𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      После слов Чимина наступила долгая пауза.       После того, как вторая розовая полоска на тесте застыла на месте.       После того, как его шёпот «чёрт» всё ещё эхом разносился по ванной.       Тэхён сидел на полу, скрестив ноги, необычно тихий.       Чонгук прислонился к раковине, скрестив руки, с глубокой морщиной на лбу.       Ни один из них не пошутил.       Что, честно говоря, было страшнее всего остального.       Чимин просто сидел, прислонившись к ванне, в толстовке на три размера больше, уставившись в пространство, как будто шкафчик под раковиной лично его предал.       — Ну, — наконец спросил Чонгук мягким голосом, — мы перепроверяем или доверяем этому?       Чимин издал слабый звук. Что-то между смехом и рыданием.       — Я сделал три.       — Ах, — сказал Тэхён. Очень полезно.       Тишина.       — Тааак… — наконец сказал Чонгук, присев рядом с ним. — Ты хочешь его оставить?       Вопрос ударил как метеорит.       Чимин моргнул. Его руки дрожали на коленях.       — Я…       Он не дошёл до этого.       Он едва успел осознать, что, чёрт возьми, происходит с его телом, не говоря уже о родительстве.       — Я не знаю, — признался он. Голос был тихим. Честным. — Я не планировал этого. Я даже не думал, что это возможно.       — Никто не планирует забеременеть от рок-звезды с скулами, острыми как ножи, — сказал Чонгук деловито.       — Или с ртом, который говорит: «Я тебя разрушу», а потом действительно это делает, — добавил Тэхён. — С чувством.       Чимин закрыл лицо руками. — Я вас обоих ненавижу.       — Ты не принимаешь супрессанты? — мягко спросил Чонгук.       — Принимал, — сказал Чимин. — Но… я пропустил одну дозу. Примерно в то время, когда проходила съёмка. И я думал, что всё будет в порядке…       Он замолчал и тихо рассмеялся. Горько. — Боже. Я звучу как предупреждающая история из урока полового воспитания.       — Эй, — Тэхён наклонился вперёд, его голос был необычно мягким. — Ты говоришь как человек. Который провёл одну уязвимую ночь с тем, кто ему нравится. И теперь происходит что-то большое, страшное и, возможно, прекрасное.       Чонгук кивнул. — Ты не должен решать прямо сейчас. Что бы ты ни выбрал, мы тебя поддержим.       — Если ты не хочешь этого, мы поддержим тебя, — сказал Тэхён. — Никаких осуждений. Только горячий шоколад и клятва никогда больше не произносить имя «Мин Юнги».       — А если ты хочешь оставить его, — добавил Чонгук, — то мы купим маленькие микрофоны и научимся стерилизовать бутылочки по YouTube. Мы все будем по очереди его воспитывать. Как секта.       — Очень модная секта, — кивнул Чонгук.       Чимин засмеялся — совсем немного — и потёр лицо руками.       Его глаза были порозовевшими, уставшими.       — Я боюсь, — признался он.       — Мы знаем, — сказал Тэхён.       Чимин с трудом сглотнул. Грудь болела. Голова кружилась. Но тишина между ними не была тяжёлой. Она была… успокаивающей.       — Я всё время думаю, — сказал он, — что я не готов. Я не… создан для этого.       — Буквально, ты создан, — пробормотал Чонгук.       — Это не помогает.       Тэхён медленно и мягко пожал плечами. — Никто никогда не готов. На самом деле. Но ты пережил худшее. И… — Он слегка улыбнулся. — Ты будешь таким раздражающим родителем. В хорошем смысле. Типа… «Ешь овощи или не будет танцев перед сном» раздражающим.       — Ты будешь одевать ребёнка лучше, чем большинство взрослых, — добавил Чонгук. — И у тебя есть инстинкты. Ты всегда первый, кто нас подбадривает, когда всё идёт наперекосяк.       — У тебя будет целая деревня, — сказал Тэхён. — Мы. Джин-хён. Вероятно, вся твоя команда визажистов и стилистов.       — Тебе не нужно делать это в одиночку, — добавил Чонгук. — Если только ты не хочешь. Но мы здесь.       — Я даже не знаю, смогу ли я это сделать. Быть родителем. Это пугает. А моя карьера — вся моя жизнь — я так тщательно её строил. В ней нет места для ребёнка.       Чонгук наклонился вперёд и толкнул его плечом. — Тогда не думай о вечности. Просто подумай о настоящем. Что ты чувствуешь?       Чимин замолчал.       Долгое, долгое мгновение он просто… дышал.       Затем очень тихо сказал:       — Как будто… что-то началось. И я не хочу это останавливать.       Тэхён протянул руку и сжал его колено.       — Ну что ж, — сказал он. — Я буду самым крутым дядей на свете.       — Вторым самым крутым, — возразил Чонгук, уже гуглив детские солнцезащитные очки.        — О, я точно не буду менять подгузники, — фыркнул Тэхён.       Чимин застонал. — Вы оба ужасны.       — Мы ужасно лояльны, — поправил Чонгук. — И теперь, когда ты решил…       Тэхён встал, хрустнул пальцами, как злодей из мультфильма. — Пора готовиться к Родительству: Актёрская версия.       — Пожалуйста, не говори это вслух на публике, — взмолился Чимин.       — Слишком поздно, — сказал Тэхён, уже доставая свой телефон. — Название группового чата изменено. Чонгук, добавь смайлик с уткой.       — Уже сделано, — сказал Чонгук, не поднимая глаз.       И вот так — как будто мир не изменился под его ногами — Чимин обнаружил, что смеётся. Согретый, уставший и немного разбитый, но всё равно смеющийся.       Потому что если он собирался это сделать?       Он не делал это в одиночку.

•

      Через тридцать минут дверь квартиры Чимина распахнулась, как будто она кому-то должна была деньги.       — Я принёс все возможные закуски и никаких осуждений, — объявил Тэхён, сбрасывая с ног обувь, как неловкая коза. — А ещё имбирный чай. И Чонгук.       Чонгук следовал за ним с мрачным выражением лица и огромным плюшевым медведем. На нём была толстовка с надписью «САМЫЙ ЛУЧШИЙ ПАПА В МИРЕ».       — Почему, — спросил Чиммин с дивана, где он последние полчаса лежал в позе эмбриона с ведром мороженого, — ты принёс мне этого медведя?       — На случай, если тебе понадобится что-то, во что можно кричать, и это не один из нас, — торжественно ответил Чонгук. — К тому же он был в распродаже.       — Мне не нужно кричать, — пробормотал Чимин.       — Ты только что узнал, что носишь ребёнка от мужчины, с которым не разговаривал шесть недель и номера которого у тебя даже нет, — сказал Чонгук. — Тебе определённо нужно кричать.       Тэхён протянул Чимину чай и плюхнулся рядом с ним, драматично перекинув ноги через его колени. — Итак, — сказал он, потягивая что-то неоново-зелёного и, вероятно, ядовитого. — Когда мы скажем Дедушке Джину?       Чимин застонал. — Пока нет.       — Ты должен, — сказал Чонгук, бросая мишку рядом с собой. — Он твой менеджер. Кроме этого, он планирует всё с военной точностью. Ему нужно как минимум два месяца, чтобы подготовиться к тому, что кто-то даже чихнет не так.       — Я не готов сказать Ким Сокджину, что я беремен от Мин Юнги, — прошипел Чимин, сжимая кружку, как спасательный круг.       — Почему? — спросил Тэхён, небрежно листая заметки Чимина. — Потому что думаешь, он тебя осудит?       — Потому что думаю, он никогда не заткнётся об этом.       — Он будет раскрашивать твои схватки разными цветами, — сказал Тэхён с мечтательным вздохом.       — Нам нужен план, — добавил он.       — Нам не нужен план.       — Нужен. Если ты собираешься держать это в секрете, ты должен выглядеть так, как будто ты не в положении.       — Что это вообще значит?       — Меньше острых рисовых лепёшек. Больше отвлекающих нарядов. Меньше обжорства пельменями.       — Забери свои слова обратно, или я выброшу тебя с балкона, — резко ответил Чимин. — Ты отнимешь пельмени из моих холодных, гормональных рук.       Затем он снова застонал и откинулся назад. «Это безумие. Я не могу быть родителем. Я едва функционирую как взрослый».       — Ты лучше большинства, — легкомысленно сказал Тэхён. — Ты платишь налоги и плачешь в душе, как и все мы.       — Кроме того, — добавил Чонгук, вытаскивая список из кармана своей толстовки, — мы уже придумали имена. Смотри — Юнмин. Звезда. Малыш Мяуги.       — Я не буду называть своего ребёнка Малыш Мяуги.       — Это имя подходит и мальчику, и девочке!       — ЭТО КОШКА.       Чимин уткнулся лицом в грудь плюшевого медведя. Он пахнул лавандой и провалом.       — Ты слишком драматизируешь, — мягко сказал Тэхён, поглаживая его по волосам.       — Я драматизирую, — завыл Чимин. — В этом и проблема. Я провёл одну безумную ночь с горячим, загадочным альфой, и теперь я играю главную роль в мыльной опере под названием «Ой, чувства».       — Посмотри на это с другой стороны, — сказал Чонгук.       — Нет никакой светлой стороны!       Чонгук улыбнулся. — Ты точно знаешь, что ребёнок будет красавчиком.       Тэхён мудро кивнул. — Например… генетически несправедливо красивым. Идол-центр визуального внимания. Плод с обложки Vogue.       — Заткнись, — пробормотал Чимин, краснея.       — Ты уже светишься, — проворковал Тэхён.       — Я потею.       — Это одно и то же.       Они сидели в тишине, Чимин наполовину растаял в объятиях медведя, а его лучшие друзья образовали вокруг него смешную маленькую крепость уюта.

•◍✧⁠*⁠。

      Чимин не собирался рассказывать Джину.       Пока.       Пока не придумает план. Пока слова «Хэй, сюрприз, я беремен от всемирно известного рэпера» не станут для него не скандальным заголовком, а обычным вторником.       Но, конечно же, Джин всё равно узнал.       Потому что, конечно же, он узнал.       Всё началось с примерки одежды.       Джин прищурился, когда Чимин вздрогнул, пытаясь застегнуть брюки, которые на прошлой неделе точно ему подходили.       — Ты в порядке? — спросил Джин, голос его был подозрительно спокоен.       — Да, — ответил Чимин.       — Ты потеешь.       — Жарко.       Джин уставился на него.       Затем, как опытный хищник с дипломом по моде, он сделал шаг вперёд, один раз понюхал — и замер.       — Чимин.       Чимин сглотнул. — Да?       — Ты не в течке, — медленно сказал Джин. — Но ты пахнешь…       — Приятно? — слабо предложил Чимин.       — Подозрительно, как кто-то, кто пытается прошмыгнуть мимо меня с плодом.       Чимин не выдержал. — Ладно, я собирался тебе сказать!       Джин бросил на него взгляд, от которого краска со стен могла бы облущиться. — Чимин. Ты беременный?       — …дай определение беременности.       — Чимин.       — Да! — выпалил Чимин. — Да, ладно, я беремен. Пожалуйста, не убивай меня.       Наступила пауза.       Затем Джин сделал долгий, медленный вдох. Закрыл глаза. Поправил манжеты своей дорогой рубашки, как будто готовился подать в суд на Бога.       — Я не злюсь, — сказал он спокойно.       — Ты… не злишься?       — Я справлюсь.       — О боже.       — Нам понадобится новый график, — быстро сказал Джин, доставая свой телефон. — Никаких экстремальных трюков. Никаких напряжённых дней с прессой. Никаких ночных съёмок. Диетолог, частный акушер, полная конфиденциальность. Я хочу, чтобы беременность прошла незаметно. Ничего публичного, пока ты не разрешишь. И мы обновим твой гардероб, чтобы скрыть живот.       — Подожди, подожди…       — Кроме того, я составляю контракты, чтобы в случае утечки информации я мог засудить виновных до последнего.       Чимин моргнул. — Ты… не кричишь?       Джин выглядел обиженным. — Ты забеременел, а не совершил публичное налоговое мошенничество.       — …Справедливо.       — Я не злюсь, что ты носишь ребёнка, — сказал Джин, немного смягчив голос. — Я злюсь, что ты не собирался мне об этом сказать.       — Ты думал, я буду кричать? — спросил он, притворяясь обиженным. — Я? Человек, который однажды угрожал продюсеру складным стулом, потому что в твоей гримерке не было увлажнителя?       — Я не хотел усложнять ситуацию, — признался Чимин.       Джин вздохнул.— Чимин. Твоё существование и так сложно. Поэтому у меня есть календарь, психотерапевт и три стилиста на быстром наборе.       Затем он мягко спросил:       — Ты хочешь оставить ребёнка?       — Да, — прошептал Чимин. — Я действительно хочу.       — Тогда мы сохраним его, — сказал Джин твердо и уверенно. — И мы будем его защищать. Вместе.       Наступила пауза. Тишина. Тяжёлая.       Затем…       — Подожди, — внезапно сказал Джин. — Это… это его?       — …Юнги, — пробормотал Чимин.       Лицо Джина стало бесстрастным. — Конечно, его.       Он сжал переносицу, как будто она была ему должна алименты. — Вот почему я ушёл из мира айдолов. Я думал, что актёры будут менее хаотичными.       — Мы не хаотичны.       — У тебя будет тайный ребёнок от Шуги, Чимин. От известного, мрачного, ненавидящего прессу рэпера, который однажды выпустил дисс-трек о разбитом сердце, от которого радио-диджей заплакал в прямом эфире.       Чимин поморщился. — Это была одна ночь.       — Похоже, этого вполне достаточно! — Джин резко хлопнул в ладоши. Он глубоко вздохнул. Пробормотал что-то, что подозрительно напоминало «всех придурков в Корее», а затем хлопнул в ладоши.       — Хорошо! Беременность актёров 101 — приступаем к работе.       И вот так, к полудню:       У Чимина появился новый график обновления гардероба.       Его дозировка витаминов была увеличена в четыре раза.       На следующее утро была забронирована ультразвуковая диагностика у опытного акушера.       И уже была подготовлена статья о том, как «актёры уделяют время уходу за собой во время сезона награждений».       Ведь если у Пак Чимина будет ребёнок?       Тогда Ким Сокджин позаботится о том, чтобы у ребёнка была детская, достойная королевской семьи, а его папа сиял, как будто его отфотошопили в реальной жизни.

