𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Первая неделя дома:       Первую неделю дома с Бёлем можно описать тремя словами:       Поклонение, хаос и избалованность.       В основном поклонение.       (И один очень специфический плейлист.)       Потому что Бёль Пак?       Не просто вошёл в квартиру Чимина — он завоевал её, как крошечный император с отличным музыкальным вкусом.       Чимин провёл первые семьдесят два часа, почти не двигаясь, завернувшись в одеяло, с шёлковой маской для сна на лбу и Бёлем на груди.       Его единственная задача? Выглядеть сияющим и исцелять, как горячий принц-фея. Баловство началось сразу же.       Потому что Тэхён, Чонгук и Джин за одну ночь превратили квартиру в роскошный послеродовой курорт. Пятизвёздочный четвёртый триместр.       Тэхён вводил закон о восстановлении, как генерал, одетый в Gucci.       — Ты выносил ребёнка и внимание всей страны в течение девяти месяцев, — заявил он, аккуратно поправляя подушки Чимина. — Теперь твоя единственная задача — есть углеводы и принимать комплименты.       — Ты не поднимешь ни пальца, — пригрозил он.       — Или пальца ноги, — вступил Чонгук, входя с подносом для завтрака: протеиновые блинчики, витаминные напитки и фрукты, нарезанные маленькими звёздочками.       Джин стоял на кухне, сжимая в руках планшет и два телефона, как генеральный директор.       — Я ответил на все твои письма. Ты в принудительном отпуске. Если ты тронешь свой почтовый ящик, я изменю твой пароль на Netflix.       Чимин даже не стал сопротивляться. Он был слишком уставшим, чтобы спорить. Слишком мягким. Слишком окружённым супом, любовью и фильтрованным воздухом.       Поэтому он позволил им суетиться, позволил себя баловать, как будто он был сделан из стекла и лунного света.       И честно? Это было просто невероятно.       Ежедневный график выглядел так:       9 утра: Чонгук приносит завтрак в постель — протеиновые блинчики, нарезанные клубники и записку в форме сердца с надписью «Убей, Королева».       10 утра: Тэхён делает Чимину массаж ног, шепча драматические утверждения вроде: «Твои растяжки — это созвездия богини».       13 дня: Джин увлажняет локти Чимина и сердито смотрит на всех, кто забывает нанести крем под глаза.       А Бёль? Он уютно устроился в кашемировом одеяле и спал в роскошной кроватке, оснащённой собственным увлажнителем воздуха, системой белого шума и системой безопасности.       Радионяня была синхронизирована со всеми их телефонами, с включенным ночным видением и оперативными обновлениями при каждом чихании.       Обычно он спал как ангел…       Но когда он просыпался?       Ох. Всё было кончено.       Все — абсолютно все — превращались в лепечущих дураков.       Три взрослых человека ходили вокруг него на цыпочках, как перевозбуждённые феи-крестные.       (— О боже, он моргнул!       — У него ямочки на пальцах ног!       — ПОСМОТРИТЕ НА ЭТО ДВИЖЕНИЕ БРОВЕЙ. МОДЕЛЬ. ОБЛАДАТЕЛЬ ОСКАРА. МУЗА CHANEL.)

•

      — Сегодня он более круглый, — прошептал Тэхён, как будто он обнаружил золото.       — Он буквально тот же самый ребёнок, — пробормотал Чимин.       — Он сияет, — благоговейно прошептал Чонгук из кухни, сжимая в руках подогреватель для бутылочек. — Он сверкает. Он может соперничать с луной.       — Это ночник, — пробормотал Чимин, потирая виски.       — Это одно и то же, — тихо сказал Тэ.       Затем Бёль зевнул. Один маленький зевк. Писк. Хруст.       И все трое потеряли рассудок.       Чонгук сполз на пол, как умирающий человек. — Ты это видел? Он сморщил нос. Это было сморщивание носа!       — Я бы умер за него, — прошептал Тэхён, положив руку на грудь.       — Ты уже говорил это вчера.       — Я бы снова умер за него.       Чимин побрёл к дивану и осторожно опустился на гигантскую крепость из подушек, которую Тэ и Кук построили во время ночного дежурства. В ней были подставки для стаканов. Закуски. Встроенное кладбище пустышек.       Бёль перевернулся у него на груди, сонно буркнув.       — Ш-ш-ш, — прошептал Тэ, подходя на цыпочках. — Привет, маленькая звёздочка. Твои дяди психически нездоровы, и это твоя вина.       — Полностью твоя вина, — добавил Чонгук, подползая, чтобы прислониться щекой к колену Чимина. — Ты слишком силён.       Чимин моргнул, глядя на них.       — Вы же знаете, что это я его вытолкнул, да?       — Да, — кивнул Тэ. — Ты ещё и сияешь.       — Ты светишься, — сказал Чонгук, уже доставая ампулу для ухода за кожей. — Нам нужно сделать двойную маску. Ты это заслужил.       — Я просто хочу вздремнуть.       — Прекрасно, — сказал Тэ, хлопнув в ладоши. — Ты поспи. Мы позаботимся о твоей коже, пока ты спишь. Многозадачность. Бёль получает серотонин от твоих мягких щёк.       — Я умру в этой квартире, — пробормотал Чимин.       — Ты будешь процветать в этой квартире, — поправил Чонгук. — Как напитанный, обожаемый и полностью увлажнённый омега.       Затем он опустился на колени рядом с диваном, как будто приветствовал королевскую особу.       — Можно я его подержу? Пожалуйста? Я три раза вымыл руки.       Тэхён нахмурился. — Ты держал его шесть минут назад.       — Он чихнул. Он эволюционировал.       (Ситуация стала настолько напряжённой, что Джин был вынужден составить буквально график попеременного держания ребёнка с цветовой кодировкой временных интервалов).       Затем зазвенел дверной звонок, и Джин вошёл, как генеральный директор по безопасности: с сумками с детскими принадлежностями, тремя видами супа и папкой с надписью «Юридические Угрозы в случае Утечки Информации».       — График приёма витаминов? — спросил он, надевая свои тапочки Gucci.       — Рядом с ножницами для ногтей ребёнка, — ответил Чонгук, не отрывая взгляда от Бёль.       — Отлично.       — Ты принёс ещё смесь? — спросил Тэхён.       — Я принёс шесть марок, — ответил Джин, протягивая сумку. — И комбинезон с надписью «Попробуй Меня, и Мой Менеджер Тебя Уничтожит.       — Я люблю тебя, — сказал Чимин, уставший, но очень благодарный.       — Я знаю, — сказал Джин. — А теперь ешь свой суп из водорослей, пока я не накормил тебя из бутылочки, как младенца.       Чимин закатил глаза, но улыбнулся.       Потому что впервые тяжесть в его груди не была вызвана страхом или желанием скрыться.       Она была вызвана любовью.       И таким видом покоя, который выглядел как крошечные комбинезоны, тихие колыбельные и лучшие друзья, которые не позволяли ему даже пальцем пошевелить.       Они даже не позволяли ему менять подгузники.       — Ты его родил, — сказал Тэхён, выхватывая салфетки из его рук. — Теперь отдыхай, Звёздный Папа.       — Ты его выносил, — добавил Чонгук, приподнимая Бёль на плече. — Мы можем хотя бы убирать за ним.       Чимин только моргнул, держа руку на кружке с тёплым ячменным чаем. — Я чувствую себя средневековой королевой.       — Потому что ты родил принца, — улыбнулся Тэхён.       Чимин погрузился в гору подушек, закрыв глаза.       Он был измотан. Измождён.       Но любим. Так глубоко любим.       И пока что…       Этого было достаточно.

•

      Новые Правила в Доме выглядели примерно так:       1. Не шуметь рядом с кроваткой.       2. Не делать резких движений, если только у вас в руках нет закуски или пустышки.       3. Ни в коем случае не пропускать трек #7 в детском плейлисте.       Почему?       Потому что именно он усыпляет Бёль.       Каждый раз.       Без исключений.       Голос Юнги.       — Хорошо, — сказал Тэхён на третий день, стоя над кроваткой, как телохранитель с ароматом цветов. — Подтверждено. Он засыпает именно под голос одного человека.       — Я пробовал колыбельные, — жаловался Чонгук. — Я пробовал шум океанских волн. Я пробовал весь саундтрек к «Холодному сердцу».       Но как только зазвучал низкий, сонный лоу-фай куплет Юнги?       Злые маленькие кулачки Бёля разжались. Его крошечные брови разгладились. Он вздохнул, как будто ему подарили дом без ипотеки.       Затем выдохнул.       Уснул мёртвым сном.       Исчез — как душевное спокойствие Чимина.       Чимин сидел на диване, потягивая ячменный чай, наблюдая, как его сын тихонько храпит, пока из динамика тихо играет песня.       Он оглядел комнату. — Мы не будем обсуждать, чей это голос.       — Что тут скажешь, ты зачал ребёнка, который предпочитает би-сайды Юнги, — недоверчиво пробормотал Тэхён, прикладывая к лбу Чимина прохладный гелевый пластырь.       Чонгук даже купил маленький динамик, чтобы крутить «Sleepy Appa Vibes» на повторе рядом с кроваткой.       Чимин застонал и перевернулся на бок. — Это была одна ночь и много чувств, ладно?       Теперь каждую ночь перед сном Чимин целовал Бёль в лоб и шептал.       — Спи хорошо, маленькая звёздочка.       — Убей их, маленький король, — вторили ему дяди.       Тэхён распылял лавандовый спрей, как дорогая няня на содержании.       Чонгук включал плейлист, как будто это был священный ритуал.       И, как по часам, как только голос Юнги звучал из динамиков, Бёль зевал, потягивался, как кошка, и засыпал, как будто кто-то нажал на его детский выключатель.       Каждый. Раз.       Чимин стоял над кроваткой, глядя на него — маленькая грудь поднималась и опускалась в такт музыке.       Одна рука сжалась в детский кулачок над шёлковым комбинезоном, вышитым лунами.       Он протянул руку и нежно провёл большим пальцем по щеке сына.       — У тебя хороший вкус, малыш, — прошептал он. — Но никому не говори, что твой любимый рэпер — твой биологический отец.       Бёль фыркнул во сне.       С другой стороны комнаты Тэхён, лицо которого было скрыто под гелевой маской для глаз, полусонный пробормотал:       — Даже без сознания он драматичен.       А избалованность? Она была на максимальном уровне.       У Бёля было:       Колыбель, которая стоила больше, чем бюджет последней фотосессии Тэхёна (она проходила в Париже)       Вращающийся мобиль, который воспроизводил белый шум, мягкие звёзды и всю дискографию Юнги в режиме повтора.       Детское одеяло, привезённое из места, название которого никто не мог произнести, вероятно, сотканное ангелами.       Три разных увлажнителя воздуха. У каждого было своё имя.       (Ребёнок чихнул один раз, и Джин купил термостат для всего этажа).       — Мы не переборщиваем? — спросил однажды Чимин, полусонный.       — Ты национальное достояние, которое подарило миру модную комету, — ответил Джин.       — Чрезмерность — это минимум, — сказал Тэхён, подкладывая лавандовую подушку под лодыжку Чимина, как королевский слуга.       По ночам Чимин тихо сидел там.       С полными руками. С полным сердцем.       Преследуемый песней,       Ночью, которую он никогда не забудет,       И лицом, которое он видел дважды в день —       Один раз в осколках воспоминаний, которые он не переставал перебирать…       И один раз в маленьком мальчике, безопасно спящем в его объятиях.       Голос Юнги всё ещё тихо звучал в фоновом режиме.       А Бёль, совершенный, тёплый, любимый, прижался к нему и вздохнул. Чимин поцеловал его волосы и прошептал:       — Ты — всё, что я никогда не собирался любить так сильно.

