невыносимо.       Когда лихорадка наконец спала, Чимин не плакал.       Он даже не дышал в течение долгого времени.       Он просто лежал, запутавшись в испорченных простынях, и смотрел в потолок.       К тому времени, когда лихорадка полностью прошла, он был измотан. Истощён. Но достаточно трезв, чтобы сделать то, что нужно было сделать.       Первое, что он сделал?       Попросил нового менеджера.       Его компания не стала задавать вопросов — просто кивнула, как будто уже ожидала этого. Его прежний менеджер был небрежным, отстранённым, больше интересовался вечеринками, чем продвижением карьеры Чимина.       А Чимину нужен был кто-то компетентный. Кто-то, кто бы его защищал. Кто-то, кто бы действительно прикрывал его.       Так он познакомился с Ким Сокджином.       Немного старше. Более остроумный, чем казался. Высокий, обезоруживающе честный. Красивый так, что это раздражало людей.       Он пришёл на их первую встречу с планшетом, кофе и двумя неожиданными гостями, которые шли за ним — как будто это было упражнение по командообразованию, а не официальное представление компании.       Тэхён и Чонгук.       Хаотичные близнецы Чимина. Его ближайшие друзья из театральной школы. Его избранная семья.       — Мы приходим в комплекте, — сказал Тэхён, драматично обнимая Джина за плечо, а Чонгук молча следовал за ним, неся сумку с закусками, как будто ожидал, что встреча продлится несколько часов.       — Трио хаоса, — торжественно сказал Чонгук, ставя сумку на стол, как подношение. — Пожалуйста.       Джин слегка повернул голову, совершенно не впечатлённый. — Они всегда так за тобой ходят?       — С театральной школы, — вздохнул Чимин, скривившись от боли, усаживаясь на стул. Его тело всё ещё болело от последствий течки. — Мы — неразлучная троица.       Все трое были неразлучны со студенческих лет — воплощение хаоса, но при этом очень лояльные друг другу. Тэхён со своим странным, блестящим умом. Чонгук с энергией, достаточной для питания целого квартала. И Чимин, который держал их вместе, когда всё остальное рушилось.       — Как проклятые коллекционные фигурки, — пробормотал Джин, открывая свой блокнот.       — Мы предпочитаем термин «ограниченная серия», — фыркнул Тэхён, прежде чем без зазрения совести выпить кофе Джина.       — В компании говорят, что ты отказался от трёх групп айдолов и главной роли в романтической комедии, чтобы вместо этого заняться менеджментом актёров, — сказал Чонгук, садясь на стул и глядя на Джина, как будто пытаясь классифицировать его. — Почему?       — Мне нравятся драмы, — спокойно ответил Джин, продолжая просматривать свои заметки. — И сплетни.       Он сделал паузу, затем посмотрел прямо на Чимина. — И, судя по тому, как ты выглядел последние две недели, я выбрал правильного клиента.       Чимин поморщился, с трудом сдерживая желание закрыть лицо руками.       Тэхён не стал ждать. Он наклонился вперёд, прищурив глаза, как кошка, готовая к прыжку.       — Итак, — протянул он. — Ты отсосал у рэп-бога.       — Тэхён… — простонал Чимин, опустившись вперёд и прижав лоб к столу.       — Ты нам всё рассказал, — пропел Тэхён, протягивая руку, чтобы оттянуть капюшон Чимина. — Мы имеем право продолжить.       Чонгук наклонил голову, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Тот самый Мин Юнги, да?       — Да, — пробормотал Чимин, уткнувшись лицом в дерево. — Тот самый Мин Юнги.       — Мне кажется, нам стоит это отпраздновать, — серьёзно сказал Тэхён. — Или хотя бы обрамить квитанции.       — Пожалуйста, не надо. — Чимин не поднял голову. — Это была одна ночь.       — Ага, — сказал Тэхён. — Одна ночь, которая вызвала такую сильную течку, что ты думал, что умрёшь.       — Это не моя вина, что моё тело так драматично реагирует.       