•◍✧⁠*⁠。

      Первое УЗИ:       В кабинете акушера было тихо.       Успокаивающе. Спокойно. Чисто, в том смысле, что за душевное спокойствие здесь берут слишком дорого.       Джин записал Чимина на приём в четыре утра, в час, когда не было папарацци, и настоял на том, чтобы самостоятельно отвезти его туда. Он ожидал спокойного, частного визита. Только они вдвоём.       Конечно, он был совершенно не прав.       Потому что когда Чимин сказал: — Вам не нужно приходить, — Тэхён ответил: — Слишком поздно, я уже подобрал наряды.       И вот они здесь: четверо взрослых, теснящихся в кабинете акушера-гинеколога, окружённые пастельными стенами, акварельными лилиями, тревогой и слабым запахом дезинфицирующего средства для рук и надвигающимися слезами.       Чимин сидел на краю кушетки для осмотра, натянув рукава толстовки на руки, с сердцем, колотящимся в груди, и ногами, раскачивающимися, как у нервного школьника.       Тэхён уже украл три леденца с приёмной и был на полпути к четвертому.       Чонгук держал бутылку с водой Чимина, как священный артефакт.       А Джин? Он указал себя в медицинских формах как «второй опекун» и теперь ходил по комнате с двумя телефонами и iPad, управляя карьерой Чимина, как будто внутри его клиента не рос маленький человечек.       — Убери телефон, — резко сказал Джин.       — Это для воспоминаний! — прошипел Тэхён, незаметно снимая на камеру.       Чимин закатил глаза. — Это для шантажа.       — Одно и то же, — пробормотал Чонгук.       Дверь открылась.       — Здравствуйте, все! — бодро сказала доктор, даже не моргнув при виде толпы. — Я вижу, сегодня мы собрали полную команду поддержки.       — Я весёлый дядя, — помахал рукой Чонгук.       — Я артистичный дядя, — добавил Тэхён.       — Я его менеджер, — сказал Джин. — И причина, по которой никого из этих людей не выдворила охрана.       Врач улыбнулась, как будто видела и худшее. (Она видела. На прошлой неделе. Близнецов. Инфлюенсеров из TikTok.)       — Хорошо, — сказала она любезно. — Готовы?       — Нет, — честно ответил Чимин.       — Жаль, — пробормотал Джин.       — Ложитесь, — мягко проинструктировала доктор, помогая Чимину лечь на кушетку. — Сегодня мы сделаем трансабдоминальное исследование. Предупреждаю, гель холодный.       — Подождите, холодный…       Слишком поздно.       Чимин вздрогнул, когда гель коснулся кожи. — О боже. Это же зима в бутылке.       — Тише, — прошептал Чонгук. — Плод слышит страх.       — Заткнись, — простонал Чимин, зажмуривая глаза.       Тэхён наклонился над ним и начал обмахивать его лицо стопкой брошюр с именами для детей. — Дыши. Думай о чём-нибудь тёплом. Горячие ванны. Летний день. Губы Мин Юнги…       — ТЭХЁН.       — Просто помогаю!       Врач усмехнулась, проводя датчиком по нижней части живота Чимина, не отрывая взгляда от монитора.       И тогда…       — Вот оно, — тихо сказала она. — Одно маленькое сердцебиение.       В комнате воцарилась тишина.       На мониторе в центре размытого серого боба устойчиво пульсировало крошечное мерцание.       Тэхён подавился пятым леденцом. Чонкук схватил салфетку так, будто от этого зависела его жизнь.       Чимин напряжённо моргал. — Это… это действительно там.       Джин резко отвернулся, делая вид, что проверяет почту, как будто его слёзные каналы не предавали его.       — Это?.. — прошептал Чонгук.       — Это ребёнок, — тепло ответила доктор. — Этот трепещущий звук? Это сердцебиение.       Чимин замер.       Звук — быстрый, ровный, настоящий — заполнил комнату.       Он затаил дыхание, и его глаза мгновенно наполнились слезами.       — О, — прошептал он.       Просто «о». Как будто кто-то вытащил из-под него пол.       Потому что это было оно. Доказательство.       Не просто гормоны. Не просто паника. Не просто постоянно растущая стопка узких джинсов, которые больше не подходят.       Ребёнок.       Его ребёнок.       Наполовину его. Наполовину Юнги.       Настоящий.       Тэхён без слов взял его руку и сжал её. Чонгук медленно сел, не отрывая взгляда от монитора, как будто тот раскрыл ему секрет. А Джин крепче скрестил руки и пробормотал: — Просто аллергия. Заткнись.       — Сердцебиение сильное, — продолжила доктор. — Размер в норме. Вы примерно на девятой неделе.       Чимин моргнул, и по его щекам тихо потекли горячие слёзы.       — Это… два месяца, — пробормотал он.       — Да. Чуть меньше.       — А голова…?       — Вот здесь, — указала доктор. — А это маленькое мерцание? Это сердце. В следующий раз вы сможете услышать его лучше, но пока…       тук-тук-тук       Оно снова эхом отозвалось. Бодро. Живо.       — Я вынашиваю человека, — прошептал Чимин, ошеломлённый. — У меня внутри органы, которые не мои.       — О боже, — прохрипел Чонгук, глаза его затуманились. — Это самое крутое, что ты когда-либо говорил.       — Не буду врать, — сказал Тэхён влажным голосом. — Этот маленький орешек выглядит самодовольным. Он выглядит. . . маленькой дивой.       — Хотите запись сердцебиения? — спросила доктор.       Чимин кивнул.       — Да, — одновременно сказал Тэхён. — А можно нам, типа, пятнадцать распечаток?       — Мне нужны фотографии в бумажник, — прошептал Чонгук. — Я буду показывать их незнакомцам.       — Только пять, — сказала доктор, смеясь. — Но я сделаю их особенно милыми.       Когда экран наконец потемнел и гель был вытерт, Чимин ещё немного полежал, не шевелясь.

•

      — Я стану отцом, — прошептал он, как будто произнесение этих слов вслух сделало бы их реальностью.       — Ты будешь лучшим отцом, — без колебаний ответил Тэхён.       Чонгук наклонился и прислонился лбом к плечу Чимина. — Этот маленький бобочек даже не подозревает, насколько знаковой станет его жизнь.       — Давайте сначала сосредоточимся на том, чтобы сохранить ему жизнь, — сказал Джин, уже отправляя сообщения трём разным стилистам. — А потом будем беспокоиться о наследии.       Но даже он не мог скрыть крошечную, глупую улыбку, которая тянула его уголки рта.       Потому что Пак Чимин — драматичный, сияющий, пугающий Пак Чимин — собирался стать родителем.       И каким-то образом, невероятно, они были готовы.       Врач передала ему глянцевую чёрно-белую распечатку.       Чимин взял её двумя руками, как будто она могла разбиться.       Крошечная. Размытая. Парящая.       Идеальная.       — Я думаю, я уже люблю тебя, — прошептал он, нежно прикасаясь к бумаге.       Тэхён поцеловал его в висок.       — Мы все тебя любим, — тихо сказал он.       И в стерильном маленьком кабинете в четыре утра, в окружении дезинфицирующего средства для рук, леденцов и совершенно неуместных комментариев, мир Чимина встал на свои места.

•◍✧⁠*⁠。

      Сообщение Отцу:       Две недели.       Именно столько времени потребовалось Чимину, чтобы перестать паниковать и начать… целенаправленно действовать.       Как только шок прошёл, рвота стала регулярной, и он смирился с тем, что теперь ему хотелось кусочков льда и клубничного джема, как будто это были деликатесы. А ребёнок — всё ещё лишь пятнышко на экране сканера — полностью захватил его тело, как крошечный, очень требовательный генеральный директор.       Было три часа ночи, когда Чимин наконец сдался.       Он был завёрнут в три одеяла и смотрел повторы своего собственного сериала без звука, как нарцисс, страдающий бессонницей.       Он провёл весь день, ходя по квартире, завёрнутый в одеяло, как в буррито, съел половину грейпфрута, плакал над рекламой подгузников и чуть не убил Тэхёна за то, что тот предложил назвать ребёнка «Старберст».       Его квартира больше не принадлежала ему. Джин захватил одну гостевую комнату, как военную базу. Тэхён и Чонгук заняли другую и уже спорили, кто из них будет крутым дядей. В квартире пахло имбирным чаем, витаминами для беременных и слишком большим количеством ароматических свечей из «дядюшкиной эпохи» Тэхёна.       Он был измотан. Гормонально нестабилен. Беремен. И немного отчаян.       Поэтому он сделал то, что сделал бы любой в романтической драме с плохими навыками принятия решений.       Он открыл Instagram.       Мин Юнги. Ледяной, недосягаемый альфа-рэпер из D-Town с слишком большим количеством колец и ртом, который разрушил его за одну ночь. Человек, который шептал ему комплименты на ухо и обнимал его так, как будто он действительно это чувствовал.       И который, на данный момент, не имел ни малейшего представления о том, что Чимин носит под сердцем очень драматичный плод, который отказывается от супа и требует джема.       Он пролистал ленту Юнги — зернистые селфи из-за кулис, размытые снимки толпы. Его последний пост: размытое фото со сцены с подписью «Сеул, ты каждый раз разрушаешь меня».       Чимин нахмурился. — Я РАЗРУШИЛ ТЕБЯ ПЕРВЫМ.       Он пощёлкал пальцами. Подумал подождать, пока Юнги вернётся в Корею.       Ведь он не мог просто так появиться. Тур был масштабным, два континента, плотный график, команда охраны, которая, вероятно, съела бы его заживо. Поэтому он решил подождать — сказать ему лично, сделать все это «нам нужно поговорить» без рыданий над буррито из микроволновки.       Потом решил: к чёрту.       Ему нужно было выговориться.       Поэтому он набрал.       Привет… Прости, что я так ушёл. Я не хотел просто исчезнуть. И это, наверное, не то, чего ты ожидал, но я думаю, нам нужно поговорить. Это важно. Пожалуйста, напиши мне, когда будет минутка.       — Чимин.       Он нажал «Отправить».       И сразу же пожалел об этом.       Подумал поджечь свой телефон.       Вместо этого он перевернул его, зарыл под подушкой и шесть секунд подряд кричал в одеяло.       Из гостевой комнаты донёсся сонный голос Тэхёна: — Это крик родов или крик о крахе жизни?       — Жизненный крик, — крикнул в ответ Чимин.       — Ладно, просто проверял.       Десять минут спустя его телефон зажужжал.       Его сердце сделало сальто.       Он вытащил телефон, руки дрожали, надежда росла…       Сообщение.       От аккаунта Юнги.       Он открыл его.       Привет. Не знаю, чего ты от этого ожидаешь, но это была одна ночь. Не забегай слишком далеко вперёд. Давай не будем делать из этого большую проблему, чем она была.       Тишина.       Чимин уставился на экран.       Потом моргнул.       Потом закричал.       — ТЫ НЕ ДУМАЕШЬ НАПЕРЁД, КОГДА ТЫ БЕРЕМЕН, МИН ЮНГИ, — крикнул он никому в частности, бросив телефон на диван, как будто тот оскорбил его предков. — У ТЕБЯ БОКОВОЕ МЫШЛЕНИЕ!       Это сообщение ударило как кулак, окунутый в ледяную воду.       Не жестоко. Просто холодно. Отстранённо.       Как будто он был не более чем очередной зазубриной на поясе, протянувшемся на всю длину города.       Тэхён и Чонгук вбежали в комнату, один сжимая подушку, другой — тапочку.       — Что случилось? — спросил Тэ, задыхаясь.       — Он ответил, — Чимин поднял экран, как орудие убийства. — И ОН — МУДАК.       Тэхён прочитал сообщение. Замер.       — Он шутит?       — Он стонал мне в ключицу, Тэхён. Стонал. А теперь он делает вид, что я просто мелочь в его графике гастролей? — Это жестоко, — прошептал Чонгук. — Это — как — холодно, как если бы он заранее бросил своего собственного ребёнка.       — Не забегай вперёд? — повторил Тэхён. — Ты буквально на одиннадцать недель впереди!       — Я собирался приготовить ему блинчики! — завыл Чимин.       — Ты не умеешь готовить, — напомнил ему Тэхён.       — Я ХОТЕЛ НАУЧИТЬСЯ! Настолько я был расстроен!       — О боже, — пробормотал Чонгук. — Нам нужна месть. Или святыня. Или и то, и другое.       Тэхён потёр виски. — Это жестоко. Что за сволочь.       Голос Чимина был тихим. — Я думал, он это серьёзно, понимаешь? Всё, что он говорил. Всё это… проникновение в мою душу. Поцелуи. То, как он стонал моё имя, как будто это была чёртова молитва.       — Он стонал твоё имя?       — Как молитву!       Тэхён хлопнул в ладоши. — Это поведение парня.       — Ну, видимо, нет! — взвизгнул Чимин, швыряя свой телефон на диван. — Видимо, я галлюцинировал об интимности и сам придумал ребёнка.       — Чимин, — раздался голос Джина из прихожей. — Ты можешь быть драматичным. Ты можешь быть… иногда диким. Но даже ты не можешь галлюцинировать о плоде.       Его глаза были красными, в руках он держал таблицу с названием: — План Действий для Одиноких Родителей: Расширенная Версия.       Он взглянул на хаос.       Взглянул на текст, затем пробормотал: — Из всех альф в Корее… — и сел, как человек, побеждённый судьбой и таблицами.       — Что мы теперь будем делать? — спросил Чонгук.       — Месть? — предложил Тэхён.       — Вуду, — сказал Джин.       — Публичный пост о разбитом сердце с расплывчатой подписью? — добавил Чонгук.       — Нет, — пробормотал Чимин, медленно привставая. — Мы ничего не делаем.       — Трус, — пробормотал Джин. — По крайней мере, дай мне распространить смутный слух, что он плакал после секса.       — Я сам буду воспитывать этого ребёнка, — сказал Чимин, выпрямившись и с маниакальным блеском в глазах. «И буду выглядеть при этом сексуально. Однажды я буду сиять на рекламном щите, держа ребенка в дизайнерском комбинезоне, а Юнги подавится своим холодным американо».       — А я буду рядом с тобой, — добавил Тэ. — В титрах. Исполнительный дядя, Пак Тэхён.       Чимин торжественно кивнул. — Мы будем процветать без него.       Он взял телефон. Заблокировал аккаунт.       Удалил сообщение.       Не потому, что он был в порядке.       А потому, что альтернатива была бесконечной спиралью, а он и так был эмоционально загружен на всю следующую неделю.       У него были друзья.       У него была поддержка.       У него было желание съесть клубничное варенье и странные сны о говорящей мебели.       И у него был ребёнок — тот, который шевелился внутри него, не подозревая о драме, счастливый, размером с арахис и любимый.       Он будет в порядке.