•◍✧⁠*⁠。

      Возвращение Пак Чимина:       Через два месяца после родов Чимин вернулся на съёмочную площадку.       Он скучал по этому — по ритму съёмок, по волнующему ощущению, когда на некоторое время погружаешься в другую кожу, по структурированному хаосу длинных съёмочных дней.       Его волосы теперь были мягкого пепельно-коричневого цвета, а кожа практически сияла (благодаря ужасающе сложной процедуре ухода за кожей, разработанной Чонгуком). Его талия оставалась скрытой под свободными силуэтами, но его присутствие? Неприкосновенно.       А что не было неприкосновенным?       Часть его сердца, которую он оставил в кроватке тем утром.       Оставив Бёля, он испытал чувство, будто разрезал себя пополам.       Но ему нужно было работать, и, к счастью, он делал это не один.       Заголовки газет гласили:       ПАК ЧИМИН ТИХО ВОЗВРАЩАЕТСЯ ПОСЛЕ ЗАГРАНИЧНОГО ПЕРЕРЫВА.       Никто не подозревал, что речь идёт о ребёнке.       Потому что никто бы в это не поверил.       Особенно когда Чимин прибыл на съёмочную площадку с невозмутимым видом, увлажнённым, эмоционально подкреплённым и лишь слегка испачканным молоком.       А за его спиной?       Джин.       Солнцезащитные очки. Кофе. И коляска, которая выглядела дороже большинства седанов.       — Это… ребёнок? — прошептал кто-то из сотрудников, наблюдая, как Джин небрежно поправляет одеяло Бёля.       — Мой племянник, — спокойно, без паузы ответил Джин.       — Не знал, что у вас есть племянник.       — Не знал, что вы такой любопытный, — сказал Джин, одной рукой передавая список вызовов, а другой покачивая коляску.       И вот, в те дни, когда Чимин не мог выдержать расстояния, Бёль приезжал на съёмочную площадку, завёрнутый в дизайнерский хлопок и анонимность.       Джин носил его на руках, как национальный секрет в кашемире.       На нём была шляпа-ведро. Детские солнцезащитные очки. Нагрудник с надписью «Ты ничего не можешь доказать».       Никто не задавался этим вопросом.       Они просто ворковали над «племянником» Джина, бормоча что-то вроде...       — Вау, он выглядит таким серьезным малышом.       И продолжали заниматься своими делами.              Однажды Чимин чуть не потерял сознание, когда кто-то сказал:       — У него такой напряжённый взгляд. Прямо как у того рэпера… как же его зовут?       Джин закашлялся так сильно, что уронил соску.

•

      Бёль, в свою очередь, процветал.       Ему два месяца, а он уже вершит суд, как маленький диктатор.       Он ворковал, лепетал и время от времени поглядывал так, будто молча оценивал установку освещения. Честно говоря, так оно и было.       — Почему он так выглядит? — прошептал один из стилистов, заглядывая в коляску.       — Как что? — спросил Джин.       — …как будто он уже много лет платит налоги.       — Семейная черта, — не дрогнув, ответил Джин.

•

      Однажды один из сотрудников спросил: — Как его зовут?       — Бенни, — непринуждённо соврал Джин.       — Сокращённо?       — …Бенедикт. Но он предпочитает, чтобы к нему обращались официально.

•

      А за кулисами Чимин тайком целовался между дублями. Бёль хватал его за воротник, как: Простите, сэр, вы забыли меня поцеловать?       Актёры обожали его. Съёмочная группа присвоила ему почётный статус.       Однажды режиссёр переписал сцену, чтобы дать Чимину дополнительный перерыв, чтобы покормить «племянника».       Никто ничего не заподозрил.       Потому что покер-фейс Джина был ужасающим.       А Бёль?       Ну… ему просто нужно было не хмуриться, как его настоящему аппе.       А это оказалось… непросто.       Однажды днём в гримерке кто-то включил трек Юнги.       Бёль повернулся к колонке, как маленький музыкальный критик с нотами.       Дома график присмотра нянь был похож на военную операцию.       Понедельник–среда: Тэхён.       Отвечал за флюиды и утреннее хихиканье. Рассказывал обо всём, что делал Бёль, как в документальном фильме о природе. У него был плейлист для коляски под названием «Бёль, Крошка, Ты Крут!»       (Наблюдайте: маленькая, но могучая звезда. Он наносит удар. Его добыча? Беззащитный жираф-плюшик.)       Четверг–пятница: Чонгук.       Руководитель отдела фитнеса и моды. Координирует детские наряды так, будто это Неделя моды.       («У нас в доме не принято сочетать цвета», — сказал он однажды на полном серьёзе, меняя подгузник.)       Он следил за тем, как ребёнок проводит время на животике, занимался детской йогой и однажды сделал для Бёля крошечную повязку.       («Ему нужно укреплять позвоночник», — сказал он, делая приседания с Бёлем на руках.)       Выходные: Джин.       Ответственный. С безжалостной точностью следит за расписанием, бутылочками, сном и запасами на случай перекуса.       Владелец таблицы с цветовыми кодами по уходу за ребёнком и нескольких устных угроз NDA.       При необходимости перевозил Бёля на съёмочную площадку, а также угрожал расправой любому, кто попытается сфотографировать Бёля.       («Находчивый», — сказал Джин, потягивая кофе, пока он с медицинской точностью дезинфицировал пустышки.)       Чимин постоянно скучал по своей звезде.       Он проверял свой телефон между дублями, заходил в FaceTime во время каждого перерыва, следил за каждым зевком, каждой улыбкой и хмурым видом.       И каждый раз, когда Бёль ухмылялся?       Эта крошечная ухмылка Юнги?       Чимин отказывался комментировать это вслух.       Но он видел это. Каждый раз.       Он просто целовал экран и шептал:       — Скучаю по тебе, маленькая звёздочка.       И вот он работал. Играл. Улыбался перед камерами. Боролся с гардеробными катастрофами. Попадал в цель.       А за кулисами?       Его сына кормили из бутылочки, как королевскую особу, носили в роскошном слинге, и он случайно стал самым влиятельным ребёнком в индустрии.       Потому что между сном, лавандовыми туманами, секретными плейлистами Юнги и отрядом из трёх человек, который готов сжечь мир ради него…       У Пак Бёля было не просто детство.       Он создавал наследие.       И у него ещё даже не было зубов.