Тэхён наклонился через стол, ухмыляясь. — Итак. Это было хорошо?       — Тэ.       Чонгук, как всегда угрожающий, открыл йогуртовый напиток и добавил: — Будь честен. Типа… настолько хорошо, что это разрушило твою жизнь?       Чимин медленно поднял голову, его глаза были красными и измученными. — Я вышел босиком в четыре утра посреди течки, потому что если бы я остался, я бы привязался к нему, как утка.       Наступила пауза.       — Ладно, это круто, — сказал Тэхён.       Чонгук фыркнул.       Джин моргнул. — Это… невероятная приманка для пиара, если не больше.       Чимин вздохнул и опустил голову на стол. — Я не взял его номер.       Наступила пауза.       — Что? — безразлично спросил Чонгук.       — Чимин.       — Я запаниковал!       — После того, как отсосал Шуге из D-Town, — сказал Тэхён, явно впечатлённый. — Ты запаниковал после этого.       — Я проснулся и уже был в состоянии возбуждения, — сказал Чимин, приглушив голос о стол. — А он всю ночь говорил мне такие вещи, как «разрушь меня снова» и «повтори моё имя снова», и я… я не мог думать. Я не мог остановить его посреди секса и сказать: «эй, дай мне свой номер». А потом я отключился первым, а утром я был… — Он неопределённо махнул рукой. — …в полном беспорядке.       — Трагично, — сказал Тэхён, вытирая воображаемую слезу. — Ромео и Джульетта, но с большим количеством смазки.       Джин, к его чести, даже не моргнул. Он просто перевернул страницу своих заметок, как будто ничего необычного не было сказано.       — Я могу найти его для тебя, — спокойно сказал Джин.       — Нет. — Чимин быстро сел, его глаза стали острыми. — Не надо. Он в туре. Он занят. Я не хочу быть каким-то прилипчивым омегой на одну ночь, который заваливает его звонками через несколько часовых поясов. Я поговорю с ним, когда он вернётся в Корею. Если я… всё ещё буду в этом нуждаться.       Тэхён посмотрел на него. — Ты буквально встал перед ним на колени…       — Ким Тэхён! — резко сказал Чимин.       — Ладно. Будем делать вид, что этого никогда не было.       — Спасибо, — прошептал Чимин.       — Пока что, — добавил Чонгук, потягивая свой стакан, в котором уже не было йогурта, и кривясь.       А Чимин, всё ещё страдающий, всё ещё ранимый, всё ещё полный чего-то, что он не был готов назвать, просто кивнул.

•◍✧⁠*⁠。

      Прошли недели.       Фотосессии. Интервью. Чтение сценариев. Тишина.       Имя Юнги по-прежнему витало в его мыслях, как бы он ни пытался от него избавиться.       Затем начала проявляться болезнь.       Сначала он списал это на усталость. Может быть, на нервы. У него было несколько фотосессий для журналов, несколько интервью для прессы. Обычный стресс.       Но потом запахи начали меняться.       И его тело стало чувствовать себя по-другому.       Боль в нижней части спины. Внезапная тошнота за завтраком. Неясное… трепетание в животе, как будто все его тело обращало внимание на что-то, чего он не замечал.       И Тэхён, из всех людей, был тем, кто поднял глаза от книги и сказал это, голосом опасно спокойным:       — Чимин. На сколько задержался твой цикл?       Чимин замер.       Его рука сжала подлокотник кресла, костяшки пальцев побелели.       Через несколько часов тест лежал на столешнице в ванной.       Вторая полоска появилась без колебаний.       Яркая. Чёткая. Неумолимая.       Чимин долго смотрел на неё.       Он был беременым.       Тишина обрушилась на него.       Долгое время он не дышал.       Потом он рассмеялся.       Тихо, шокированно, немного дико.       И прошептал в тишине своей квартиры: — Проклятье.       Потому что, конечно же, это был Юнги.       Потому что, конечно же, он был беремен.       Потому что у вселенной, по-видимому, было извращённое чувство юмора.