•◍✧⁠*⁠。

      Между тем, в Туре:       Юнги был разбит.       Не в обычном смысле после концерта, с раменом в постели и мануальным терапевтом на быстром наборе.       Это было другое.       Это был Чимин.       Он не мог перестать думать о нём.       То, как Чимин шептал его имя — не как проклятие, а как молитву. Как будто это что-то значило.       То, как он сказал: «Твоя музыка заставляет меня чувствовать, будто я истекаю звёздами», прямо у шеи Юнги, как будто это было признание.       Голос, как бархат и грех, мягкий в темноте.       Тело, которое изгибалось под его телом, как будто они делали это уже сотню раз.       Одна ночь. Четыре оргазма. Тысяча воспоминаний.       А потом — ничего.       Чимин исчез, как дым. Ни номера. Ни прощания.       Юнги не влюблялся в людей.       Но он был уже наполовину потерян, ещё до того, как Чимин поцеловал его.       В душе у Юнги была дыра в груди, которую мог заполнить только Чимин.       На публике он по-прежнему был Мин Юнги — резким на язык, с низким голосом, эмоционально недоступным и занятым своим мировым турне.       Но между проверкой микрофонов и фотосессиями он думал.       Он не мог забыть губы Чимина. Его голос. Его тепло.       Так что через три дня после приземления в Берлине Юнги сделал что-то редкое.       Что-то безрассудное.       Он приложил усилия.       — Хён, — сказал он за кулисами, застав своего менеджера за просмотром расписания. — Пак Чимин. Восходящая звезда. Омега. Можешь достать его номер? Или написать ему?       Менеджер моргнул. — Ты серьёзно?       Юнги кивнул, не отрывая глаз от монитора перед собой, делая вид, что интересуется воспроизведением вокала, которое было ранее. — Да. Я просто… хочу поговорить с ним.       Юнги не был из тех, кто чего-то хочет. Особенно дважды.       Поэтому его менеджер поднял бровь, но сказал: — Конечно. Я свяжусь с ним.       Юнги ждал.       Прошло несколько дней.       Тур переместился в следующий город. Репетиции, перелеты, фанаты, кричащие его имя, но никаких новостей от Чимина.       Затем, за кулисами в Маниле, его менеджер подошёл к нему со странным выражением лица.       — Я поговорил с ним, — сказал он легким тоном. — Он сказал, чтобы ты не беспокоился.       Юнги нахмурился. — Что?       — Сказал, что это было единственный раз. — менеджер пожал плечами. — Не хотел больше ничего. Похоже, он был как-то… смущён этим? В любом случае, забудь об этом. Не стоит.       У Юнги сдавило желудок.       Не стоит.       Смущён.       Это ударило его, как неожиданная пощёчина.       Он сглотнул комок в горле. Кивнул. — Да. Конечно.       Но внутри у него всё развалилось.       Потому что Чимин не выглядел смущённым. Ни разу.       Он выглядел разбитым.       Разбитым, сияющим и настоящим — с широко открытыми глазами, приоткрытыми губами, дрожащим телом, как будто он наконец нашёл то, что не хотел потерять.       Он не мог это сымитировать. Или мог?       Может быть, мог.       Может быть, Юнги неправильно это понял.       И что-то за его рёбрами сдвинулось — как тихо захлопнувшаяся дверь.       Он пытался вести себя спокойно.       Смеялся, когда Намджун спросил, почему он выглядит как енот.       Ворчал во время интервью.       Погрузился в музыку.       Погрузился в других людей.       Город за городом. Мигающие огни. Туалеты клубов. Вестибюли отелей. Анонимные руки. Красивые люди с идеальной улыбкой.       Он позволял им прикасаться к себе.       Позволял им отсасывать ему.       Позволял им шептать его имя.       Позволял им забираться к нему в постель.       Но одно правило оставалось неизменным:       Он никогда никого из них не целовал.       Ни разу.       Потому что в последний раз, когда он это сделал?       Это было в полутёмном номере отеля, с омегой, который улыбался, как лунный свет, и спал в его объятиях, как будто он был там своим.       И по какой-то причине Юнги не мог заставить себя заменить это.       Он даже не заметил эту закономерность, пока модель с высокими скулами и шестью кубиками пресса не моргнула ему в глаза после секса и не спросила: — Ты не целуешься?       Юнги пожал плечами и надел рубашку. — Не люблю.       Но правда?       Он не мог.       Не тогда, когда поцелуй Чимина был для него как раскрытие галактики ртом.       Не тогда, когда никто другой не шептал «разрушь меня» так, как будто это было чем-то священным.       Не тогда, когда каждый другой рот после его казался картонным.

•

      Через несколько недель, Джакарта.       Намджун и Хосок появились в середине тура, как два заботливых старших брата в дорогой аэропортной одежде.       — Ты похож на грустного вампира, — сказал Намджун, входя в номер отеля.       Юнги поднял глаза от ноутбука. Волосы в беспорядке, под глазами следы бессонницы. Один наушник свисал, как призрак мотивации. — Спасибо.       — Ты в порядке?       — Я снова испортил переход.       — Ты также испортил свои последние шесть связей. Хочешь поговорить об этом?       — Нет.       Хосок открыл банку колы и плюхнулся на диван. — Хочешь поговорить о таинственном омеге, имя которого ты не называешь, но который, по-видимому, эмоционально разрушил тебя за одну ночь?       Юнги бросил в него ручкой.       Намджун уклонился. — Я приму это как «возможно».       Юнги не ответил.       Ему и не нужно было.       Потому что даже сейчас — под музыку, свет и усталость — он всё ещё чувствовал пальцы Чимина на своих рёбрах. Всё ещё слышал его голос. Всё ещё помнил тот самый момент, когда он понял:       О. Этот может сломать меня.       И он сломал.       А что самое страшное?       Он даже не попрощался.       И Юнги, который даже не знал, что его обманули, продолжал жить.       Продолжал писать песни, которые звучали как разбитое сердце в бархатной коробке.       Продолжал задаваться вопросом, почему человек, который чувствовал так много, мог уйти так легко.       И пытался забыть.       Но вселенная?       У вселенной были свои планы.       И где-то на другом конце света Пак Чимин свернулся калачиком на диване, вынашивая маленький, очень громкий и очень сильный секрет — с таким же хмурым выражением лица, как у Юнги, но без его спокойствия.       Потому что судьба?       Судьба была сукой с идеальным комедийным таймингом.       И ни один из них не знал правды.       Что Юнги пытался. Что Чимин пытался.       И они оба были обмануты одной и той же ложью, сказанной кем-то в костюме, обладающим слишком большой властью и эгоизмом.

•◍✧⁠*⁠。

      Хаос на съёмочной площадке:       На четырнадцатой неделе живот наконец-то начал заметно расти.       Еле-еле. Скромный изгиб живота — скорее «лишний пельмень на обед», чем «тайный плод, живущий в моём животе».       Но Чимин замечал каждое изменение.       Каждое утро, как по часам, он делал снимок в зеркале, документируя прогресс живота, как будто это был поворот в сюжете корейского сериала.       Его одежда всё ещё подходила — если он не дышал слишком энергично и она была немного растяжимой.       Всё было в порядке.       Совершенно в порядке.       Пока кто-то на съёмочной площадке не принёс белые брюки.       — Ни в коем случае, — сразу же сказал Джин, появившись из ниоткуда, как злой призрак в Gucci. — Попробуй ещё раз.       — Они просто облегающие… — предложил стилист, уже сожалея об этом.       — Он одет в чёрное, — резко ответил Джин. — Эластичное, матовое, многослойное чёрное. На самом деле, он будет носить именно эту толстовку каждый день, пока я не скажу иначе.       Стилист моргнул. — Но он забронирован для весенней кампании…       — Я положу конец весне, — сказал Джин спокойно и смертельно. — Я отменю сезон.       Чимин, стоящий в углу и потягивающий имбирный чай через металлическую трубочку, чтобы успокоить тошноту, пробормотал: — Я думаю, брюки в порядке…       — Нет, — прошипел Джин, срывая брюки с вешалки и запихивая их в сумку, как стильный вор. — Ты хочешь, чтобы Dispatch играл в «Угадай, что это за бугорок»? Потому что так ты получишь конспирологические темы с красными стрелками и увеличенными изображениями плода.       — Он даже не так сильно заметен, — слабо попытался снова стилист.       Джин медленно повернулся, как хищник, почуявший некомпетентность.       Затем, не отрывая взгляда, он вытащил из сумки протеиновый батончик. — Ты не завтракал, — сказал он, суя батончик в руки Чимина. — Съешь это. Пей воду. И перестань трогать живот. Ты опять это делаешь.       — Я устанавливаю связь, — пробормотал Чимин, защищая ладонью мягкую выпуклость под капюшоном. Ему нравилась эта выпуклость. Она была милой.       — Ты вызываешь подозрения, — возразил Джин. — Ты выглядишь так, будто проглотил секрет, и я пытаюсь не допустить, чтобы ты стал трендом в Твиттере.       — Это… необходимо? — спросил Чимин, который был теперь одет в столько одежды, что мог бы пережить изгнание в Арктику.       — Да, — сказал Джин. — Ты вступаешь во второй триместр. Ты можешь чихнуть и выдать себя.       — Я даже не выгляжу беременным.       — Скажи это моему кровяному давлению.       Чимин застонал. — Почему сейчас всё так туго?       — Потому что твои органы перестраиваются, как плохая мебель IKEA, — весело ответил Джин. — Кроме того: отёчность при беременности. Она здесь. Она реальна. И клянусь Богом, если кто-нибудь снова спросит, не переел ли ты пельменей, я его ударю.       И тут…       В комнату вошёл Тэхён, в солнцезащитных очках, держа в руках американо со льдом, как будто он был хозяином здания. Он сделал съёмочную площадку Чимина своим вторым домом.       — Кто-то сказал «животик»? — улыбнулся он.       — Нет, — соврал Чимин.       — Да, — резко ответил Джин.       — Ооо, — проворковал Тэхён, драматично прищурившись. — Мы вступаем в эру мягких животиков.       Чонгук вошёл следом за ним, только что закончив съёмку рекламы, и уже подошёл к столу с закусками. — Хён, твоя аура сияет, — прошептал он. — Но как бы защищающе. Материнское сияние.       — Я вас всех ненавижу, — пробормотал Чимин, надув губы и обхватив живот, как ребёнок, которого дразнят дяди.       Затем Тэхён понюхал воздух.       — Чрезвычайная ситуация, — сказал он со смертельной серьёзностью.       Джин резко обернулся, как полководец. — Dispatch??!       — Нет. Хуже. Кто-то принёс на съёмочную площадку морепродукты. Запах повсюду.       — О боже, — Чимин задыхался, уже наполовину готовый к рвоте.       — Прекратить, — рявкнул Джин. — Повторяю: отменить морепродукты! Кто-нибудь зажгите свечу. Кто-нибудь откройте окно. Кто-нибудь ударьте команду кейтеринга.       Чонгук влетел с имбирными конфетками и хирургической маской, как хорошо обученный солдат. — Подкрепление обеспечено!       — Из-за вас этот ребёнок будет думать, что он королевской крови, — пробормотал Чимин, рассасывая конфетку, как будто это было святое.       — Твой ребёнок и есть королевской крови, — торжественно сказал Тэхён. — Плод с изысканным вкусом. Отказывается от рыбы. Одобряет имбирь.       Джин пробормотал что-то под нос, где определённо были слова «дива» и «пренатальный тиран».       К моменту начала съёмки Чимин был одет в три слоя струящихся силуэтов. Шарф был искусно накинут на его живот. Джин лично конфисковал всё, что имело узкий пояс.       Чимин сел для первой серии фотографий, держа в руках кофейную чашку и улыбаясь в камеру. Его глаза блестели. Его кожа сияла. Никто бы не догадался, что внутри него скрывается секрет размером с персик, лишающий его сна и раздувающий его талию.       — Ты выглядишь сексуально, — прошептал Тэхён во время смены объектива, делая снимки за кулисами. — Не так сексуально, как международный рэпер, а скорее как весенняя коллекция.       Чимин закатил глаза. — Ты не помогаешь.       — Я эмоционально поддерживаю и визуально талантлив.       — Скорее эмоционально невменяем.       — Не за что.       Затем фотограф попросил сделать последний снимок — в полный рост, «естественный и чистый».       Что было нормально.       Пока они не выкатили табурет.       И не вручили ему джинсы с низкой посадкой.       Джин физически встал между Чимином и мебелью, как будто защищал его от покушения.       — У него аллергия на дерево, — сказал он ровным тоном.       — …Что?       — Он не может сидеть на табуретах. Это врачебное предписание.       — Это правда?       — Хочешь иметь дело с судебными исками?       Вместо этого они дали Чимину диван.       Съёмка закончилась через час.       Пока съёмочная группа собирала вещи, Джин вручил Чимину протеиновый коктейль и витамины для беременных, оба с цветными крышками и сложенные в пакет с надписью «НА ЗДОРОВЬЕ».       — Хочешь мне что-нибудь сказать? — сухо спросил он.       — Спасибо, что не позволил сфотографировать меня в скандальной ситуации, связанной с беременностью?       — Верно. И?       — …Что я люблю тебя?       — Что я твой единственный спасательный круг в этом аду знаменитостей, — поправил Джин. — А теперь выпей свой кальций и ковыляй отсюда.       Когда они выходили, Чимин слегка погладил ладонью нижнюю часть живота, скрытую под слоями одежды.

•

      Позже тем же вечером, на этот раз на съёмочной площадке, режиссёр попросил Чимина пробежаться в одной из сцен.       Он даже не успел закончить фразу.       — Он получил трамву, — перебил его Джин, скрестив руки. — Растяжение лодыжки. Перепиши сценарий.       — Я?       — Тише. Теперь ты хромаешь.       — Но он играет адвоката в романтической комедии, — сказал режиссёр, сбитый с толку.       — Именно. Драматическая хромота. Добавь загадочности. Привлеки внимание зрителей.       Пауза. Затем режиссёр вздохнул. — Хорошо. Пусть будет медленная ходьба.       И вот так, комок остался скрытым — завуалированным за настроением освещения, искусными шарфами, агрессивными PR-стратегиями и одним яростно преданным менеджеру, который относился ко второму триместру как к переговорам о заложниках.