•◍✧⁠*⁠。

      'ПАПА' на съёмочной площадке:       Это случилось во вторник.       В середине съёмок слезливой сцены воссоединения Чимин стоял под драматическим освещением, глаза мерцали от эмоций, руки обхватывали его со-звезду, словно он был в нескольких секундах от того, чтобы рассыпаться.       И вот: дождевая машина. Дрожащая челюсть. Звук скрипки. Крупный план.       Такая сцена, которая выигрывает награды и запускает десять тысяч фанатских правок.       И тут…       Из коляски, припаркованной неподалеку от съёмочной площадки:       — Паа-па.       Чимин застыл на середине монолога. По его щеке скатилась одна фальшивая слеза. Губы разошлись по линии середины.       Всё остановилось.       Буквально всё.       Микрофон опустился. Ассистент оператора задохнулся. Техник по свету моргнул.       Все повернулись к источнику крошечного гордого заявления.       Бёль.       Невинно сидящий в своей роскошной коляске.       С крошечным кулачком, протянутым к Чимину, и лицом, на котором ясно читалось: «я сказал то, что сказал».       — Па-па! — повторил он, на этот раз громче. Счастливее.       Хватка, с которой Чимин вцепился в своего партнёра по сцене, мгновенно ослабла. Он выглядел так, будто только что увидел призрака, бога и своего бывшего — и всё это одновременно.       Коллективное моргание прокатилось по площадке, как волна.       — Этот ребёнок только что заговорил? — прошептал режиссёр, медленно снимая гарнитуру, словно она могла быть проклята.       — Он сказал «папа»? — вздохнул техник по свету.       — НЕТ, — отрезал Джин, в панике бросившись к коляске, как человек, пытающийся перехватить боевую гранату.       — Ваш племянник только что сказал… — начал парень с микрофоном.       — У него проблемы с речью, — перешёл Джин в режим защиты. — ОН ЭКСПЕРИМЕНТИРУЕТ СО ЗВУКАМИ. ОН МОГ СКАЗАТЬ «ПАПА», МОГ СКАЗАТЬ «ПАПАЙЯ», КТО ЗНАЕТ?!       — Папа! — Бёль снова защебетал, словно доказывая дяде, что он не прав. Руки тянутся прямо к Чимину, как к маленькому, разъярённому божеству. Маленький ротик надулся. Крошечные брови нахмурены.       У Чимина перехватило дыхание.       Сердце заколотилось в груди, словно услышав это слово слишком быстро, чтобы понять его. Он почувствовал его раньше, чем успел подумать.       Папа.       Не его обычное бормотание «ба», «на» или «гу».       Папа.       Имя, которого он ждал в тишине. То, что он никогда не мог произнести вслух. Ни на съёмках. Ни на публике.       Этот титул он зарывал в колыбельные песни и шептал их Бёлю, когда никого не было рядом.       Бёль улыбнулся ему, гордо и задорно.       — Папа! — повторил он. Как будто он знал. Как будто он сам выбрал это слово.       — Папайя? — повторил директор слова Джина.       — Да, — кивнул Джин. — Он очень любит фрукты. Питание. Большой любитель фруктов. Часто говорит об этом.       Тем временем Чимин уже выбежал из кадра.       Он пронёсся по площадке, как человек, убегающий от военного, широко раскинув руки, оставив своего персонажа на середине эмоционального срыва.       — Иди сюда, любовь моя… — ворковал он, резко подхватывая Бёля на руки.       Камеры продолжали работать.       И микрофон тоже.       И Бёль тоже.       — ПАПА!       — ПАПАААА!!!       — ПАПААААА!!!       Это было эхо.       Отскочило от стен студии, как зов судьбы.       Чимин закружился, держа сына, как принц-победитель.       И тут до него дошло.       Он держал ребёнка…       Который только что назвал его папой…       На профессиональной съёмочной площадке…       При десяти свидетелях…       И как минимум двумя камерами высокой чёткости…       Он медленно повернулся к ошеломлённой съёмочной группе, держа на руках Бёль.       — …Метод актёрской игры, — сказал он ярко, как будто только что не пережил родительское откровение в объёмном звуке Dolby.       Все моргнули.       — Я готовлюсь к будущей роли, — добавил он, серьёзно кивнув. — Как… отец-одиночка. С… эмоциональным ущербом. Очень сырая. Очень… захватывающая.       — А ребёнок тоже актёр? — спросил кто-то.       — Да, — категорично ответил Джин. — Дебютировал в утробе матери.       — Ого, — прошептал ассистент по сценарию. — Талант.       Бёль, теперь уже полностью удовлетворённый, с победным ворчанием прижался к плечу Чимина.       Чимин похлопал его по спине и прошептал: — Предатель. Маленький звёздный предатель.       Бёль ответил зевком и счастливым вздохом. И, снова тихонько…       — … Папа.       Чимин растаял. Полностью. На полу. В луже.

•

      Сцена так и не была закончена.       Дождевая машина сломалась.       Кто-то плакал. Возможно, продюсер.       Визажист сдался и начал снимать ТикТок.       Бёля вынесли со съёмочной площадки, как королевскую особу. Завернутого в одеяло и прижатого к груди Чимина, одной рукой вцепившегося в его толстовку, как маленькая угроза.       Его новый комбинезон?       «Первое слово: Папа. Второе слово: Адвокат.»       — Хорошо, — пробормотал Чимин, нежно укачивая его. — Мы никогда больше не произнесём это слово, если только не будем дома, в крепости из одеял, за тремя NDA.       Бёль моргнул — забывчивый, обожающий — похлопал Чимина по щекам своими липкими руками и повторил.       В последний раз.       Мягче.       Более сонно.       — …Папа.       Чимин поцеловал его в лоб.       — Я здесь, маленькая звёздочка, — прошептал он. — И всегда буду.       Его ребёнок забрал его себе.       Одним прекрасным словом.       И Чимин, дрожащий, сияющий и потрясённый, никогда ещё не чувствовал себя так, как дома.       Десять секунд спустя зажужжал телефон.       Тэхён [5 пропущенных FaceTime]       Тэхён: Я СЛЫШАЛ НОВОСТИ. ОН НАЗВАЛ ТЕБЯ ПАПОЙ НА СЪЁМКАХ???       Чимин: ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?       Тэхён: У меня есть шпионы. Кроме того, я чувствую себя глубоко преданным. Я менял подгузники.       Чонгук: [плачущий эмодзи] [ слёзы печали ] [аудиосообщение с надписью «ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ УЩЕРБ»]       Чонгук: Я сошью для него футболку «Мои Первые Слова Были Легендарными».       Тэхён: Мы проводим ребрендинг. Он больше не Бёль. Он — Baby Paparazzi.       Джин: Если это просочится, я всех сотру.       Чимин уставился на свой экран. На сообщения. На Бёля, мирно дремлющего у него на коленях.       Он тяжело вздохнул. И улыбнулся.       Хаос в стороне, риск разоблачения в стороне, секрет, разрушающий жизнь, в стороне…       Его ребёнок назвал его Папой.       И Чимин никогда не чувствовал себя более замеченным. Или более любимым. И более готовым хранить этот крошечный секрет.       Пока мир не будет готов.       Пока он не будет готов.       А пока?       У них была крепость из одеял, плейлист, наполненный би-сайдами Юнги, и первое слово, которое заставило его поверить, что он делает что-то правильно.       Папа.       Его.       И всегда будет им.

•◍✧⁠*⁠。

      Ползущий король:       Бёль ещё не ходил.       Но ползать?       О, он ползал так, словно это был олимпийский вид спорта, и он был рождён, чтобы выиграть золото.       И когда он ползал…       Он делал это с намерением.       Это решительное покачивание. Серьёзное лицо.       Драматические паузы, когда он садился на свой крошечный подгузник, упираясь одним кулаком в пол, словно осматривал своё королевство.       Один носок всегда отсутствовал. Один кулак всегда сжимает что-то запрещённое (обычно бальзам для губ Чимина или одну виноградину, которая таинственным образом сбежала из холодильника).       Его цель? Непонятно.       Его миссия? Неизвестно.       Его миловидность? Ужасающая.       А это значит, что никто, ни Тэхён, ни Чонгук, ни даже Джин с его шестым чувством на катастрофы для малышей, не мог отвести взгляд.       Даже чихнуть.       Потому что как только они моргнут?       Бёль уже на полпути под кофейным столиком, визжа от радости и держа украденный носок как победный флаг.       — Он шустрый, — прошептал Чонгук, спрятавшись за диванной подушкой. — И он ничего не боится. Ни мебели. Ни гравитации. Ни Бога.       — Он пытался бороться с пылесосом, — мрачно сообщил Джин.       — Он вступил с ним в зрительный контакт и зарядил его, — добавил Тэхён, наблюдая за тем, как Бёль с решимостью каскадерского дублёра из Marvel делает полный кувырок с игрового коврика.       Он не ошибся.       Потому что когда Бёль начинал движение, он начинал движение.       — Куда он вообще собрался? — спросил Тэхён, наблюдая, как Бёль с большим драматизмом выползает в коридор, словно знаменитость на выход.       — Никуда, — спокойно ответил Чимин, потягивая чай. — Ему просто нравится быть в центре внимания.       И он любил.       Бёль вползал в комнату, замирал на пороге, словно ожидая вспышки фотокамеры, принимал позу, которая выглядела неоправданно величественно, оскаливался в двузубой ухмылке, а потом плавно падал и визжал, как будто только что включил микрофон.       — Я НЕ МОГУ, — задыхался Чонгук, хватаясь за стену в поисках поддержки. — Мне от него хочется съесть гипсокартон. Почему он такой кусачий?!       — Щёки как пельмени, — кивнул Тэхён.       — Бёдра как зефир, — пробормотал Джин, снимая всё это как документальный фильм о природе.       Он был не просто милым.       Он был преступно милым.       Вооружённый.       Его волосы были мягкими и пушистыми, как облако. Его дуновение могло привести к изменению международной политики. А его щёки — круглые и блестящие — выглядели так, будто их нарисовали в фотошопе ангелы.       Даже у Чимина с его послеродовой дисциплиной не было шансов.       — Бёли, — попытался он, приседая рядом с опрокинутой корзиной для игрушек. — Мы не бросаем вещи.       Бёль поднял на него глаза.       Наклонил голову.       Медленно подполз к нему.       И обхватил щёку Чимина обеими руками.       Уткнулся носом прямо в лицо Чимина, как липкая, хихикающая коала.       — Папа, — гордо щебетал он.       Чимин отпрянул назад, словно его ударили электрошокером.       — Ладно, — ошеломлённо прошептал он. — Я прощаю тебя.       Тэхён закричал в подушку.       Чонгук сказал: — Я хочу укусить его за руку. Совсем немного. Не так странно. Просто... как моти.       — Понимаю, — сказал Джин. — Глубоко сочувствую.