•◍✧⁠*⁠。

      Эпоха пристрастий:       К семнадцатой неделе пристрастия Чимина вступили в свою «злодейскую эпоху».       Всё началось достаточно невинно.       Немного цитрусовых здесь. Странная одержимость холодной лапшой там.       Но потом?       Всё стало странным.       — Ты что… — Чонгук прищурился, — …макаешь сырные палочки в взбитые сливки?       Чимин даже не моргнул. — Не подвергай сомнению гениальность.       Тэхён вошёл, бросил один взгляд и сразу же вышел. — Нет. Я не достаточно эмоционально уравновешен для этого.       — Вернись! — завыл Чимин с набитым ртом. — Это так вкусно, Тэ, клянусь…       — Ты только что съел солёный огурец и зефир, — крикнул Тэ из коридора. — А теперь это? Мне нужно время.       — Ты не понимаешь глубины моих потребностей.       — Мы понимаем, — сказал Чонгук, медленно отодвигая взбитые сливки, как будто они были взрывоопасными. — Мы просто боимся их.       — Это ребёнок! — настаивал Чимин. — Ребёнок хочет странные вещи!       — Ребёнок также хотел йогурт с анчоусами в три часа ночи, — напомнил Тэхён, вернувшись только для того, чтобы распылить в комнате освежитель воздуха.       — Я НИ О ЧЁМ НЕ ЖАЛЕЮ.       — Ты плакал, когда в магазине закончилась виноградная газировка, — пробормотал Чонгук.       — Это был очень специфический виноградный сок! — прошипел Чимин. — Он имел вкус детства и справедливости! Ты не поймёшь.       Наступила пауза.       Затем Чимин посмотрел на них из-за своего картонного стаканчика с клубничным молоком, как беременный греческий бог.       — Я ращу новую жизнь. Уважайте меня.       — Ты выращиваешь гремлина, — прошептал Чонгук. — Хаотичного гремлина, требующего закуски.       — Честно говоря, я боюсь, — вздохнул Тэхён, открывая банку газировки. — Он заставил меня ехать через весь город за лимонным мороженым, а когда оно оказалось не той марки, он посмотрел на меня, как будто я предал нацию.       — Ты и предал, — торжественно сказал Чимин. — Я доверял тебе.       — Ты даже не знаешь, чего хочешь большую часть времени.       — Знаю, — уверенно сказал Чимин.       Затем он замолчал.       — …Подожди.       Медленно и отдалённо прокралось желание. Его глаза стали стеклянными.       — Я хочу острый рамён.       Чонгук, который уже полуспал на диване в своей пижаме с Meowth, указал на кладовую. — У нас есть рамён.       — Нет, — зловеще сказал Чимин. — Ребёнок хочет конкретный рамён. Круглый. С улыбающейся курицей. И пакетиком кунжута. И мультяшным насилием на этикетке.       Тэхён перестал пить газировку и уставился на Чимина. — Разве это не тот, из-за которого ты плакал и угрожал подать в суд на свой язык на прошлой неделе?       — Да, — фыркнул Чимин. — Но теперь я снова хочу его. С кубиками льда. И персиковым йогуртом. И…       Он замолчал, прищурив глаза.       — …одним миндальным орешком в шоколаде. Одним. Единственным. Это для баланса.       Тэхён моргнул. — Итак… острый рамён… йогурт-сорбет… ореховая бомба… еда?       — Да. И мультяшный пластырь для настроения.       Чонгук вздохнул, но уже доставал ключи. — Хочешь, чтобы мы поехали сейчас?       — Конечно. Ребёнок не может ждать.       — Но идёт дождь.       — Ребёнок хочет лапшу и драму, — сказал Чимин, уже составляя список покупок, как диктатор с миссией.

•◍✧⁠*⁠。

      Через тридцать минут рамён снова заставил его рыдать.       Слишком острый.       Слишком эмоциональный.       Слишком вкусный.       Чонгук держал веер, чтобы охладить его, а Тэхён, как медсестра, аккуратно протирал ему лоб детской салфеткой.       — Я люблю вас обоих, — пробормотал Чимин между глотками. — Если я умру от этого, назовите ребёнка Тэкук.       — Ты не умрёшь, — сказал Чонгук, открывая персиковый йогурт.       — Ты этого не знаешь, — всхлипнул Чимин. — Мой язык испаряется.       Тэхён открыл коробку с пластырями и торжественно наклеил один на колено Чимина. — За мужество.       Чимин кивнул со слезами на глазах. — За ребёнка.

•

      Желания были не только гастрономическими.       Однажды Чимин целый час переставлял мебель в гостиной, потому что «ребёнок не любит асимметрию».       В другой раз он разбудил Джина в 2:17 ночи, чтобы спросить, могут ли ароматические свечи повлиять на развитие плода.       И три дня подряд он не мог перестать нюхать стиральный порошок.       Как будто был одержим.       — Нельзя вдыхать его как наркотик, — сказал Тэхён, оттаскивая флакон.       — Не суди меня, — пробормотал Чимин. — Он пахнет безопасностью и лилией.       — Это нормально? — тихо спросил Чонгук.       Джин ответил из кухни, не задумываясь: — Нет. Но это нормально для Чимина. А это уже отдельная категория ужаса.

•

      Однажды утром Чимин попробовал тост.       И сразу же проигнорировал его, предпочтя ложкой есть клубничное варенье прямо из банки.       Он сидел на диване с пледом на плечах, с банкой в одной руке и ложкой в другой, бормоча: — Не судите меня. Ребёнок этого хочет.       — Это на девяносто восемь процентов сахар, — сказал Джин, наблюдая за ним с ужасом.       — Именно, — ответил Чимин, с диким взглядом. — Плод принимает отличные решения в отношении питания.       С тех пор они начали заказывать джем оптом.       Чонгук однажды совершил ошибку, пытаясь одолжить немного.       Чимин зашипел, как енот, охраняющий сокровище.

•

      Однажды утром Чимин сел на кровати, вскинул глаза на потолок, как будто тот ему что-то сделал, и объявил:       — Я хочу мел.       Джин, уже выпивший половину своей третьей чашки кофе, даже не поднял глаз. — Типа… мел для рисования на асфальте?       — Да, — серьёзно ответил Чимин. — Он выглядит хрустящим.       — Мел нельзя есть.       — Кто это сказал? Общество? Мой рот хочет гипсокартон.       В итоге ему купили кальциевые добавки в форме камешков, чтобы он перестал нюхать стены, как домашний инспектор с травмой.       Чимин понюхал их, а затем объявил «приемлемыми».

•

      А потом был инцидент с виноградом.       Целых три дня Чимин ел только замороженный виноград.       И не просто любой виноград.       Требования:       Без косточек.       Фиолетовый, а не зелёный.       Очищенный (Чонгуком, под присмотром).       Замороженный ровно на два часа и семнадцать минут.       Однажды Джин подал его раньше времени.       Чимин сунул один в рот, сделал лицо, как будто его лично предали, и выплюнул его в салфетку.       — Слишком горячий, — прошептал он, как будто его ранили. — Ребёнок обиделся.

•

      В другой день он свернулся калачиком под тремя одеялами, с грелкой на животе, и смотрел на свой телефон с вздохом человека, который только что узнал, что его любимый сериал закрыли.       — Я хочу мармеладных мишек, — пробормотал он. — И еще глупые руки Юнги.       Тэхён, не теряя ни секунды, швырнул ему в лоб мармеладного мишку.       — Одно из двух, детка. — Через тридцать минут рамён снова заставил его рыдать.

•

      И что самое худшее?       Во время всего этого — приступов голода, перепадов настроения, эмоциональных срывов из-за рамёна, снов об анчоусном йогурте в три часа ночи — Чимин продолжал смотреть на свой телефон.       Не писал SMS.       Не звонил.       Просто… смотрел.       Потому что даже если Юнги не хотел быть вовлечённым…       Он должен был знать, что Чимин плакал над рыбными котлетами по крайней мере два раза в неделю.       Что малыш объявил клубничное варенье основной группой продуктов.       Что иногда, поздно ночью, когда всё было тихо и его тело казалось чужим, Чимин клал руку на живот и шептал:       У тебя глаза твоего отца.       Я просто знаю это.       Даже если Юнги никогда этого не слышал.       Даже если Чимин никогда не говорил этого вслух.       Даже если всё, что у него было, — это тяга к еде, гормоны и три агрессивно суетящихся лучших друга.

•◍✧⁠*⁠。

      Интервью, вызывающее Ярость:       Всё началось снова с ложки клубничного джема. Не на тосте. Не на чём-то ещё.       Просто джем. Прямо из банки. Как дикий, эмоционально уязвимый гремлин.       Чимин свернулся калачиком на диване, засунув ноги под подушку, в толстовке с надписью, которую Тэхён назвал «Эмоционально уязвимый режим буррито».       Тэхён занимался уходом за кожей рядом с ним. Чонгук делал скручивания для удовольствия, а Джин отвечал на электронные письма с такой скоростью, что казалось, будто он пытается обогнать сам Google.       Он бесцельно переключал каналы. Он даже не пытался выследить Юнги.       На этот раз.       Он просто… наткнулся на это.       Ток-шоу.       Юнги.       Сидящий на гладком чёрном диване в каком-то ночном ток-шоу, с раздвинутыми ногами, как грешник, одетый в свою обычную комбинацию колец и угрюмого выражения лица. Ведущий наклонился, улыбаясь, как будто собирался начать хаос.       — Итак, Юнги-сси. Вы очень скрытный человек, но фанаты хотят знать… вы когда-нибудь видите себя остепенившимся? Например, женившимся? С детьми?       Вся комната замерла.       Даже Чонгук остановился на полуприсяде, ноги зависли в воздухе.       Юнги моргнул в камеру, совершенно спокоен, с абсолютно бесстрастным выражением лица. — Нет. Я не люблю детей.       Чимин сел, как будто его ударило током.       — Простите?       — Правда? Даже в будущем?       — Абсолютно нет, — ответил Юнги без особых эмоций. — Я имею в виду, дети — это здорово, но для других людей. Я люблю тишину. И сон. Я не хочу нести ответственность за маленького крикливого человечка, который липкий и задаёт вопросы, которые нельзя заглушить.       Чимин моргнул. Рот слегка приоткрылся. Живот слегка икал.       — Так вы не хотите стать отцом?       Юнги рассмеялся и откинулся на спинку кресла.       А Чимин замер.       Этот смех. Тот самый, который он помнил, прямо у своего горла.       — Нет. Я едва могу прокормить себя. Мне не нравится идея, что кто-то будет зависеть от меня 24/7. Мне нравится моё пространство. Моя свобода. Честно говоря, я думаю, что я был бы ужасным отцом.       Ведущий рассмеялся. Толпа рассмеялась.       А на диване Чимин смотрел в безмолвном ужасе, как банка джема медленно выскользнула из его пальцев и упала с мягким всплеском.       Чонгук, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, медленно спрятался за подушкой, как будто она могла защитить его от надвигающейся бури.       — …Он думает, что будет ужасным отцом, — сказал Чимин ровным голосом, положив руки на живот, как драматичная вдова из мыльной оперы.       Тэхён приготовился к худшему. — Ладно. Но, может, он имел в виду, символически…       — О нет, нет, нет, — сладко сказал Чимин, медленно вставая, как финальный босс. — Ему не нравится идея, что кто-то полагается на него? Это так интересно. Так смело. Так забавно, учитывая, что целый человек сейчас арендует мои органы, как Airbnb!       Чонгук поднял руки. — Не кричи на нас. Мы этого не говорили.       — О, я не злюсь, — сказал Чимин с ужасающей улыбкой, голос его стал опасно высоким. — Почему я должен злиться? Человек, который шептал стихи в мою матку, не любит детей. Какой забавный поворот!       Тэхён, застывший на полпути педикюра, сказал: — Хочешь, я принесу куклу вуду?       — Я хочу, чтобы ты узнал, кто его стилизовал для этого интервью, чтобы я мог послать им корзину с фруктами, в которую я засуну пчёл, — прошипел Чимин, схватив подушку и размахивая ею по дивану.       Джин захлопнул свой ноутбук. — Выключи это. Ты сходишь с ума.       Юнги всё ещё говорил на экране.       — Музыка — единственное наследие, которое мне нужно. Я женат на своей работе.       — Ты женат на моей матке, — мрачно пробормотал Чимин.       — Он заранее критикует нашего ребёнка в интервью! — воскликнул Чимин, швыряя подушку. — Он сказал, что дети ШУМНЫЕ. Знаешь что, Юнги? Этот будет плакать в си-миноре, только чтобы насолить тебе!       — Ладно, — Джин хлопнул в ладоши. — Вот чего мы не будем делать: преследовать его, впадать в депрессию или планировать месть. Что мы будем делать…       Чимин не ответил. Он просто указал на экран, где Юнги теперь улыбался, как будто он не взорвал эмоционально беременную омегу во всём Сеуле.       — Я собирался отправить ему УЗИ.       — Чимин, нет…       — Я собирался отправить ему сердцебиение, — сказал Чимин, драматично освещённый праведным гневом. — Я составил плейлист. У него была тема. Там были вибрации.       Тэхён осторожно протянул руку. — Дыши, малыш. Подумай о своём уходе за кожей. Подумай о своём коллагене.       — Надеюсь, мои растяжки будут означать «сожаление».       — Ты сияешь, — попытался Чонгук.       — Надеюсь, я сияю так сильно, что прожигаю дыры в его сетчатке.       — Он не заслуживает твоего сияния, — добавил Тэхён, обмахивая его веером. — Или твоего джема.       — Это МОЙ джем, — мрачно пробормотал Чимин.       Он съел ещё одну ложку джема, а затем драматично положил руку на живот.       — Этот ребёнок будет называть меня обоими родителями. Клянусь Богом.

•◍✧⁠*⁠。

      Первый пинок:       Было уже поздно.       В квартире было тихо, она была окутана мягким синим светом экрана телевизора. Шла романтическая комедия, в которой было слишком много признаний в любви и недостаточно логики.       Чонгук заснул вверх ногами на диване, потеряв один носок. Тэхён уткнулся лицом в пакет с попкорном и время от времени, набивая рот, стонал: — Любовь — это обман.       И Чимин?       Чимин дулся.       Дулся так, что драматично накрылся одеялом, включил плейлист под названием «Мужчины — Мусор (Кроме Моего Малыша)» и расставил на коленях тарелку с дольками мандарина, словно это был грустный букет цветов.       Он не пересматривал интервью Юнги.       Он посмотрел его только шесть раз.       Ладно, семь. Но он пропускал некоторые части.       В основном ту, где Юнги говорил, что дети липкие, шумные и мешают личной свободе.       Грубо.       Он фыркнул, подтягивая одеяло до подбородка, пока в качестве фоновой музыки играли титры романтической комедии. Его пальцы рассеянно прослеживали мягкий изгиб его живота, что стало привычкой, чем-то, что успокаивало его.       Затем, посреди вздоха, посреди надутых губ, посреди мыслей о том, чтобы отправить Юнги блестящую бомбу, это произошло.       Шевеление. Прямо под его ладонью. Как лопающиеся пузырьки. Или крошечные пальчики, стучащие изнутри.       Чимин моргнул. Замер. Уставился на свой живот, как будто тот только что прошептал спойлер.       Толчок.       Удар. Крошечный, маленький, вежливый, но дерзкий маленький удар.       — …О, — прошептал он, широко раскрыв глаза. — О боже мой.       Он сел прямо, чуть не швырнув миску с мандаринами через всю комнату, одеяло соскользнуло на пол.       Руки прижались к его животу. Задержал дыхание. Глаза широко раскрыты.       — ТЫ ПИНАЕШЬСЯ, — повторил он, на этот раз громче.       Впервые это показалось ему реальным.       Не просто тяга к еде, усталость и странные эмоциональные перепады.       Но кто-то был там.       Живой. Сильный. Дающий о себе знать.       Ребёнок снова толкнулся.       Чимин рассмеялся. Короткий, сдавленный звук, который казался слишком громким для его груди.       — О боже, ты такой драматичный, — прохрипел он. — Ты ждал, пока я буду в максимальной эмоциональной нестабильности, чтобы появиться на свет? Ты действительно мой ребёнок.       Он вытер щёку. — Ты уже маленький проказник. Я так тобой горжусь.       Тэхён поднял голову. — Что?       Чимин не ответил. Просто схватил его за запястье и прижал его руку к своему животу.       — Подожди… что… о. — Тэхён моргнул. — Подожди. Боже мой. Это был.?       — Ребёнок, — сказал Чимин, голос его дрогнул. — Ребёнок только что… толкнулся.       — ПЕРВОЕ ТОЛЧКИ РЕБЁНКА, — закричал Тэхён и тут же разрыдался.       — Что… кто толкается? — Чонгук проснулся от своего храпа, волосы торчали, как у одуванчика. — Я пропустил танец?       — Ребёнок только что шевельнулся, — повторил Чимин, как будто, перестав говорить об этом, он мог перестать верить в реальность происходящего.       Чонгук моргнул. Затем бросился на пол, вытянув руки, как малыш, просящий погладить собаку.       — Дай мне потрогать! Подвинься, хён… освободи место для крестного отца!       — Это даже не твой титул…       Но потом Чимин рассмеялся. Смех всем телом, тёплый и мокрый от недоверия, и притянул их обоих ближе.       Три головы. Один животик. Комната, полная затаённого ожидания.       И тогда…       Ещё один небольшой пинок. Прямо туда, где снова оказалась рука Чимина.       Как будто ребёнок говорил: Эй… я здесь.       Улыбка Чимина задрожала. Он не говорил ничего в течение нескольких секунд.       Просто смотрел на свой живот, как будто тот шептал ему какой-то секрет, совершенный и прекрасный.       И наконец...       — Привет, звёздочка, — прошептал он. — Я почувствовал тебя.       — О боже, — прошептал Чонгук. — Это как удар кулаком изнутри.       Тэхён сильно всхлипнул. — Этот малыш меня погубит.       Чонгук вытер глаза рукавом. — Мы должны купить им обувь. Немедленно.       — У них ещё нет ног…       — Эмоционально они есть.       Чимин вытер щёки, смеясь сквозь слёзы. — Они просто хотели поздороваться.       — Или подать жалобу, — торжественно сказал Тэхён. — На мандарины.       — Нет, — прошептал Чимин, улыбаясь своему животу. — Они услышали, как кто-то назвал их липкими и надоедливыми… и решили подраться.       — Первый ответ малыша, — с почтением прошептал Тэхён.       — Знаменитый, — кивнул Чонгук. — Родился мстительным.       Чимин снова всхлипнул, вытирая лицо. — Я собирался плакать из-за мандаринов. Но теперь я хочу запечатлеть этот момент.       И вот так…       Вся самота, спираль, ночные рыдания из-за липкого риса и эмоционального отчуждения…       Растворились на заднем плане.       Потому что впервые…       Самое маленькое сердце в мире только что ответило ему.       И этого было достаточно.       Даже если другой родитель не знал.       Даже если будущее было хаосом.       Даже если Юнги так и не услышал ничего.       Чимин снова прижал руку к животу.       — Ты драматичен, — прошептал он с любовью. — Ты мой.

•◍✧⁠*⁠。

      Перепады настроения:       Всё началось с кофе.       Вернее, с его отсутствия.       Чимин прибыл на съемочную площадку в 6:45 утра, с завитыми волосами, дымчатыми глазами, распущенными и стратегически уложенными прядями (спасибо, менеджер Джин), с наполовину выученным сценарием и слабым желанием только одного: холодного латте без кофеина с ванильным овсяным молоком, взбитыми сливками и ровно одной щепоткой корицы.       Что он получил?       Обычный латте. С молоком. Без ванили. Без овса. Взбитых сливок не было и в помине.       Он смотрел на него так, как будто оно лично оскорбило его предков.       Помощник нервно улыбнулся. — Извините, в кафе закончилось овсяное молоко…       — Что я должен с этим делать? — спросил Чимин высоким и дрожащим голосом. — Просто… что это? Шутка? Вызов? Проверка моей силы духа?       — Я… — бедный стажёр моргнул. — Это просто… кофе?       Неправильный ответ.       Тэхён, развалившийся неподалёку с поднятой ногой и в солнцезащитных очках в помещении, замер на полуглотке своего напитка.       — О нет, — прошептал он, прижимаясь к горшку с растением.       Чимин вернул кофе в руки стажёра со всей мягкой угрозой мафиозного босса, готового заплакать. — Возьми его обратно.       — Это просто напиток… — начал помощник.       — ЭТО НЕ ПРОСТО НАПИТОК, — резко ответил Чимин, голос его впечатляюще дрогнул. — Это было единственное, чего я хотел сегодня. ЕДИНСТВЕННОЕ. ЧТО.       Его подбородок задрожал.       Режиссёр по свету моргнул с другой стороны сцены. — Э-э… нам нужен перерыв?       Тэхён медленно написал Джину: Красная тревога. Код: кофеиновая катастрофа. Готовьтесь к эвакуации.       Чимин всхлипнул, вытирая уголки глаз подолом рубашки.       — Ты не понимаешь. Я спала всего три часа. Ребёнок в два часа ночи делал акробатические трюки в моей матке, я уронил последнюю витаминную таблетку в унитаз, мои туфли жмут, я скучаю по суши, в машине меня чуть не стошнило, потому что водитель надушился слишком сильно… И ТЕПЕРЬ У МЕНЯ НЕ ТОТ ЛАТТЕ.       Продюсер подошёл осторожно, как человек, пытающийся спасти котёнка с дерева.       — Чимин-сси, мы можем перенести вашу сцену…       — Я в порядке, — храбро сказал Чимин, сквозь слёзы. — Я профессионал.       — Вы плачете.       — Я ИГРАЮ, — настаивал Чимин, слёзы текли по его щекам.       — Вы даже ещё не вошли в образ.       — Я СОЗДАЮ МОТИВАЦИЮ, — завыл Чимин.       За кулисами Тэхён в панике звонил Джину по FaceTime, держа телефон низко, как будто он вёл репортаж из зоны боевых действий.       — Он падает, хён, — прошептал Тэхён. — Мы теряем его. Он плачет из-за кофе и угрожает создать профсоюз.       — Скажи ему, чтобы он дышал, — сказал Джин, уже находясь в пути. — И, ради бога, принеси ему палочку корицы и тёплый компресс.       Визажист кружился над ним с кисточкой для пудры. — Может, переделать ему подводку для глаз?       — Он и есть подводка для глаз, — торжественно сказал Тэхён. — Пусть он почувствует.       Чимин, сидящий в режиссёрском кресле со слезами, стекающими по его лицу, пробормотал: — У меня опухли лодыжки. У меня опухла душа. Я — опухшая трагедия.       Ассистент по костюмам нервно предложил ему мини-вентилятор.       Чимин взял его, как священный предмет, а затем тут же уронил и заплакал ещё сильнее.       — Предательство, — рыдал он. — Даже веер от меня отвернулся.       Десять минут спустя Джин ворвался, как военный командир, с кофе латте без кофеина с ванильным овсяным молоком, грелкой для рук с ароматом лаванды, двумя рисовыми крекерами и запасной утешительной толстовкой с надписью «Королева Драмы Высшего Уровня».       Чимин моргнул, подняв на него глаза с кресла, и взял напиток, как будто это было его спасение.       — Я всё ненавижу, — прошептал он.       — Я знаю, дорогой, — сказал Джин, присев на корточки, чтобы нежно покормить его рисовым крекером. — Но ты всё равно красивее всех здесь.       — Даже когда плачу?       — Особенно когда плачешь. А теперь попей своё чёртово овсяное молоко и давай поправим твою подводку.

•◍✧⁠*⁠。

      Фальшивый скандал:       — Давай разберёмся, — медленно сказал Чимин, держа пакет со льдом на опухших ногах, а толстовка растянулась на выпуклости, которая уже точно не была «просто вздутием». — Ты хочешь, чтобы я инсценировал отношения.       Джин даже не моргнул. — Верно.       — С айдолом.       — Мм-хм.       — Айдол с кубиками пресса. И фанатами, которые заколют меня акриловыми ногтями за то, что я дышу рядом с его тенью.       — Именно. Мгновенный пиар-эффект. Мы будем в тренде по всему миру, пока ты не допьёшь свои витамины для беременных.       Чимин застонал и натянул капюшон на лицо, как будто оплакивал свою последнюю мозговую клетку.       Чонгук, жуя сухие хлопья прямо из коробки, вступил в разговор: — Это всего лишь зрительный контакт и инстаграмные фото для привлечения внимания, хён.       — Если ты не публикуешь размытую чёрно-белую фотографию с балкона с подписью «🖤», ты вообще влюблён? — добавил Тэхён, листая развлекательный журнал и мудро кивая.       Джин пролистывал свой телефон, как будто составлял список целей. — Нам просто нужно отвлечь внимание. Что-то яркое и драматичное. Твои фанаты начинают шептаться.       — Шептаться о чём?       — Давай посмотрим, — Джин пересчитал на пальцах. — Ты отменил четыре интервью, пропустил крупную церемонию награждения, а твой последний наряд в аэропорту был настолько велик, что казалось, будто ты перевозишь контрабандой семью енотов.       — Это была модная одежда!       — В ней были карманы для твоих сожалений, — сказал Чонгук.       — Я ещё даже не показываю столько!       Джин бросил на него такой бесстрастный взгляд, что его можно было бы гладить утюгом. — Чимин. Дорогой. Я обнял тебя вчера, и твой живот опрокинул бутылку соевого соуса.       — Она стояла низко на столе…       — Она была на другом конце комнаты.       Тэхён фыркнул.       Чимин застонал и драматично упал на спину. — Ладно, хорошо. Кто этот бедняга, которого ты приносишь в жертву, чтобы спасти мою социальную репутацию?       Улыбка Джина стала прямо-таки демонической. — Хван Чихун.       Чимин так быстро сел, что чуть не вывихнул что-то. — ХВАН ЧИХУН?!       — Идеальная линия подбородка. Чистая биография. Шесть кубиков на животе. Три журнала признали его «Самым Обнимабельным».       — Он также однажды случайно поцеловал кактус в прямом эфире, — добавил Тэхён.       — Ни за что, — резко ответил Чимин.       — Уже договорились, — спокойно ответил Джин.       — ЧТО…       — Он считает тебя сексуальным, — добавил Тэхён, желая помочь. — Кроме того, его менеджер говорит, что ему всё равно придётся устроить фальшивый скандал.       Чонгук кивнул. — Бинго индустрии. Каждому по одному.       — Я даже не разговаривал с ним после церемонии награждения SBS!       — Тем лучше, — улыбнулся Джин. — Никакого багажа. Только химия, подходящие наряды и запутанные подписи. Люди будут так сосредоточены на ваших отношениях, что даже не заметят, что ты сияешь, как реклама средств для беременных.       Чимин издал звук, похожий на звук усталого чайника.       И вот так, три дня спустя, интернет взорвался:       📸 [Эксклюзив Dispatch!]       Пак Чимин и Хван Чихун замечены выходящими из одного ресторана в Каннам.       Станут ли эти двое следующей влиятельной парой?       Начался хаос.       Хэштеги стали трендом. Разразилась война фанатов. Twitter взорвался. TikTok превратился в минное поле драматичных монтажей и нитей «доказательств».       Чимин опубликовал одну фотографию:       Его рука, держащая чашку кофе. Видны два кольца. Незаметно. Раздражающе.       Подпись:       ☕️: вкуснее, когда украдено.       Интернет взорвался.       Между тем, реальность была такова:       Он сидел в спортивном костюме, ел жареный рис с кимчи в постели, подняв опухшие ноги на подушку для беременных, пока Чонгук натирал ему икры лосьоном, а Тэхён пытался удалить Чихуна из фона группового фото в Photoshop.       — Мне нужно опубликовать фото с поцелуем? — спросил Чимин с набитым ртом жареного риса с кимчи.       — Только если хочешь выиграть премию MAMA за лучший вымышленный роман, — ответил Джин из кухни, помешивая суп и проверяя свою таблицу с идеями для фальшивых пар.       — Джихун написал: Это весело, лол :), — пробормотал Чимин, глядя на свой телефон.       Тэхён наклонился. — Что ты ответил?       Чимин отправил вежливый смайлик, а затем сразу же спрятал телефон под одеяло, как будто тот лично его предал. Он наклонился и прошептал своему животу:       — Не волнуйся, малыш. Ты — единственный секрет, который мне важен.       Бац.       Ребёнок пнул.       Как раз вовремя.       Чимин моргнул. — О боже. Ты в курсе.       Тэхён ахнул. — Первый мелкий союз ребёнка!       Чонгук улыбнулся. — Я запишу это в книгу ребёнка.       Чимин улыбнулся своему животу.       — Мир может думать, что хочет, — пробормотал он. — Я знаю правду. Ты — мой главный герой.