•

      И вот однажды ночью он сделал нечто новое.       Свет был приглушен, воздух тёплый. Из динамика доносились звуки колыбельной (конечно же, Юнги).       Бёль, только что вышедший из ванны и одетый в комбинезон с крошечными звёздочками, полз по комнате с плюшевым кроликом под мышкой.       Он без лишних слов забрался на колени к Чимину.       Хихикнул. Прижался щекой к бедру Чимина.       А потом без предупреждения наклонился и поцеловал колено Чимина.       Как маленькое детское благословение.       Просто мягкий, крошечный, благоговейный поцелуй. Словно спасибо тебе, смертный, за то, что подарил мне жизнь и банановые слойки.       Чимин перестал дышать.       Тэхён пришлось отойти и закричать в занавески.       Чонгук лежал на полу и рыдал в плюшевую игрушку. — Он ангел. Хлюпающий, эмоционально опустошённый ангел.       — У меня голова кружится, — пробормотал Джин, положив руку на сердце. — Неужели я только что крестился?       А когда Бёль, наконец, свернулся калачиком на коленях у Чимина, вцепился в его рукав, как маленькая сонная половинка, и пробормотал: — Папа… — сквозь зевоту…       Чимин подумал, что его сердце сейчас разорвётся от любви.       Он погладил Бёля по мягкой щеке, наклонился и нежно поцеловал его в лоб.       — Моя самая яркая звёздочка, — прошептал он, сияя глазами, — нет ни одной души, которую я любил бы больше, чем тебя.       И это было правдой.       Потому что ни свет прожекторов, ни драма, ни блеск красной дорожки…       Не сравнится с одним сонным, липким, звёздным поцелуем его маленького мальчика.       Чимин был влюблён.       Безнадежно, беспомощно, бесконечно влюблён…       В величайший хаос, который он когда-либо рождал.

•◍✧⁠*⁠。

      Расширение словарного запаса:       Бёль учил слова.       Настоящие слова.       Настоящие слоги, с полным драматизмом для малышей и пухлым пальчиком, указывающим на выбранную им жертву дня.       — Взрыв словарного запаса, — с гордостью сказал Чонгук однажды утром, стоя перед Бёлем с флэшкартами, палочкой с пузырьками и слезами на глазах.       — Мы вступаем в золотой век лингвистики, — добавил Тэхён, поправляя свой шёлковый шарф, как профессор дошкольного образования. — Он говорил со мной сегодня. Говорил. Со смыслом.       Джин вошёл с пакетом продуктов и моргнул. — Что он сказал?       Тэхён схватился за грудь. — Он посмотрел на меня. Прямо в душу. И сказал…       — Тата.       Он немного дрогнул. Немного слюняво. Но чётко и решительно.       Сказано с полной уверенностью человека, который контролирует график сна каждого.       — Он назвал меня по ИМЕНИ, — сказал Тэхён, вытирая слезу. — Это были крестины.       — Технически, он просто выбрал имя, которым ты называл себя с самого рождения, — заметил Чимин, поправляя носки Бёля с клубничным рисунком.       — Семантика, — фыркнул Тэ.

•

      Следом появился Чонгук.       Вооружённый бананом в одной руке и флеш-картой с блестящей надписью КУК над фотографией его лица, он присел, словно подающий надежды участник игрового шоу.       — Бёли, — заговорил он, — кто это?       Бёль моргнул, наклонил голову и широко улыбнулся.       — Ку!       Чонгук тут же выронил банан и расплакался.       — МЕНЯ ВЫБРАЛИ.       — Пожалуйста, не рыдай над фруктами, — пробормотал Джин. — Мы не можем тратить фрукты каждый раз, когда он говорит.       — Он назвал меня Ку, — прошептал Чонгук, уже редактируя свою биографию, чтобы добавить «Официально Ку».

•

      И тут появился Джин.       Однажды утром Бёль прищурился на него, когда Джин пытался навести порядок на полке с витаминами. Он решительно протянул крошечную детскую руку и объявил...       — Нини.       Джин замер. Уронив бутылочку с жевательным кальцием, он тут же поднял своего самого маленького, самого влиятельного клиента.       — Моё наследие, — тихо сказал он. — Он видит меня.

•

      Итак, теперь состав семьи выглядел следующим образом:       Папа: Чимин (бесспорный король объятий, тёплых поцелуев и эмоционального опустошения)       Тата: Тэхён (глава хаоса, поставщик закусок и неуместных колыбельных)       Ку: Чонгук (личный тренер, консультант по гардеробу, человек-спортзал в джунглях, живой плюшик)       Нини: Джин (менеджер по логистике, адвокат ребёнка, возможно, Бог).              Но ни один из них не владел сердцем Бёля так, как другой.       Его самая настоящая любовь. Его вторая половинка. Его судьба.       — Клубничка.       Всё началось в тот момент, когда Чонгук помыл клубнику и благоговейно предложил её со словами: — Для принца.       Бёль откусил один кусочек.       Остановился.       Задохнулся, словно заново родился. Как будто он помнил этот вкус с давних пор, возможно, ещё в утробе.       Затем всё более настойчиво указал на контейнер.       — Клубнич. Клубнич. КЛУБНИЧКА!!!       И всё.       Он не любил клубнику.       Он был клубникой.       Духовно. Эмоционально. Космически.       Каждое утро Бёль непременно подползал к холодильнику, липкими руками шлёпал по дверце и умолял.       — Клубника.       — Клубничкааааа.       — Клубничка!       А если никто не двигался достаточно быстро?       Он притворно плакал.       Полная драма с участием малыша — одна пухлая рука на груди, как у викторианской сироты, задыхается, будто я погибну, если вы не доставите ягоду.       Это было мило и восхитительно.       Пока однажды утром, держа Бёля на бедре, Чимин не открыл холодильник, чтобы достать очередную банку клубничного варенья…       И замер.       Он уставился на неё так, словно только что открыл древнее пророчество.       — …О боже мой!       — Что? — спросил Тэхён, разгрызая батончик на кухонном острове.       — Когда я был беременным… Я ел это каждый день. Однажды я плакал, когда оно закончилось.       — Ага, — сказал Чонгук. — Мы помним. Ты буквально начал пахнуть клубникой.       — Ты даже угрожал курьеру. — добавил Тэхён.       — Это была не жажда, — пробормотал Чимин, широко раскрыв глаза. — Это был вызов.       В комнате воцарилась тишина.       Затем Тэхён задыхается, прижимая руку ко рту.       — Ты ел варенье… для него.       — Он буквально сделан из варенья, — прошептал Чонгук, осторожно поглаживая мягкий животик Бёля. — Клубничная душа. Ягодная кровь.       — Клубничка, — с гордостью повторил Бёль, вымазывая подбородок джемом.       Чимин поцеловал его липкий подбородок и прошептал: — Ты был внутри меня. Теперь ты в моём холодильнике.

•

      С того дня Бёль отказывался есть что-либо, если на тарелке не было клубники. Даже если это был просто кусочек на краю, как гарнир.       Тэхён сшил ему нагрудник с надписью: — Величайший Клубничый Малыш.       Однажды Чимин нежно спросил его: — Ты ведь любишь меня, правда?       Бёль кивнул с полным ртом ягод.       Чимин улыбнулся. — И ты любишь клубнику?       Бёль кивнул ещё сильнее.       — …Больше, чем меня?       Бёль сделал паузу и задумался. Глубоко. Философски.       Затем торжественно прошептал:       — Папуля и клубничка.       Чимину пришлось сесть. Джин принёс ему салфетку, как будто это было расставание.       — Я не могу конкурировать с фруктами, — скривился Чимин.       — Ты стараешься изо всех сил, — ласково сказал Тэхён, поглаживая его по спине. — Но у него сейчас серьёзные отношения с клубникой.       Чонгук уже гуглил «могут ли малыши любить ягоды», как будто это было клиническое заболевание.

•

      Однажды вечером, после особенно эмоциональной смены подгузника, Бёль сидел посреди гостиной, держа в одной руке клубнику, а в другой — слоёный пирожок.       Он огляделся вокруг, глубоко вздохнул и указал на каждого из них, произнося их имена так, словно проводил королевскую церемонию.       — Папа.       — Тата.       — Ку.       — Нини.       — Клубничка.       Затем он опустился на живот с довольным вздохом, словно исполнил пророчество.       И все четверо?       Развалились.       Эмоционально. Духовно. Биологически.       — Спокойной ночи, — пробормотал Джин. — Я достиг пика.       Тэхён плакал в углу. Чонгук уже разрабатывал дизайн семейных футболок с их прозвищами, набранными шрифтом в виде пузырьков.       А Чимин?       Чимин смотрел на своего сына — полные щёки, дрожащий голос, окружённый слишком большим количеством взрослых и недостаточно спокойным — и чувствовал, что земля накренилась вокруг него.       Как один ребёнок мог так поступить?       Как мог один хлюпающий, драматичный, помешанный на ягодах малыш так сильно изменить их жизнь?       Но это было реальностью.       Теперь это была его жизнь.       Он был Папой.       И его сын любил его.       И клубнику.       Но в основном его. (Наверное.)       — Я съел весь этот джем ради тебя, да? — тихо прошептал он одержимому ягодами гремлину, который мог растопить армию своей улыбкой.       Бёль захрипел.       Чимин поцеловал его в лоб, прижимая к себе пушистую голову.       — Мой самый сладкий малыш с вареньем, — пробормотал он. — Всё моё сердце.

•

      Иногда по ночам, после «часа гремлина» — священного времени около 19:34, когда Бёль превращался в хихикающего гоблина-хаосита (внезапно одичавшего, дёргающего всё подряд, визжащего, как птеродактиль, катающегося, пукающего и орущего на невидимых врагов), он заползал к Чимину на колени, сворачивался, как моти, и упирался щекой в грудь Чимина.       Мягкий. Тёплый. Полностью доверяющий.       И Чимин обнимал его так, будто он был всей Вселенной.       — Я люблю тебя так сильно, что могу взорваться, — шептал он.       Бёль будет сонно мурлыкать. Погладил бы его по лицу рукой с запахом клубники.       Чимин закрывал глаза и думал: Это. Это всё. Он был безгранично, абсолютно, беспомощно влюблён в свою маленькую звёздочку.       Его Величайший Клубничный Малыш.