•

      Юнги был в Индонезии.       Накануне вечером он только что закончил концерт, все билеты на который были распроданы. У него болело горло, ноги, и сегодня, к счастью, был день отдыха. Он всё тщательно спланировал: острая лапша, плотные шторы и двеннадцать часов подряд без общения с людьми.       Но потом он совершил Ошибку.       Ожидая обслуживание номера, он взял свой телефон — его одноразовый телефон. Тот, который он использовал под вымышленным именем и о котором никто в его компании не знал. Потому что официально его компания запретила ему пользоваться социальными сетями «для сохранения эмоционального здоровья и защиты бренда».       Неофициально? Он был любопытен.       Именно поэтому он открыл Twitter.       И сразу же пожалел об этом.       #JIMINxJIHOON       #MINHOON       #SoulmatesOrWhat       ТОП-3. Жирный шрифт. Блестящие смайлики. Фан-редакции с грустными инди-песнями. Эмоциональный терроризм.       Юнги моргнул. Затем щёлкнул.       Фото #1: Чимин садится в машину.       Фото #2: Чихун открывает дверь, как джентльмен.       Фото #3: Размытое отражение в окне машины. Их лица близко. Слишком близко.       Подпись?       От сцены SBS до улиц Сеула. Любовь расцветает весной 💐       Юнги выдохнул.       То есть — он издал звук. Задушенный выдох, в котором было больше внутреннего крика, чем реального воздуха.       Он закрыл страницу.       Снова открыл.       Прокрутил.       Чем дальше он прокручивал, тем больше это становилось глупее.       Уже появились фан-арты.       Чимин в венке из цветов.       Чихун без рубашке по неизвестной причине.       Люди подписывали это «нежный альфа, хаотичный омега», как будто они были в 27-главном Wattpad AU с трагическим эпилогом.       Юнги тупо смотрел на экран, как будто он только что сообщил ему, что его микстейп провалился.       — Ладно, — пробормотал он, бросая телефон на кровать, как будто тот его обожг. — Что за чёрт…       Он откинулся на спинку стула. Отпил кофе. Нахмурился, как будто это была кардиотренировка.       Он был в порядке.       Совершенно в порядке.       За исключением того, что это был Чимин, тот самый Чимин, который однажды сказал: «Это было единственный раз» и «Я не хотел ничего большего».       Тот самый Чимин, который исчез, как будто той ночи и не было, как будто Юнги не потратил целую неделю, пытаясь набраться смелости, чтобы пригласить его на свидание.       Теперь тот самый Чимин, по всей видимости, встречался с чёртовым Хван Чихуном, человеческим протеиновым батончиком с шестью кубиками пресса, контрактом на рекламу средств по уходу за кожей и фанатской базой, которая готова была убить за его пресс.       Юнги сжал челюсти.       — Хорошо для него, — пробормотал он.       Хорошо для него в том смысле, что он желал Чихуну лёгкого пищевого отравления.       Он снова взял телефон, Ошибка #2, и нажал на пост на фан-странице.       Последнее обновление Чимина в Instagram?       Чашка кофе.       Два кольца.       Юнги прищурился.       Затем появилось сравнение фанатов:       Чимин в толстовке с капюшоном. Чихун без рубашки.       Противоположности притягиваются 😍💘, — написал кто-то.              — Надень чёртову рубашку, — прошипел Юнги.       Он закрыл приложение так агрессивно, что оно чуть не заплакало.       Самое худшее?       Его первая мысль была не это правда?       А что у него есть, чего нет у меня?       И он ненавидел это.       Ненавидел то, что какая-то глупая, болезненная часть его всё ещё помнила, как Чимин задыхался в их поцелуе, как будто воздух между ними был священным. Как его пальцы впивались в волосы Юнги, как будто боялись отпустить.       Как он исчез на следующее утро, оставив после себя только тишину, которая длилась месяцами.       Юнги сжал челюсть.       Он выключил телефон. Бросил его экраном вниз.       — Сосредоточься, — пробормотал он.       У него были дела.       Новая музыка, которую нужно было закончить.       Тур, который нужно было пережить.       Репутация, которую нужно было поддерживать.       Но под всем этим, под хмурым взглядом, сарказмом, спокойствием, одна тихая мысль сильно поразила его.       Он выглядит по-другому.       Счастливее.       Щёки полнее. Лицо немного мягче. Не просто любимый, а сияющий.       И вдруг «хорошо» показалось недостаточным.       Даже близко не достаточно.

•◍✧⁠*⁠。

      Фальшивое свидание и музыка Аппы:       Ресторан в Итэвоне был дорогим.       Таким дорогим, где даже вода стоит денег, а официанты берут дополнительную плату, если слишком широко улыбаются.       Что было бы нормально, если бы Чимин не потел в слишком узком пиджаке на три размера больше и не притворялся, что смеётся над шуткой, которую только что рассказал Чихун про протеиновый порошок.       —… и тогда мой тренер сказал, что я должен меньше тренироваться, ты можешь в это поверить? — говорил Чихун, потягивая зеленый сок, как будто это была жидкая личность.       Чимин моргнул, а затем улыбнулся.       — Сумасшествие.       Чихун просиял. — Правда?       На другой стороне стола Джин написал:       ВЫГЛЯДИТ, БУДТО ТЫ ХОЧЕШЬ ЕГО ЛИЗНУТЬ. ЭТО ПРОСТО УБИЙСТВЕННО В ИНТЕРНЕТЕ.       #MinHoon всё ещё на втором месте в трендах. Установи зрительный контакт. ПОКАЖИ ЭМОЦИИ.       Чимин принудительно принял мечтательный вид.       Что выглядело скорее как лёгкий запор.       — Извини, — сказал Чихун, наклонившись, — это из-за света в твоих глазах?       — Нет, — сладко ответил Чимин. — Просто отчаяние.       — Прости?       — Ничего!       Фотографы притаились на другой стороне улицы. Время от времени вспыхивали фотовспышки.       А внутри тела Чимина?       Его малыш только что сделал сальто и приземлился прямо на мочевой пузырь.       — Ты не против, если мы… э-э… сделаем перерыв? — спросил он, вежливо приложив руку к животу.       Чихун выглядел обеспокоенным. — Ты в порядке? Ты как-то побледнел.       Чимин улыбнулся с изяществом заложника. — Я просто сияю.       Он встал, игнорируя то, что его колени хрустели, как в доме с привидениями. Джин незаметно заслонил фотографов, пока Чимин с достоинством ковылял в туалет, как пингвин, выполняющий миссию.       Тэхён ждал внутри, замаскированный под солнцезащитными очками и держа в руках запасные туфли Чимина.       — Ты выглядишь, как будто умираешь, — сказал он весело.       — Я ношу в себе секрет размером с арбуз и притворяюсь, что флиртую с разумным членом спортзала, — прошипел Чимин, меняя обувь и снимая пиджак. — Моя спина поёт припев грустного саундтрека.       — Ты молодец, милый, — сказал Тэхён, приклеивая охлаждающий пластырь к его шее. — Фанаты думают, что ты влюблён.       Чимин посмотрел на него с презрением. — Я влюблён — в свою грелку и углеводы.       — Ещё немного. Фанаты просто помешаны на этом.       Вернувшись к столу, Чихун замахал руками, как золотистый ретривер в человеческом обличье.       — Сделаем селфи для Инстаграма? — прощебетал он, уже доставая свой телефон.       Чимин улыбнулся сквозь зубы. — Конечно. Давай подарим им романтику.       Он наклонился, позволил Чихону сделать всё это с мягким прикосновением к щеке и прошептал:       — Если твои фанаты начнут приставать ко мне, я выложу в 4K видео, как ты падаешь с беговой дорожки.       Чихун засмеялся, ничего не подозревая. Ты такой смешной.       Джин снова написал:       ОПУБЛИКУЙ ЭТО. Идея подписи: Весна слаще в компании 💕       И Чимин опубликовал это.       И сразу же перевернул телефон, чтобы не видеть хаос, который последовал за этим.

•

      Позже тем же вечером, свернувшись калачиком на диване, с ногами, поднятыми на подушку для беременных, Тэхён натирал лосьоном его живот, а Чонгук кормил его виноградом, словно римского императора в кризисной ситуации.       — Он коснулся моей щеки, — простонал Чимин. — Моей настоящей щеки. Большим пальцем.       — Это работает, — сказал Тэхён, читая комментарии. — Фанаты полностью отвлечены. Никто даже не смотрит больше на твой живот.             — Хорошо, — пробормотал Чимин. — Потому что следующим постом этого живота будет судебный запрет.       Ребёнок пнул.       Один раз.       Сильно.       — Я знаю, — прошептал Чимин, прижимая его к себе. — Мы всех обманули, звёздочка.       Ребёнок снова пнул, как по команде.       Чимин ухмыльнулся. — Давай обманем всю страну.

•

      Но в ту ночь у малыша были другие планы.       Было уже далеко за полночь. У Чимина утром была съёмка, его ноги были опухшими, а Маленькая Звёздочка решила, что пришло время для их сольного танцевального дебюта.       Удары были безжалостными, как будто в его матке оттачивал свои навыки степ-танцор, исполняющий «Лебединое озеро».       Он пробовал всё. Медленную ходьбу, поглаживание живота, тихие колыбельные, отчаянные переговоры, тёплое молоко, угрозы.       Пока он не сел, вздохнул и спросил себя, что всегда помогало ему заснуть в такие ночи, когда мир казался тяжёлым и слишком громким.       Ответ был незамедлительным.       Музыка Юнги.       Он колебался.       Он не слушал её с тех пор, как получил то холодное сообщение. С того дня, когда его сердце разбилось. Но сейчас? Он был в отчаянии.       Тогда Чимин вздохнул и пробормотал: — Хорошо. Ты хочешь хаоса?       Итак, он разблокировал свой телефон, открыл скрытый плейлист с надписью «НЕ ВКЛЮЧАТЬ» и нажал случайный выбор.       Первый трек был одним из фирменных гимнов Юнги с тяжёлым басом, быстрым, гладким, беззастенчиво дерзким. Такой ритм, который раньше заставлял сердце Чимина замирать.       Ребёнок? Мгновенно превратился в крошечного, агрессивно ритмичного клубного танцора.       Удар. Толчок. Покачивание.       Хореография всего тела.       Как будто под рёбрами Чимина был подпольный клуб.       — Ладно, ладно, — Чимин усмехнулся, поглаживая живот. — Тебе нравится танцевать, да?       Ещё один пинок. Ещё как нравится.       Затем он поставил более мягкую песню. Демо-версия с голосом Юнги, наложенным на ленивый ритм, едва слышным шёпотом.       Ребёнок почти мгновенно успокоился. Как будто узнал голос. Как будто слушал.       Чимин не стал слишком задумываться над этим.       Не зацикливался на иронии того, что единственное, что успокаивало его ребёнка — единственного человека, которого он любил больше всего — был тот же человек, который даже не имел возможности узнать о его существовании.       Чимин тихо вздохнул. — Конечно, тебе нравится его голос.             Он укутался в одеяло, одной рукой защищая свой живот, и прошептал, почти засыпая: — Ты действительно ребёнок своего отца, да?       Ребёнок толкнулся, теперь уже мягче. Как будто подтолкнул. Маленькое. Я знаю.       И Чимин, наконец, позволил себе заснуть, укутанный колыбельными, старыми сожалениями и ритмом голоса, по которому, как он клялся, не скучал.       Но, возможно, скучал.       Совсем немножко.

•

      А потом наступил день, когда всё пошло к чёрту.       Шли съёмки на площадке. Долгий день. Яркие огни. Чимин только что вышел из гримерки, лицо сияло, терпение иссякло, когда кто-то из звукорежиссёров включил плейлист. Наверное, просто хотел создать атмосферу. К сожалению… они выбрали насилие.       Из динамиков зазвучала знакомая басовая партия.       Гладкий бит. Грязные тексты. Этот неповторимый хриплый голос Юнги.       Чимин замер.       И ребёнок тоже, прежде чем начать очередной концертный тур всем телом.       Бам. Бам. Бам.       Ребёнок начал пинаться, как будто пытался пробиться наружу.       Чимин немного согнулся, приложив руку к боку, и заморгал от давления.       — Чимин? — спросил Джин, обеспокоенный. — Ты в порядке?       — Я… да. — Чимин поморщился. — Ребёнок только что превратился в танцора.       И Чимин, раздражённый, опухший, получающий удары изнутри и внезапно вспомнивший об одном альфе, который называл детей раздражающими, злобно улыбнулся и сказал:       — Можно это изменить? Я слушаю только классику. А не… шум.       Было ли это мелочно?       Да.       Было ли это приятно?       Тоже да.       За исключением того, что… кто-то снимал это на камеру.       Конечно же, снимал.       Потому что у вселенной было чувство юмора и жажда мести.       К обеду клип набрал более двух миллионов просмотров и стал трендовым хэштегом.

•◍✧⁠*⁠。

      На этот раз Юнги даже не был в Твиттере.       С момента инцидента с Чихуном. С момента появления проклятых фотографий Dispatch, редактированных фанатами, и того глупого поста с кольцом и подписью: «Вкуснее, когда украдено».       Он был в Нью-Йорке.       После концерта. В капюшоне. Микшировал новый трек в номере отеля. Занимался своими эмоциональными травмами. Вся его личность в данный момент состояла из 82% кофеина и 18% сарказма.       Пока Хосок не ворвался в комнату и не сунул ему в лицо телефон.       — Хён. Ты это видел? Какой-то актёр раскритиковал твою музыку. Это стало вирусным.       Юнги нахмурился. Приблизил экран.       Вот он.       Пак Чимин.       Улыбается. Легко. Жестоко.       — Я слушаю только классику. А не… шум.       На заднем плане слышен смех.       Чимин выглядит расслабленным. Очаровательным. Как будто музыка Юнги даже не стоит того, чтобы её не любить. Просто фоновый шум.       Юнги уставился на экран.       Что-то в его груди треснуло.       Потому что он вспомнил ту ночь.       Ту единственную ночь.       Вспомнил, как Чимин лежал на его груди, бормоча: «Твоя музыка заставляет меня чувствовать, будто я истекаю звёздами».       А теперь?       Теперь это просто… шум?       Юнги отложил телефон.       Не говорил ничего целую минуту.       Затем: — …К чёрту его.       — Хён… — начал Хосок.       — Нет, я серьёзно. — Голос Юнги был низким. Холодным. — Пусть у него будут его струнные квартеты и парни. Мне всё равно.       — Тебе не всё равно.       — Мне не всё равно. — Юнги снова надел наушники. Увеличил громкость, как будто пытался утонуть в басах. — Актёры, — пробормотал он, как будто это всё объясняло.       Но позже тем же вечером, когда никто не смотрел, он открыл пустой файл.       И переписал куплет.       Он не был гневным.       Он был разбитым.