•

      У Бёля были любимчики:       Плечи Ку — для лазанья, жевания и драматического сна.       Серьги Таты — блестящие, опасные, восхитительные.       Буфер обмена Нини — запретный, а потому самый желанный предмет на Земле.       Скулы Чимина — лучшее место для поцелуев с открытым ртом и, иногда, для варенья.       А если кто-то посмеет сказать, что он не самый милый малыш на свете?       Бёль подмигнёт им. Издаст крошечный смущённый звук.       А потом улыбнётся — с ямочками, с оружием в руках.       И ненавистники погибли бы на месте.       Ведь Бёль был не просто маленькой звёздочкой Чимина.       Из-за него четверо взрослых мужчин вели групповые чаты под названием «Центр Поклонения Клубнички» и дрались за то, кто следующий покормит его из бутылочки.       Он был мягкими щёчками и решительными движениями. Счастливыми вздохами и агрессивными объятиями. Улыбки и предательский кашель.       И Чимин?       Чимин был в проигрыше.       Навсегда.       Навечно закодирован.       Безнадёжно, разрушительно влюблённый…       В свою мягкую, липкую, сладкую звёздочку.

•◍✧⁠*⁠。

      Хроника Шуги:       Однажды Бёль узнал ещё одно слово.       Всё началось просто и невинно.       Мягкий полдень, солнечный свет проникал внутрь, как тёплый фильтр, золотистый и медленный.       Чимин лежал на диване с записями сценария в руках и напевал себе под нос плейлист, звучащий из колонок.       Бёль лениво ползал по полу восьмёркой, волоча за собой свою потёртую плюшевую булочку, как уставший лучший друг. В доме пахло клубникой и смягчителем для белья. Тэхён красил ногти. Чонгук снова перебирал детские носки по цветам. Джин копошился над своей таблицей «Экстренные Пюреобразные Закуски по Текстуре и Эмоциональным Вибрациям».       Мирно. Домашние.       Идеально.       Затем зазвучал седьмой трек. Тот, который они все знали наизусть.       Официальный гимн Бёля на время сна.       Голос Юнги...       Низкий. Lo-fi. Шептал в воздухе, как колыбельная, пропитанная сном и басами. Он призраком пронёсся по гостиной, достаточно мягкий, чтобы раствориться в стенах.       Чимин улыбнулся, наблюдая, как опускаются веки Бёля.       Всё было спокойно. Мягко. По-домашнему.       Пока…       — …ШУГА… — раздался фирменный шёпот Юнги из динамика. Едва слышный. Спрятанный в капле ритма, как секрет.       Чимин даже не вздрогнул.       Он привык к этому шёпоту. Слишком привык.       Но потом…       С пола.       От его ребёнка.       От ребёнка, который знал только пять слов и один фрукт:       — Ш-уга.       Чимин моргнул.       Тэхён уронил лак для ногтей.       Чонгук сел так быстро, что у него начались судороги.       Джин задыхался так громко, что радионяня услышала его собственный вздох.       — Что… он только что сказал? — медленно произнёс Чимин, глядя на Бёля так, будто стал свидетелем чуда. Или военного преступления.       — ШУГА! — повторил Бёль. Громче. Четче.       На этот раз он изобразил, что читает свой собственный куплет. Одна рука шлёпала по полу в ритм. Другая сжимала его плюшевую булочку, как микрофон.       — Он сказал ШУГА, — прошептал Чонгук, глаза его расширились, тело дрожало, словно он увидел привидение. — Он сказал это. Священное имя.       — МЫ НИКОГДА НЕ ПРОИЗНОСИЛИ ЭТО ИМЯ ВСЛУХ, — заплакал Джин. — МЫ БЫЛИ ТАК ОСТОРОЖНЫ.       Тэхён указал на динамик, словно тот лично предал его. — Это музыка. ОН ШЕПЧЕТ ЕЁ. ОН ПРОШЕПТАЛ ЕЁ В ДУШУ НАШЕГО СЫНА.       — ШУГА! — Бёль снова завизжал, подпрыгивая на коленях, как будто только что вызвал стихотворение.       Затем он сделал крошечное покачивание плечами, от которого Тэхён упал в обморок.       Чимин опустился на диванные подушки, словно кто-то отключил его от системы жизнеобеспечения.       — О боже, — пробормотал он. — Его первой рэп-строчкой был продюсерский тэг.       — Я сейчас заплачу, — простонал Чонгук, уже наполовину опустившись на пол. — Он такой сильный.       — Он такой точный, — пробормотал Джин. — Ты слышал, как он попал в такт? Он попал в ритм.       Тэхён достал свой телефон. — Нужно сделать так, чтобы он никогда не услышал остальную часть куплета, иначе он начнёт читать рэп о разбитом сердце и налогах.       Тем временем Бёль всё ещё подпрыгивал, его щёки сияли, как два идеальных персика, глаза блестели, словно он только что покорил чарты.       Он один раз ударил по колонке, кивнул, как маленький музыкальный руководитель. Затем указал на холодильник, требуя клубники.       — ШУГА, — повторил он. Теперь мягче. Как благоговение. Как поклонение.       Чимин уставился на него.       Его сердце — хрупкое, глупое и такое, такое полное — сдалось и растаяло.       Потому что это было не просто слово. Не просто имя.       Это был он.       Юнги.       Голос Юнги.       И Бёль, хлюпающее, ковыляющее, двузубое чудо Чимина, узнал его. Потянулось к нему. Улыбнулось ему.       За паникой расцвело что-то горячее.       Тёплое. Нежное. Сияющее.       Потому что где-то глубоко внутри, за его надутым лицом, хватательными руками и вечной жаждой варенья...       Бёль знал.       Знал, что этот голос что-то значит.       Знал, что он ему знаком.       Знал, что это его.       Чимин посмотрел на сына. На его растрёпанные волосы. Детские кудряшки, прилипшие ко лбу. Маленькие губы, которые с такой гордостью произносили «ШУГА».       Он прижал руку к сердцу и почувствовал, как оно бешено затрепетало под его ладонью.       — Моя маленькая звёздочка, — прошептал он, затаив дыхание:       — Ты — сын своего отца.       Потому что Бёль был его всем.       Его хаосом. Его комедия. Его радостью.       Его сверкающее, хихикающее доказательство того, что из одной ночи, одного голоса, одного альфы, о котором он не переставал мечтать, получилось нечто идеальное.       И теперь этот голос был частью его сына.       Конечно, он знал это. Конечно, он улыбался. Конечно, он произнёс это имя, хотя его никто не учил.       — ШУГА!       Бёль ухмыльнулся, как мальчик, который знает, что он сделан из звёздной пыли и басов.       Чимин рассмеялся, сердце защемило от счастья. А потом он пробормотал, потянувшись за пультом:       — Так, мы меняем плейлист. Мы включаем Моцарта. Шопен. Шум китов. Звук дождя. Немедленно. Пока он не научился читать рэп.       Но в глубине души, под каждой нервной мыслью и каждым тихим криком…       Он надеялся, что Бёль никогда не перестанет говорить это.       Потому что Чимин, возможно, никогда не скажет это вслух.       Но когда его сын говорил?       Это было похоже на дом.

•◍✧⁠*⁠。

      Затем произошла катастрофа:       Всё началось ровно в 10:42 утра.       Тэхён пил виноградный сок из бокала для вина, элегантно скрестив ноги, и читал книгу «Детская Психология: Иллюстрированное Издание».       На другом конце комнаты Чонгук так громко ахнул, что увлажнитель воздуха заработал с перебоями.       — Тэ.       — Что?       — Он… он делает шаткие шаги.       Тэхён медленно опустил бокал.       Бёль стоял. На самом деле стоял.       На своих пухлых, шатких, как моти, полных ногах.       Сжатые кулачки. Качался из стороны в сторону, как пьяный дядя в караоке.       Выражение лица? Абсолютный хаос. Как будто он только что открыл для себя гравитацию и решал, подчиняться ей или нет.       — Нет, — прошептал Тэхён. — Слишком рано. Чимин ещё на съёмочной площадке. Мы эмоционально не готовы.       — Мы… мы его остановим?       Бёль издал боевой клич — крошечный, лепечущий рык — и решительно сделал шаг вперёд.       Оба мужчины закричали.       — НЕ-А... НЕТ... ОТМЕНА, — закричал Чонгук, ныряя, как футбольный вратарь, чтобы мягко поймать его.       Тэхён пустился в погоню по полу с подушкой. — МЫ НЕ МОЖЕМ ПОЗВОЛИТЬ ЕМУ ДОСТИГНУТЬ ВЕРШИНУ БЕЗ СВОЕГО ПАПЫ.       — Он будет плакать неделями, — задыхаясь, проговорил Чонгук.       — Он напишет дисс-трек.       — Он подаст на нас в суд за эмоциональное ущерб.       — Мы будем поджарены в его мемуарах.       Тэхён обнял Бёля, как тёплое суфле. — Мы должны выиграть время.       И так началась Операция: Задержка важной походки.       Тактика включала:       • Носить его на руках, как сварливую дизайнерскую сумку.       • Каждый раз, когда он вставал, сажать его на место, мягко, но твёрдо говоря: — Не сегодня, Сатана.       • Упражнения на утомление ног, замаскированные под приключения на четвереньках.       • Отвлекать его драматическими инсценировками из «Холодного Сердца 2».       (— Ты хочешь сидеть вечно? — пел Тэхён, кружась, как Эльза.)       Каждый раз, когда Бёль даже думал о том, чтобы встать? БЛОКИРОВАНО.       Он встал? Тэхён предложил ему перекусить.       (— Смотри, Бёли! Импортные сладкие картофельные подушечки! — воскликнул Тэхён, встряхивая пакет, как будто в нём было золото.)       Он сделал шаг? Чонгук отвлёк его зеркалом.       (— КТО ЭТОТ КРАСИВЫЙ МАЛЫШ? — закричал Чонгук, переворачивая зеркало. — Это модель?! Это Пууууууухлый Диор?!)       Он снова попытался? Они завернули его, как буррито.       (— Твоим мышцам нужен отдых. Не переусердствуй с тренировками, — торжественно сказал Чонгук, укутывая его шёлковым шарфом. — Отдых — это главное, малыш. У нас впереди долгая карьера.)

•

      К двум часам дня Бёль окончательно ПОТЕРЯЛ ТЕРПЕНИЕ.       Ему нужно было идти. Ему нужно было покорять плюшевых жирафов. Ему нужно было лизать розетки.       Он драматично прищурил свои глаза. И бросил на них пристальный Взгляд Юнги...       Как будто знал, что они его задерживают.       — Он что, только что на меня нахмурился? — прошептал Чонгук.       — Он это унаследовал от другого родителя, — пробормотал Тэхён, засовывая ему в рот соску. — У нас заканчиваются отвлекающие маневры. Я включу «Свинку Пеппу».       — Мы уже смотрели «Пеппу», дважды!       — Ну, он может посмотреть ещё раз. У этой свинки широкий диапазон.

•

      К трём часам дня Бёль попытался:       • Пойти к своей чашке-непроливайке       • Пойти к татуировке на рукаве Чонгука       • Пойти просто чтобы насолить им       Каждый раз?       Перехватывали.       Перенаправляли.       Подкупали клубникой.       Тэхён пытался уговорить его, как маленького знаменитого клиента.       — Пожалуйста, звёздный малыш, — шептал Тэхён, приседая, как переговорщик на месте захвата заложников, — твой Папа заслуживает этого. Ты уже сказал «Папа» на съёмочной площадке. Ты должен ему первый шаг.       Бёль ответил, драматично откинувшись назад, как будто его поразил трагический поворот сюжета.       — Драма, — прошептал Чонгук, брызнув на него розовой водой.

•

      Наконец, в 18:17 открылась входная дверь.       — Я дома! — крикнул Чимин, снимая маску и обувь у двери.       Из гостиной доносилась полная тишина.       Подозрительная тишина.       Затем...       — БЁЛЬ НЕ ХОДИТ, — сразу же крикнул Чонгук, как человек под присягой.       Чимин моргнул. — Что?       — Он пытался, — сказал Тэхён, стоя прямо, как охранник, — Но мы его задержали. Не за что.       Чимин вошёл в комнату и замер.       Бёль был завёрнут в дизайнерский шарф и сидел, как преданный генеральный директор. Скрестив руки. Надув губы. Чистая мелодрама.       — Вы… задержали развитие моего ребёнка?       — Для тебя, — драматично сказал Чонгук. — Чтобы ты мог стать свидетелем этого важного события. В высоком разрешении. С тушью на глазах и хорошим освещением.       — Тэхён пел «Baby Shark» как заложник, — добавил он. — А я делал выпады вместе с ним, чтобы он устал.       — Я использовал ароматерапию, — добавил Тэхён, размахивая безопасным для детей диффузором с лавандой, как священник.       Чимин уставился на них обоих.       — … Вы, ребята, сумасшедшие.       — Не за что, — сказали они в совершенном унисоне.       Затем, как по команде, Бёль размотал шарф.       Встал. Повернулся к Чимину. Бросил на него Взгляд Юнги.       Затем…       Сделал свой первый шаг.       Один шаткий шаг.       Затем ещё один.       Прямо в объятия Чимина.       Чимин замер.       С открытым ртом. С широко раскрытыми глазами.       Руки поймали его, как раз в тот момент, когда Бёль пискнул и засмеялся, показав все свои маленькие зубки.       — ТЫ ПОШЁЛ... — воскликнул Чимин, прижимая его к себе. — Ты ждал меня?       Бёль в ответ отрыгнул.       — О боже, — засмеялся Чимин, тут же заплакав. — Это было… это было по-настоящему?       — Снято с трёх ракурсов, — кивнул Чонгук, шмыгая носом.       — Он ждал тебя, — прошептал Тэхён, мягко, как колыбельную.       — Я манипулировал эмоциями ребёнка, — прошептал Чонгук. — Я ни о чём не жалею.       Бёль гордо зааплодировал.       Как будто он только что изобрёл ходьбу.       Как будто он получал Грэмми.       — Папа! — прощебетал он, сияя зубами и щеками.       Чимин расплакался.       Чонгук вытер слезу и ударил кулаком Тэхёна. — Мы сделали это, команда.

•

      Позже той ночью Чимин лежал в постели, а Бёль храпел у него на груди. Его тёплый, извивающийся комочек сонной радости.       Он погладил мягкие волосы сына, всё ещё слегка пахнущие лавандой, и поцеловал его в макушку.       — Спасибо, что подождал, малыш, — прошептал он. — Ты всегда знаешь, что мне нужно.       В коридоре Тэхён и Чонгук тихонько похлопали друг друга по рукам в знак победы. А Джин прошёл мимо и пробормотал: — НЕ ВЫХОДИТЕ НА ПРОГУЛКУ БЕЗ СТРАХОВКИ.

•

      Операция «Задержка важной походки»: УСПЕШНА.       А Бёль?       Он понятия не имел, в чём дело.       Он просто хотел дойти до своего папы.       И, может быть... если никто не будет смотреть...       Лизнуть ту запретную розетку.

•◍✧⁠*⁠。

      Святая Троица:       Швейцария была прекрасна.       Свежий воздух. Заснеженные вершины. Озёра, которые выглядели как на фотошопе. Такое место, которое можно увидеть в рекламе роскошных путешествий или в сказке. Такое место, где всё — даже сумки для подгузников и всё остальное — выглядело эстетично.       Чимин был там по работе, чтобы снимать последнюю часть своего сериала в деревне, которая была настолько красивой, что казалась нереальной.       Сначала он почти отказался от этой работы. Но когда Джин предложил взять с собой ребёнка?       Он собрался быстрее, чем кто-либо когда-либо собирался.       Теперь их пятизвёздочный номер в отеле выглядел как роскошная детская комната, смешанная с каталогом горнолыжных домиков:       Подогретые бутылочки с молоком на мраморной стойке.       Портативный генератор белого шума, тихо мурлыкающий возле камина.       Три дизайнерские коляски (потому что Тэхён настаивал на эстетичных вариантах).       И перед огромным панорамным окном, драматично глядя на Альпы, как маленький принц?       Бёль.       Укутанный в кашемир, с плюшевой морковкой в руках.       Намазанный таким количеством детского лосьона, что практически сиял.       У них был свободный вечер.       Это должен был быть спокойный выходной. Немного осмотра достопримечательностей. Немного свежего воздуха.       А вместо этого?       Это стало миссией.       Потому что в Корее Бёлю уже исполнился год. Но в Швейцарии?       Это был всё ещё его день рождение. А это означало:       Избаловать.       Засахарить.       И выполнить миссию.       Поэтому, естественно, они сделали то, что сделала бы любая рациональная группа эмоционально уязвимых взрослых:       Они отправились в самый волшебный магазин игрушек в городе.       Конечно, в масках.       Даже Бёль был одет в толстовку с капюшоном и соску, как маленькая знаменитость, избегающая папарацци.       Как только они вошли внутрь, Бёль загорелся.       Магазин игрушек был пастельным раем. Ряды мягких игрушек, сверкающих мобилей, нежных музыкальных шкатулок, пазлов, деревянных животных, всякой ерунды, от которой Чонгук заплакал.       — Просто маленькая плюшевая игрушка, — сказал Чимин.       — Что-нибудь мягкое. Что-нибудь тихое, — сказал он.       — Ничего большого, мы и так уже слишком много упаковали, — настаивал он.       Но потом?       Бёль заметил стену с плюшевыми игрушками.       И завизжал, как маленький чайник.       Затем... он побежал. Вернее, побрёл.       Наполовину бегом, наполовину шагая, как малыш, движимый радостью и неустойчивыми лодыжками.       — БЁЛь... ПОДОЖДИ... МАЛЫШ... — задыхаясь, крикнул Джин, перепрыгивая через витрину с алфавитными кубиками.       Но было уже слишком поздно, Бёль уже принял решение.       Он направился прямо к одной полке в задней части магазина и протянул обе пухлые ручки, как будто обнаружил древний клад.       Три плюшевые игрушки.       Сверкающая звезда.       Сонное солнце.       И мягкая, улыбающаяся луна.       Он потрогал все три. Затем обнял их.       Затем повернулся с пузырем слюны на подбородке, коронкой наперекосяк и объявил:       — СТАРИИИИ!       Чимин моргнул.       — Он что, только что дал ей имя?       — Ста-ри? — повторил Чонгук, поражённый.       — Типа… Стари? — медленно произнёс Тэхён. — О боже.       Бёль поднял плюшевую звезду обеими руками, торжествуя, и погладил её круглый животик с любовью, которую обычно испытывают к лучшим друзьям детства.       Затем он обнял плюшевую луну.       — Му-ни, — пробормотал он, на этот раз тише. Сонным голосом. Как будто это уже был его друг для дневного сна.       И, наконец, он стукнул плюшевую солнышко по носу, хихикнул как маньяк и назвал её…       Сун-и!       Он выглядел таким гордым. Таким самодовольным. Таким… очаровательным.       — Он что, только что дал им имена? — Джин моргнул.       — Он… он что, только что их усыновил? — с благоговением прошептал Чонгук.       Чимин опустился на колени рядом с ним, широко раскрыв глаза от увиденного хаоса.       — Малыш, — прошептал он, осторожно вытаскивая плюшевую звезду из железного захвата Бёля, — ты хочешь эту?       Бёл закричал, как будто его лишили судьбы. Этот звук эхом разнёсся через века.       — ЛАДНО, ЛАДНО, МОЖЕШЬ ЕГО ЗАБРАТЬ, — взвизгнул Чимин, обнимая его и суя плюшевую игрушку обратно в его руки, как знак примирения.       Бёль моргнул. Укусил Суни за ухо.       Мгновенное успокоение.       — Это несправедливо, — задыхаясь, прохрипел Чонгук. — Он слишком силён.