•

      И вот так начался публичный конфликт:       Чимин: «Я слушаю только классику. А не… шум».       Юнги: выпускает дисс-трек под названием «Жалоба на Шум».       Фанаты: 🍿💥🔥       СМИ сошли с ума.       Фандомы объявили войну.       Мем-аккаунты процветали.       А Чимин?       Чимин сидел в своём халате для беременных, подняв ноги, и пролистывал хаос на своём телефоне.       Он моргнул, глядя на свой телефон.       Пролистал мемы.       Остановился на гифке, где Юнги драматично снимает наушники.       Он обнял свой живот и пробормотал: — Он напишет целый EP обо мне, да?       Ребёнок пнул.       Один раз.       Сильно.       — Да, — прошептал Чимин. — Ты прав. Мы заслуживаем роялти.       Затем он угрожающе посмотрел на свой очень активный живот, с выражением предательства человека, обиженного собственным ребёнком.       — И ещё, — прошипел он, — перестань пинаться под его музыку, маленький предатель.       Ребёнок снова пнул.       Сильнее.       Как будто он знал.       Как будто он танцевал.       Как будто он уже заказал делюкс-версию альбома Юнги на трех платформах.       Чимин прищурился, глядя на свой живот.       — На чьей ты стороне?       Тишина.       Затем ещё один маленький пинок. Мягкий. Вызывающий.       Чимин застонал и откинулся назад.       — Предатели. Все вы.       Тэхён заглянул в комнату, держа в руках безалкогольный коктейль. — Плод снова тебя предал?       — Да, — проворчал Чимин. — Мой ребёнок чувствует ритм, но не знает, что такое лояльность.       — Ты же связался с музыкальным гением.       — Заткнись и дай мне мой коктейль.       Ребёнок снова пнул, резко и сильно.       И тогда Чимин понял:       Дисс-война началась.       И он воспитывал самого большого фаната врага.

•◍✧⁠*⁠。

      Фотосессия с беременным животом:       Чимин никогда не планировал делать фотосессию для беременных.       Его жизнь и так была хаосом: мешковатые толстовки, маскировки, прикрытие в виде Парня, пристрастия и ребёнок, растущий внутри него, как мягкая маленькая звёздочка со своим мнением.       Но потом Тэхён сказал: — Ты пожалеешь, если не сделаешь.       А Чонгук, с пугающим блеском в глазах, добавил: — Мы это сделаем. На уровне Vogue. Кинематографично. Легендарно. Я уже заказал машину для тумана.       И вот они здесь.       В арендованной частной студии с зашторенными окнами, с фотографом, который подписал четырёхстраничное соглашение о неразглашении, и с достаточным количеством цветочных композиций, чтобы лично оскорбить сезон аллергии.       Чимин смотрел на своё отражение в зеркале в полный рост.       Он был босиком. Одет в прозрачную ткань. Живот круглый и сияющий. Корона из белых лепестков сидела на его волосах, как будто он собирался благословить урожай и проклясть королевство.       — Это безумие, — пробормотал он.       Тэхён напевал, поправляя ткань на плече Чимина. — Это культово.       — Это слишком.       — Это искусство, — поправил Чонгук, присев на пол с отражателем и тремя вентиляторами на зажимах.       — Я выгляжу как беременная статуя, которая исполняет желания и, вероятно, съедает недостойных.       — Именно, — улыбнулся Тэ. — У статуй не бывает растяжек, а у тебя есть. И от этого ты ещё сексуальнее.       — Клянусь Богом, если что-нибудь из этого просочится…       — Это не произойдёт, — серьёзно сказал Чонгук. — Частный фотограф. Соглашения о неразглашении. Резервные соглашения о неразглашении. Исходные файлы будут заперты на USB-накопителе в рисоварке Джин-хёна.       — Пожалуйста, не клади фотографии моего ребёнка в кухонную технику.       — Нашего ребёнка, — поправил Тэхён. — Иерархия крестных отцов, помнишь? Я выше Чонгука в праве вето на имя ребёнка.       — Ты не назовешь моего ребёнка Гуччи Тандер, Тэ.       — Ты ограничиваешь его потенциал.       — Давайте сосредоточимся, — вздохнул Чимин, краснея, когда фотограф снова настроил освещение. — Я чувствую, как мои лодыжки опухают на глазах.       — Хорошо, хорошо. — Тэхён отступил назад и хлопнул в ладоши. — Давайте начнём съёмку. Поза номер Один: Неземное сияние. Ты — богиня Луны. Твой ребёнок сделан из звёздной пыли и дерзости.       Чимин вышел на светлую площадку, затаив дыхание.       Освещение было тёплым. Мягким. Золотистые оттенки ореола целовали каждую изгиб, как колыбельная. Ткань как раз правильно ловила ветер. Камера щёлкнула. Раз. Дважды.       Чонгук настроил кольцевой свет, глаза его блестели от слёз. — Ты самое красивое существо, которое я когда-либо видел.       — Перестань плакать, Кук.       — Я НЕ МОГУ. ТЫ СИЯЕШЬ.       — Это пот.       — Это божественность.       Чимин закатил глаза, но всё равно повернулся к камере. Одной рукой он обхватил живот. Другой откинул прядь волос, которые теперь стали длиннее и обрамляли его лицо, как лунный свет.       Щелчок.       Щелчок.       Камера щёлкнула.       За ней фотограф издала благоговейный звук, как будто она была свидетелем небесного рождения.       — Хорошо, теперь, — сказал Тэхён. — Давайте сделаем силуэт. Драматическое освещение. Кожа и душа. Сними халат с одного плеча. Пусть они увидят силу.       — Мы принесли шёлковую мантию.       — Я тебя ненавижу.       — Ты меня любишь.       Двадцать минут спустя Чимин стоял в контровом свете, его обнажённые плечи блестели, мантия сползла с одного плеча, руки мягко обхватили его округлившийся живот — форма, которая больше не казалась странной. Она казалась… правильной. Как секрет, с которым он примирился.       — Ты похож на поэму, — прошептал Чонгук из-за объектива.       — Поэма с толстыми лодыжками, — пробормотал он.       — Шедевр с культовыми лодыжками, — поправил Чонгук.       Джин появился со смузи. — Как дела у нашего айдола плодородия?       — Всё кончено, — пробормотал Чимин, потягивая напиток.       — Ещё нет, — сказал Тэ. — Последний вид: чёрный водолазный свитер, золотая корона. Ты королевская особа. Беременная. Сильная.       Чимин уставился на него. — Ты превращаешь мой плод в монархию?       — Да, — сказал Тэхён. — И вы оба великолепны.       И Чимин снова принял позу.       Корона наклонилась. Глаза стали острыми. Живот гордо выпячивался.

•

      И когда прозвучал последний щелчок затвора, фотограф опустил камеру и сказал: — Я никогда не видел человека, который выглядел бы таким мягким и сильным одновременно.       Чимин моргнул ей в ответ.       Затем посмотрел вниз — на изгиб своего тела, на жизнь внутри него.       На животик, который когда-то казался секретом, а теперь сиял, как будто всегда принадлежал ему.       И тихо прошептал: — Я тоже.       Одна рука под животом. Одна рука на сердце. Голова наклонена к свету.       Щелчок.       Фотография была потрясающей.       Никто её никогда не увидит.       Кроме них троих.       И однажды…       маленькая звёздочка, которая сделала всё это стоящим.       (И, может быть, может быть, если он когда-нибудь почувствует себя достаточно щедрым… Юнги. Но только после того, как заставит его сначала умолять.)       — Хорошо, — всхлипнул Тэхён, — Теперь давайте сделаем одну, где мы все целуем твой живот.       Чимин вздохнул. — Хорошо. Но если кто-нибудь запачкает мой живот помадой, я вычеркну тебя из завещания.

•◍✧⁠*⁠。

      Расставание и обучение за границей:       К тому времени, когда Чимин подошёл к последнему месяцу, у него было всё опухшее.       Его лодыжки. Его пальцы. Его терпение.       Он начал тихо угрожать незнакомцам. Чонгук застал его, когда тот злобно смотрел на голубя, который слишком самоуверенно шёл по улице.       Тэхён взглянул на его ковыляющую фигуру и заявил: — Пришло время.       Чимин, подпёртый пятью подушками и потягивающий сок из огурцов через соломинку, моргнул — его живот выглядывал из-под слишком маленькой футболки с надписью «cutie with a booty» («милашка с попкой»). — Время для чего?       Тэхён вытащил карточку с надписью «Операция: Расстанься со своим фальшивым парнем и исчезни».       — Пора инсценировать твой трагический разрыв с Чихуном и исчезнуть, как таинственный, сияющий, беременный призрак.       Чимин застонал. — А я не могу просто… тихо исчезнуть?       — Нет, — сказал Чонгук, уже подбирая трагическую скрипичную музыку на Spotify. — Это должно быть кинематографично. Глобально. Разрушительно. Мы дадим им сказку… а потом отнимем её.       — Вам всем нужна терапия.       — Нам нужно защитить твой живот от Dispatch, — поправил Тэхён.       Итак, они инсценировали это.       Бар на крыше. Каннам. Восемь вечера.       Дождевая машина? Есть.       Задний свет? Есть.       Чихун? В водолазке и с трагическим выражением лица, как золотистый ретривер, которого бросили через SMS.       Чимин? В длинном пальто, шарфе и солнцезащитных очках — ночью. Вдобавок? Всегда.       Тэхён точно расположил их. — Хорошо, Чихун, наклонись, как будто ты умоляешь о последнем шансе. Чимин, отстранись, как будто ты эмоционально зажатый.       Камера щёлкнула.       Чонгук опрыскал Чихуна из пульверизатора для дополнительной трагичности.       Одна размытая фотография в стиле папарацци, опубликованная с анонимного аккаунта, и интернет взорвался.       #MinHoon РАЗРЫВ 💔       Чимина видели, как он в слезах покидал бар на крыше. Чихун выглядит опустошённым. Источники говорят, что это было обоюдное решение.       Иногда солнце и луна просто не могут делить небо 😭       Я знал, что это не продлится долго. Подводка для глаз Чимина была слишком эффектной.       Затем появился пресс-релиз:       ПАК ЧИМИН ВЗЯЛ ПЕРЕРЫВ В РАБОТЕ.       После недавнего разрыва актёр отправится на «обучение за границей», чтобы сосредоточиться на саморазвитии и творческом росте.       Местонахождение не разглашается в целях конфиденциальности.       Он благодарит поклонников за поддержку и обещает вернуться ещё сильнее.       Перевод?       Мы прячем его в квартире, полной ванночек для ног и клубничного джема, пока этот малыш не выйдет из его тела и не поступит в колледж.       В течение часа:       #WeLoveYouJimin       #MinHoonNoMore       #StayStrongJimin       Все в тренде.       Телефон Джина взорвался. Поклонники рыдали. Dispatch плакал кровью. Конспирологические аккаунты предположили, что Чихун изменил с инструктором по пилатесу по имени Соджин. Другие утверждали, что Чимин был замечен в слезах в плаще, садящимся на рейс в Вену.

•

      Тем временем, дома…       Чимин лежал на диване, одна нога в ведре со льдом, а другую массировал Чонгук, завернутый в халат для беременных с надписью «Ребёнок на Борту, Драма в Процессе».       — Обучение за границей, да? — пробормотал он, потягивая безалкогольный коктейль.       — Ты прячешься, — ответил Тэхён, взбивая подушки.       — Ты готовишься к родам, — добавил Чонгук.       — Ты эмоционально в Милане, — пояснил Джин. — Если кто спросит, ты лечишься, бегая по мощеным улицам в льняных штанах.       — Я даже в туалет не могу бежать, — пробормотал Чимин. — И почему я должен быть тем, кто разбивает сердца?       — Потому что ты красивее, — без колебаний ответил Чонгук.       — Чёрт возьми, верно.

•

      Тем временем, Чихун слишком хорошо играл свою роль.       Он опубликовал чёрно-белую фотографию скамейки с подписью:       Где-то мы сидели. Где-то мы смеялись. Где-то мы расстались.       Чимин чуть не подавился своим безалкогольным коктейлем: — Он что, теперь стихи пишет?       — Он процветает, — подтвердил Тэхён. — Ты так жестоко его бросил, что он раскрыл свою внутреннюю Tumblr-девушку.       — Так вот каково это… быть со-родителем театралов? — спросил Чонгук, входя с подносом с закусками.       Чимин не ответил, он был слишком занят, отправляя Чихуну сообщение «удачи в твоём следующем скандале 😚» и смеясь как злодей в халате.

•

      И вот так, исчезновение прошло Успешно.       Никто не задавал вопросов об отсутствии Чимина.       Никто не задавался вопросом, куда он делся.       Они просто сделали монтаж о расставании МинХун, романтизировали скамейки и оставили его в покое.       А это было именно то, что ему было нужно.       Потому что в той тёплой, наполненной увлажнителем квартире, окружённый витаминами для беременных, доставками супа и тремя опасно преданными идиотами, Чимин посмотрел на свой живот, улыбнулся и прошептал:       — Поздравляю, звезда. Мы снова обманули нацию.       Ребёнок толкнулся, вероятно, в знак одобрения.       Или, может быть, потому, что пост Чихуна на скамейке действительно был слишком.       — Ладно, — сказал Тэхён, сидя на полу со скрещенными ногами, — так что теперь, когда весь мир думает, что ты грустишь и находишься за границей…       Чимин поднял глаза. — …Мы ждём мою звезду.       Ребёнок снова пнул.       Драматично.       Как будто говоря: — Чёрт возьми, верно.       И вот так операция «Исчезновение» прошла успешно, и Пак Чимин «уехал в Европу», ни разу не покинув своего дивана.

•◍✧⁠*⁠。

      Прибытие звезды с неба:       Это произошло на рассвете.       Конечно же.       Потому что в беременности Чимина не было ничего предсказуемого, удобного или своевременного. Конечно же, схватки начались в 3:12 утра, когда полная луна висела на небе, глупая и самодовольная.       Чимин проснулся, потому что ему приснился очень яркий сон о рамёне.       А именно: он тонул в рамёне.       А именно: он тонул в рамёне, а Тэхён осуждал его за то, что он ест углеводы.       Он сонно моргнул, глядя в потолок, пошевелился под тяжёлым одеялом…       И замер.       Что-то сдвинулось. Низко. Тяжело и давяще.       Он протянул руку и шлёпнул Тэхёна по ноге.       Тэхён сел, выпрямившись, как дикий зверь. — КТО УМЕР?       — Твой крестник пытается сбежать, — прошипел Чимин, уже сбрасывая с себя одеяло.       Тэ моргнул. — Подожди. Подожди… СЕЙЧАС?       — Думаю, да? Не знаю! Погугли! — закричал Чимин, наполовину вставая, наполовину падая.       Чонгук распахнул дверь, широко раскрыв глаза. — Я ПОЧУВСТВОВАЛ БЕСПОКОЙСТВО В УТРОБЕ.       И тогда начался хаос.       — Я вскиплю воду! — крикнул Тэхён.       — Это не 1800-е! — крикнул Чонгук, спотыкаясь о собственный ботинок. — Ты же не печёшь ребёнка!       — Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ…       — Позвони Джин-хёну! — задыхаясь, крикнул Чимин. — Скажи ему, чтобы он принёс сумку!       — Сумку для больницы? — спросил Чонгук, всё ещё гуглив о схватках. — Или сумку с закусками на случай чрезвычайной ситуации?       — И то, и другое!       Начался хаос.

•

      В лифте Чимин прижался к Тэхёну, который драматично обмахивал его листовкой с рекламой пиццы.       Чонгук нёс спортивную сумку и ограниченную серию подушки для беременных Чимина, как будто это были королевские драгоценности.       — Я хочу инвалидное кресло, — простонал Чимин.       — Ты же говорил, что они уродливые, — мягко напомнил Тэхён.       — Я передумал. Я эволюционировал. Я хочу УРОДЛИВОЕ КРЕСЛО.

•

      В больнице были только флуоресцентные лампы и скрипучие полы.       — Мне нужна комната, халат и кто-нибудь, кто усыпит меня до 2025 года, — резко сказал Чимин, цепляясь за стойку регистрации.       — Это ваша первая беременность? — мило спросила медсестра.       — Нет, вторая. Первая в бардачке.       Тэхён заполнял формы, а Чонгук начал прямую трансляцию… для Джина.       — Обновление: схватки настоящие, Чимин-хён угрожает жизни, и я думаю, что сейчас потеряю сознание.       Наконец, Чимину привезли кресло-каталку, теперь он гордо владел уродливым креслом и переоделся в скучную больничную пижаму.       — Я выгляжу сексуально? — спросил он, стиснув зубы.       — Как богиня в салфетке, — ответил Тэхён.

•

      Через несколько часов в больничной палате было мягкое и приглушённое освещение. Шторы были задёрнуты. Аппараты пищали в такт боли Чимина.       Он ругался на всё подряд. На медсестёр. На кровать. На гравитацию. На само понятие времени.       — Я больше никогда не буду заниматься сексом, — задыхаясь, пробормотал Чимин.       — Ты не занимался им уже несколько месяцев… — начал Чонгук.       — Я УБЬЮ ТЕБЯ.       Вернулась медсестра. — Вы хорошо справляетесь. Хотите кусочки льда?       — Я хочу эпидуральную анестезию, машину времени и человека, который сделал это со мной, чтобы я мог ударить его коленом в горло.       — Хён, дыши, — подсказывал Чонгук, держа его за руку.       — Я ДЫШУ, ТЫ, ГРЕМЛИН С БИЦЕПАМИ.       Тэхён сжимал антистрессовый мяч, как будто тот был ему должен деньги.       — Я передумал, — задыхаясь, проговорил он. — Уберите это. Или верните. Мне всё равно.       Чонгук держал одну ногу и рыдал. — Ты молодец.       Джин ворвался с пакетом закусок и шестью экземплярами соглашения о неразглашении для персонала больницы.       — Где плейлист? — спросил Чимин.       Тэхён нажал на кнопку «воспроизведение» на динамике.       Это была самая мягкая композиция Юнги. lo-fi. Та, которая всегда успокаивала ребёнка.       В тот момент, когда зазвучал бас?       Ребёнок пнул. Сильно.       — Не сейчас, — простонал Чимин. — Ты не можешь сбивать ритм и мою шейку матки.       Он сгорбился, тело дрожало, пот выступил на висках.       — Я не могу… — прошептал он. — Я не могу этого сделать. Я не могу…       — Ты делаешь это, — сказал Тэхён тихим, твёрдым голосом. — Ты делаешь это, Чимин-а.       Ещё одна схватка.       Белая… горячая боль.       Мир сузился до дыхания и сердцебиения.       И тогда…       Крик.       Высокий. Сырой. Пронзительный.       Такой звук, который разбивает тебя и восстанавливает в одну секунду.       Такой звук, который говорит, что он здесь.       Медсестра положила ребёнка ему на грудь.       Крошечный. Розовый. Громкий.       Плачущий, как будто небо должно ему извинения.       Чимин смотрел.       И на мгновение — всего на одно — всё остановилось.       Ребёнок моргнул ему, разъярённый и совершенный.       Крошечные ручки. Крошечный носик.       Целая вселенная свернулась в его руках.       — Привет, — прошептал Чимин, слёзы скатывались по его щекам. — Привет, моя звёздочка.       Слёзы успокоились.       Он провёл дрожащей рукой по мягким тёмным волосам. Проследил изгиб идеальной щеки. Изгиб носа, который, как он знал, не был его.       — Ты идеален, — прошептал он. — Ты мой.       Этот маленький мальчик, красный, плачущий и ещё скользкий от родов, уже завладел всем сердцем Чимина.       Тэхён открыто рыдал, уткнувшись в больничную занавеску.       Чонгук сделал 173 размытых фотографии, шепча: — Ты самый красивый ребёнок, которого я когда-либо видел.       Джин вытер глаза соглашением о неразглашении и пробормотал: — Это того стоит.       Ребёнок зевнул. Потянулся рукой и пукнул.       Чимин улыбнулся так широко, что аж защемило.       — Король драмы, — прошептал он. — Прямо как его папа.       В мягкой, сонной дымке той больничной палаты, окружённой супом, хаосом и самой неквалифицированной командой акушеров на земле, Чимин прижал сына к себе и тихо прошептал:       — Добро пожаловать в мир, маленькая звёздочка.       Ребёнок икнул.       А Чимин, измученный, сияющий, победоносный, смеялся сквозь слёзы.

•

      Позже, когда хаос улёгся, в комнате снова стало темно.       Тэхён и Чонгук наконец отрубились на двух неудобных стульях после того, как поплакали над «совершенством ногтей» ребёнка. Чонгук полусидел на стуле, всё ещё держа в руке недоеденное праздничное печенье, а Тэхён сжимал в руках брошюру больницы под названием «Как Пеленать Своего Ребёнка без Слёз».       Джин был в другом конце комнаты и угрожал медсестре: — Подпиши это соглашение о неразглашении, как будто от этого зависит твоя жизнь, потому что это так и есть.       А Чимин…       Чимин держал его.       Своего сына.       Тёплого и тяжёлого на его груди.       Моргающего на него, как будто он уже слишком много знал.       Крошечная ручка инстинктивно сжала его палец — самое маленькое прикосновение, самое большое чувство.       И тогда…       Это ударило.       Не благоговение.       Даже не удивление.       Просто…       Чёрт.       Потому что ребёнок в его руках…       был точной копией Мин Юнги.       Тот же нос.       Та же форма лица.       Те же глаза — тёмные, нечитаемые, полные осуждения и древней энергии души для кого-то, кому всего двадцать минут от роду.       Даже слабая морщинка между бровями, как будто он уже оценивал качество освещения в комнате.       Чимин смотрел и ребёнок смотрел в ответ.       Чёрт.       Это осознание врезалось в его грудь, как предупреждение.       Он так сильно надеялся, что ребёнок будет похож на него. Хотя бы немного. Мягкие глаза. Может быть, его подбородок. Милая маленькая ямочка. Что-то, за что он мог бы ухватиться, чтобы, если мир когда-нибудь присмотрится слишком внимательно, он мог бы отмахнуться от этого.       Но этот ребёнок?       Этот ребёнок был Юнги 2.0: Портативная Версия.       Вплоть до утреннего хмурого выражения лица и атмосферы я-проснулся-и-выбрал-молчание.       Даже медсестра, которая его умывала, моргнула и сказала:       — Вау. У него уже очень серьёзное личико.       И тогда стало ещё хуже, Тэхён проснулся.       Пошатываясь, подошёл к кровати.       Посмотрел вниз.       И замер.       — Нет, — прошептал он. — Нет. Нет, нет, нет… Чимин.       — Что? — сказал Чимин, уже паникуя.       Глаза Тэхёна были широко раскрыты от ужаса.       — Почему твой ребёнок выглядит так, будто собирается выпустить дисс-трек?       Чонгук подошёл, потирая глаза, а затем ахнул.       — О боже. Это что…? Он…? Хён. Это лицо Мин Юнги на теле ребёнка.       Чимин застонал, закрыв лицо руками. — Не говори это вслух…       — ОН ИЗОБРАЖАЕТ МИН ЮНГИ В ПЕРВЫЕ ПЯТЬ МИНУТ РАЗВЛЕКАТЕЛЬНОГО ШОУ изображает Мин Юнги, — прошептал Чонгук с восхищением.       — Я… он просто… такой мягкий! Все младенцы так щурят глаза… — заикался Чимин.       — Младенцы не хмурятся, — пробормотал Джин, присоединившись к кругу.       — Он выглядит так, будто осуждает мои жизненные выборы и то, что я плачу налоги.       — Почему он делает такое лицо, как Юнги, когда кто-то поёт фальшиво?       — Я ОДИНОКИЙ РОДИТЕЛЬ, — закричал Чимин в подушку.       Тэхён ахнул. — Он уже осуждает нас.       Чимин закрыл лицо руками. — Я теперь даже не могу лгать публике. Он выглядит так, будто пришёл, чтобы процитировать дисс-строчки.       Юнги-ность была очевидна.       — Тебе придётся скрывать его навсегда, — сказал Джин деловито. — Как королевского наследника в корейском сериале. Он — ходячий тест на отцовство.       — ОН ЕЩЁ ДАЖЕ НЕ ХОДИТ, — заплакал Чимин.       Итак, он принял решение.       Он не будет показывать свою маленькую звезду миру.       Никаких семейных фотографий. Никаких прямых трансляций с дней рождений. Никаких появлений в аэропорту. Никаких разворотов в журналах. Никаких парных нарядов с сыном, выложенных в Instagram.       Пока не будет безопасно.       Пока он не сможет посмотреть миру в глаза и сказать: — Да. Это мой сын.       Да. Мин Юнги — его отец.       Да. Это была всего одна ночь — но она изменила всё.       А до этого?       Он был его секретом. Его радостью. Его разбитым сердцем. Его самой яркой звездой.

•

      Медсестра осторожно подошла к ним.       — Вы уже выбрали имя?       Чимин опустил глаза и кивнул.       — Бёль, — прошептал он.       — Бёль, — повторила медсестра с мягкой улыбкой. — Звезда. Оно ему подходит.       — Бёль, — снова прошептал Чимин, голос его дрогнул, когда пальцы сына обхватили один из его пальцев.       — Ты — самое яркое, что я когда-либо создавал.       И вот так…       Родился Бёль Пак.       Крошечные кулачки. Сильные лёгкие. Целая галактика в его глазах.       Лицо, унаследованное от отца, который даже не знал о его существовании.

•

      И с самого начала? Его баловали.       Дизайнерские комбинезоны.       Позолоченная соска (предоставленная Тэхёном).       Детский рюкзак, на котором Чонгук вышил надпись «Генеральный директор Хаоса».       И плейлист для родов, в котором на повторе играла lo-fi композиция Юнги.       — Ты буквально только что родился, — пробормотал Чимин, наблюдая, как Бёль дремлет в колыбели за 900 долларов с подсветкой. — А у тебя уже больше средств по уходу за кожей, чем у меня.       Тэхён нанёс на мягкие пухлые щечки безопасную для детей сыворотку. — Он сияет.       — Ему всего шесть часов!       Чонгук настроил увлажнитель воздуха. — Он будет получать достаточно увлажнения. Или я буду бороться с облаками.       Джин вернулся с планшетом. — Отличные новости. Я договорился с каждой медсестрой на этом этаже о запрете на фотографирование. Кроме того, тележка с пудингом теперь наша.       Бёль пукнул. С гордостью.       Чимин рассмеялся, измученный и парящий.       — Ты родился звездой, — тихо сказал он, проводя пальцами по пушистым волосам сына.       — И теперь ты живёшь как звезда.

•◍✧⁠*⁠。

      На другом конце города Юнги наконец завершил последнее шоу своего мирового турне. Он стоял под светом прожекторов, как бог звука, окутанный музыкой, потом и басовыми партиями. Он всё ещё слышал аплодисменты и чувствовал конфетти в своих волосах.       Но несколько часов спустя, в тишине своей комнаты, он вздрогнул и проснулся в постели, задыхаясь от холодного пота на шее — как раз в тот момент, когда Бёль появился на свет, вопя, как будто он был хозяином мира.       Он огляделся. Это была пустая однокомнатная квартира, ничего необычного.       Но что-то…       Что-то изменилось.       Как гравитационное притяжение. Как будто мир слегка наклонился, не спросив разрешения.       Его сердце билось так, как будто пыталось вырваться из груди.       — Странно, — пробормотал Юнги, прижимая руку к груди.       Он пытался заснуть.       Он действительно пытался.       Но что-то в нём — что-то, что он не мог назвать — не давало ему успокоиться.       Поэтому он просто смотрел в потолок.       Не пытался снова заснуть. Не знал почему.       Но где-то, каким-то образом.       Его сердце знало.       В его небо только что влетела звезда.