•

      Итак, они купили их. Конечно же, купили.       Святая Троица.       Благословенная троица.       Стари. Муни. Суни.       И с того момента они стали его.       Каждый из них был зажат под его рукой на каждой фотографии.       Один зажатый между ног во время дневного сна.       Один всегда у подножия коляски.       Один таинственно появляющийся в ванной.       Это была история их происхождения.

•

      Фотографии того дня? Культовые.       На одной фотографии Бёль сидел на полу в игрушечном магазине со всеми тремя плюшевыми игрушками на коленях, выглядя как маленький торжествующий торговец.       На другой Чимин сидел рядом с ним, с любовью глядя на него.       Третья, размытая, но красивая, запечатлела Чонгука в момент рыдания.       Джин поместил их в рамку, когда они вернулись домой.       Под ними золотыми чернилами было написано:

      Рождение легенд-плюшевых игрушек: Стари, Муни и Суни.

      Швейцария, Год Клубничного Малыша.

•

      Позже тем же вечером, вернувшись в отель, они зажгли одну свечу на маленьком клубничном торте.       — С днём рождения, маленькая звёздочка, — прошептал Чимин, целуя мягкую щёку Бёля, который хлопал в ладоши своими липкими ручками.       Плюшевые игрушки сидели рядом с ним, как его личный совет по уходу за ребёнком. Стари. Муни. Суни.       И когда Бёль сонно прислонился к круглому животу Муни, бормоча себе под нос сонным детским лепетом…       Он поднял глаза, мигая…       — Стави… люб-лю…       И тут же размазал глазурь по своим волосам.       Чонгук зарыдал. Тэхён уже начал разрабатывать подходящие плюшевые рюкзаки. Джин обновил файл Бёля двенадцатью новыми соглашениями о неразглашении.       Чимин просто смотрел на своего сына. Глаза полные. Сердце ещё полнее.       — Ты собираешься захватить мир, да? — прошептал он, убирая глазурь со лба Бёля.       Бёль отрыгнул и слюной обрызгал Стари.       А Чимин, смеясь, плача и безумно влюблённый, прошептал:       — Всё, что ты хочешь, моя маленькая звёздочка… Папа с тобой.       Так всё и началось.       Стари. Муни. Суни.       И зарождение легенды о двухдневном дне рождения с липкими пальцами, которая впоследствии покорила сердца и игрушечные магазины. И по сей день... Когда у Бёля плохой день? Или он капризничает? Или ему нужно принять очень важное детское решение?       Можно поспорить, что по крайней мере одна из плюшевых игрушек будет зажата под его рукой.       Обычно это Стари.       Оригинал.       Ту, которую он не позволяет никому стирать, потому что она «пахнет сном».

•◍✧⁠*⁠。

      К одному году Бёль Пак уже:       — Требовал, чтобы его везде сопровождала свита из четырёх человек. Не один взрослый, а целых четыре.       Тэхён приносил доски настроения.       Чонгук снимал «детские аутфиты дня» (OOTDs).       Джин обеспечивал закусками и контролировал толпу.       А Чимин каждый раз тихо плакал за своими огромными солнцезащитными очками.       (— Он такой маленький, — прошептал он однажды. — У него есть колени. Посмотрите на его колени.)       — Ел клубнику только в том случае, если она была нарезана в форме идеального сердца.       Если это было не так, он плакал — настоящими слезами.       Чонгук заказал специальную формочку в форме сердца, привезённую из Японии. Она путешествовала с ними по всему миру.       — Отказывался спать без всех трёх своих плюшевых друзей: Стари, Муни и Суни.       Если хотя бы один из них пропадал?       Срыв. Сон отменялся. Рейс задерживался. Тэхён плакал.       — Появился на автограф-сессии Чимина под капюшоном Джина, как контрабандный Бэйби Йода, потому что персонал сказал: «дети не допускаются».       Никто не осмелился задать вопросы. Джин смотрел на охрану, как будто у него были ядерные коды.       Бёль выглянул из капюшона и пустил пузырь.       — Устроил свою первую истерику, потому что кто-то пропустил трек #7 из плейлиста «Sleepy Appa Vibes».       (— Он… плачет в ритме, — прошептал Джин.       — Он знает, — прошептал в ответ Чимин, сжимая соску Бёля. — Он знает, что это трек Юнги.)

☆

      К двум годам Бёль уже говорил полными предложениями.       В основном это были требования.       Иногда угрозы.       — Где мой розовый сок?       — Ку говорит, я ем торт.       — Папа, Тата говорит, мне не нужно подметать.       — Нини не ходит на работу, когда я милый. Бёль милый каждый день.       Избалованный?       Да.       Лукавый?       Тоже да.       — Носил бархатный комбинезон с золотой вышивкой.       Отказывался есть клубнику, если она не была собрана вручную.       (Чимин винит себя за это. Во время беременности он съел пять банок клубничного варенья за неделю).       — Называл гостиную своим королевством.       Однажды попытался обложить своих дядей налогом на закуски.       Тэхён заплатил зефиром.       Чонгук плакал от смеха.       (Чимин наблюдал за всем этим и прошептал себе под нос: — Он идеален.)

☆

      К трём годам у него уже была своя процедура ухода за кожей.       — Спал в шёлковой пижаме.       Засыпал только если его обнимал хотя бы один из дядей или его папа.       Он чередовал их, как королевская особа, по расписанию перед сном.       — С благоговением смотрел все драмы с участием Чимина.       Рассказывал реплики перед зеркалом.       Однажды он воспроизвёл сцену, где Чимин плачет, в замедленном темпе, держа Стари.       Чимин рыдал.       Тэхён снимал это на камеру.       Чонгук смонтировал видео с фоновой музыкой и загрузил его на семейный диск под названием «ART».       — Он требовал, чтобы ему подпевали танцоры во время танцевальных баттлов в гостиной.       Джин стал одним из них.       (Он носил повязку на голове с надписью «Балет, но с настроением»).       — Также требовал, чтобы перед входом в комнату играла тематическая музыка.       Иногда напевал свою собственную музыку.

☆

      К четырём годам: Дизайнерская Драма       — Отказывался носить что-либо, что «не блестело намеренно».       Или что-либо «колючее, из магазина, которое не верит в чувства».       — Имел индивидуальные резиновые сапоги с созвездиями.       Шёлковое халат с надписью «LITTLE STAR».       И пижама, сшитая в соответствии с лунным циклом.       (У Чимина была такая же. Конечно же.)       Шарф с пайетками, который он носил, когда ему нужно было «быть серьёзным».       — Однажды одел всё синее и объявил:       (— Это мой эмоциональный океанский арк.       Чимин уронил свой телефон.       Тэхён заплакал.       Чонгук обновил свою доску на Pinterest.       Джин позвонил представителю бренда.)

☆

      К пяти годам: полный режим тирана.       Он больше не просил вещи.       Он объявлял о них.       (— Сегодня я хочу блинчики. В форме Сатурна. С голубыми лунами. Которые вращаются.       Тэхён сделал это.       Чонгук снял это на камеру.       Джин обновил семейный календарь, добавив «День Завтрака Сатурна».)       — У него был студийный микрофон, потому что ему нравился звук собственного голоса.       (Однажды он встал на стол, взял микрофон и сказал: — Мне пять лет. Я милый. Я звезда.       Чимин плакал на кухне.       — Почему он такой крутой? — прошептал он, рыдая в ложку.)       — Он путешествовал больше, чем большинство взрослых.       Он знал, что он знаменит.       Он носил маскировку. Солнцезащитные очки. Шляпы. Маленький шарф.       (И иногда он вздыхал и говорил такие вещи, как:       — Мне нужно почувствовать ветер Парижа на своих щеках.       Через десять минут у него появились поклонник и круассан.)

☆

      Вещи, которые происходили более одного раза:       — Чимин плакал, потому что Бёль заснул, шепча: — Папа успокаивает моё сердце, — своим тихим голосом. Полным любви.       Чимин плакал в темноте, сжимая в руке его маленький носок.       — Чонгук научил его высоко поднимать ногу в блестящих носочках.       — Тэхён подарил ему мини-бушлат и научил говорить: — Я одет по эмоциональной погоде.       — Джин обновил своё завещание, включив в него полку с плюшевыми игрушками Бёля.       Все сорок семь штук.       Сгруппированные по рейтингу эмоциональной поддержки.

☆

      К пяти годам Бёль Пак владел:       — Гардеробом, дороже пентхауса.       — Империей мультфильмов.       — Автокреслом в форме трона.       — Телефоном, с которого он отправлял эмодзи только своим дядям и одному конкретному поставщику клубничного джема.       Но что было самым ценным из всего, что он имел?       Непоколебимая, нелепая, космическая любовь четырёх взрослых, которые были готовы сразиться с богами, если он чихал не так, как надо.       И несмотря на хаос, блеск и капризы кутюр…?       Он по-прежнему был мягким, милым и полным любви.       По-прежнему забирался к Чимину на колени, когда уставал.       Всё ещё шептал «Папа», когда гасли огни.       Всё ещё прятал Муни под подбородком, когда стеснялся.       Всё ещё светился, как фейерверк, когда кто-то говорил:       — Ты наша маленькая звёздочка.       И Чимин? Он бы сдвинул для него небеса.       Он бы поймал луну.       Он бы украл всю клубнику на земле.       Потому что Бёль был не просто его сыном.       Он был его чудом. Он был каждым его сердцебиением. Он был всем для него.       Он был причиной для улыбки.       Для попыток.       Для больших мечтаний.       И в тихие моменты, когда Бёль крепко спал на его груди, дыша как само небо… Чимин целовал его в висок и шептал:       — Ты — всё для меня, малыш.       — Ты всегда был.       И он говорил это искренне. Всем своим сердцем.       Потому что быть папой Бёля?       Это была величайшая, самая нелепая радость во вселенной.

•◍✧⁠*⁠。

      Между тем, за эти пять лет: Хронология Глупых Эмоциональных Решений       Отношения Чимина и Юнги развивались именно так, как и следовало ожидать от двух эмоционально зажатых творческих личностей с одинаковыми проблемами, связанными с чувством покинутости:       Незнакомцы ➝ Секс на одну ночь ➝ Враги на церемонии награждения ➝ Мелочные похитители микрофонов ➝ Лирические язвители ➝ Ходячие заголовки.       Мир думал, что они ненавидят друг друга.       И честно говоря? Это было справедливо.       Потому что каждый раз, когда они оказывались в одном здании, летели искры —       Не сексуальные. А такие, что запускали пожарную сигнализацию и заставляли стилистов плакать.       Награды?       Юнги презрительно ухмылялся из рэп-линии, как злодей из корейского сериала.       Чимин улыбался слишком сладко, а затем во время своей благодарственной речи делал полный поворот плечами, который определённо не был направлен ни на кого, но на самом деле был.       Интервью?       — Итак, Чимин, что ты думаешь о новом микстейпе ШУГИ?       — Мм. Смелый выбор, добавить столько реверберации к сожалению.       А Юнги?       — Юнги-хён, ты видел новую драму Чимина?       — Да. Моя кошка однажды сделала такое же лицо, когда у неё было расстройство желудка.       (У него даже не было кошки.)       Каждый раз, когда их видели в одном месте, это становилось трендом:       #JIMINYOONGIBEEF       #IceVersusFire       #ParkYourAttitude       #MinYourBusiness       Интернет жил их конфликтом.       Фан-редакции. Дисс-тренды. Дикие спекуляции.       — Почему они ненавидят друг друга?       — В этом куплете Юнги намекнул на драму с участием Чимина?       — Чимин действительно назвал трек Юнги «музыкой для призраков с проблемами привязанности»?       Но за сарказмом и дикими взглядами на церемонии награждения…       Чимин просто хотел схватить Юнги за воротник и сказать:       — Мы завели ребёнка, и у него твои глаза.       Юнги просто хотел прижать Чимина к стене гримерной и целовать его, пока тот не забудет, как злиться.       Вместо этого?       Юнги написал куплеты об одной ночи, которые так и не выпустил.       Чимин снимался в сценах с репликами, которые заставляли его плакать по команде, потому что они были о нём.       Оба избегали друг друга настолько, чтобы сохранить рассудок, но не настолько, чтобы двигаться дальше.       Это было шесть лет медленного горения, которое даже Netflix назвал бы чрезмерным.       Они просто продолжали притворяться.       Притворяться, что ненавидят друг друга.       Притворяться, что прошлое не причиняет им боли.       А их сын? Процветал в блеске, хаосе и любви, с лицом Юнги и характером Чимина.

•◍✧⁠*⁠。

      День, когда Земля Наклонилась:       Всё началось, как и большинство важных событий, с музыкального шоу.       Пятилетний Бёль, одетый в шёлковую пижаму с рисунком печенья и один носок (второй потерялся в бою), только что съел три виноградины и выпил героическую чашку клубничного молока. Теперь он свернулся калачиком на диване, накрывшись одеялом с головой, как любитель сплетен гремлин, и не отрывал глаз от экрана телевизора.       Сначала были музыкальные шоу.       Потом фанатские видео.       Потом старые интервью.       И в один медленный, наполненный виноградом день… Бёль открыл для себя клипы из развлекательных программ.       А именно: клипы с ШУГОЙ.       Мин Юнги.       Тёмные волосы. Точно такие же кошачьи глаза. Загадочная аура.       Немного сварливый. Немного самоуверенный.       Очень… знакомый.       Слишком знакомый.       Подозрение укоренилось в маленьком мозгу Бёля, как теория заговора.       Он повернулся к экрану, затем к своему отражению. Затем обратно.       — …Хм.       Он не знал слова «отцовство», но он знал, когда кто-то украл его глаза. И у того человека они были.       С этого момента началась миссия.       Операция: Почему Этот Ворчливый Рэпер Получил Моё Лицо.       Во-первых: допрос.       Цель: Чимин.       — Папа, — спросил Бёль однажды вечером, остановившись на полпути к глотку молока перед сном.       — Ммм, да, малыш?       — Почему он похож на меня?       Чимин, читавший сценарий, уронил весь сценарий.       — Кто?       Бёль указал на экран.       — …Он не похож, — слишком быстро ответил Чимин, заставив Бёля прищурить глаза.       — У него просто очень… обычное лицо. Понимаешь. Как рис. Все любят рис.       Бёль прищурился. Медленно повернулся обратно к экрану.       — Он говорит как я.       — Нет, не говорит.       — У него такой же нос, как у меня.       — У многих людей есть нос, малыш.       Бёль повернулся. Выражение лица было бесстрастным.       Пятилетний ребёнок уже умеет распознавать ложь.       — Папа. Я родился, зная его тексты.       — Это… ну. Генетика — загадочная штука.       — … Что такое генетика?       — Иди ешь свою клубнику!       Но Бёль был не дилетант. Он родился в семье, полной хаоса и актёров.       Если не можешь сломать босса, иди к слабому звену.       Слабое звено: Ким Тэхён.       На следующее утро, в 6:47.       Тэхён мирно мечтал об отпуске и круассанах, когда Бёль на цыпочках подошёл к его кровати, залез ему на грудь, как вежливый маленький призрак, и прошептал:       — Тэ-Тэ.       — Ммм? — пробормотал он, не открывая глаз.       — Мин Юнги — мой Аппа?       Тэхён так быстро сел, что его маска для сна полетела в стену.       — ЧТО... КТО.. А?       Бёль моргнул ему, весь в ямочках и опасной милости.       — Я просто хочу знать, — сказал он сладко, прижимаясь к груди Тэхёна, как маленький вежливый демон. — Я не скажу папе, что ты мне рассказал. Обещаю.       Душа Тэ покинула его тело. Потому что Бёль использовал оружие в виде детского лепета.       И трепещущие ресницы. И маленькую надутую губушку.       — Ты же знаешь, что мне уже пять лет, — торжественно добавил Бёль, как будто он только что стал совершеннолетним. — Я многое знаю.       Тэхён потел.       — Ч-что ты знаешь, звёздный принц?       — У него мои глаза. Моё задумчивое лицо. Смотри.       — Твои что?       Бёль так драматично нахмурился, что даже Тэхён вздрогнул.       Это был точно такой же «погруженный в раздумья, но о музыке» взгляд, который Юнги делал во время интервью.       Тэхён задыхался.       — И когда он читает рэп, — торжественно сказал Бёль, — он говорит «ШУГА» вот так… Затем он понизил голос и прорычал:       — ШшшшуууГГГГА.       Это звучало как маленький демон, одержимый хип-хопом.       Тэхён подавился собственной слюной.       Он открыл рот. Закрыл его.       Подумал о том, чтобы написать Джину.       Подумал о том, чтобы инсценировать собственную смерть.       А потом…       — Тэ-Тэ… если ты меня любишь…       И это был последний удар.       Тэхён сломался, как складной стул.       — ЛАДНО, ДА! ДА, ОН ПОХОЖ НА ТЕБЯ! ЛАДНО?! ОН ДАЖЕ ТОПАЕТ НОГАМИ, КАК ТЫ, КОГДА ЗЛИТСЯ!       Бёль задыхался, как будто только что получил «Оскар».       — Я ЗНАЛ ЭТО!       Он погладил Тэхёна по лбу, как король, дарующий милость, затем скатился с кровати и ушёл, торжествующе переваливаясь с ноги на ногу.       Тэхён рухнул обратно на подушку, уставившись в потолок, как человек, который только что проиграл битву за опеку, в которой он даже не участвовал.       — …Я умру.

•

      Чимин узнал об этом пятнадцать минут спустя, когда Тэхён в паническом состоянии ворвался на кухню в пижамных штанах.       — ОН ЗНАЕТ.       Чимин, откусывая рис с водорослями, моргнул. — Что… кто…       — БЁЛЬ. ОН ЗНАЕТ. ОН СПРОСИЛ МЕНЯ. ОН СКАЗАЛ «ШУУУГА» ГЛУБОКИМ ГОЛОСОМ. Я ДУМАЮ, ОН ИЗУЧАЛ.       Чимин уронил палочки.       — …О нет.       Потому что он знал.       Он всегда знал.       Его малыш был слишком умным.       И ещё?       Он вырос на всей дискографии Юнги, которая была для него колыбельными. Конечно, подсознание в конце концов соединило все точки.

•

      В то утро Бёль получил блинчики. Клубничные с взбитыми сливками, шоколадной посыпкой и подозрительным количеством дополнительной ласки.       И всё, что он сказал — самодовольный, спокойный, потягивая молоко через трубочку — было:       — Я просто хочу встретиться с ним.       Он моргнул своими огромными, слишком мудрыми глазами.       — Пожалуйста, Папа? Только один раз? Я никому не скажу. Даже луне.       Чимин застонал прямо в чашку с чаем. Дело закрыто.       Маленький детектив разгадал тайну.       Он был так, так обречён.       Но когда Бёль размазал взбитые сливки по его носу, снова прошептал: «Шшуууга» — и снова хихикнул, как будто у него был тайный фан-клуб?       Чимин всё ещё улыбался.       Потому что, судя по всему, любопытство было у него в генах.

•◍✧⁠*⁠。

      Следующие несколько дней: Переворот Милости.       Всё началось с надутых губ.       Не просто надутых губ.       Именно таких надутых губ.       Бёль со временем довёл их до совершенства — взгляд был настолько сильным, настолько разрушительным, что мог растопить ледники и перенаправить бюджеты компаний.       Такая надутая губа, широко раскрытые глаза, пальцы, сжимающие подол рубашки — такой надутый вид, который должен быть запрещён по крайней мере в семнадцати странах.       — Папа… — прошептала Бёль, голос его дрожал от максимального драматического эффекта, — Я просто хочу увидеть его один раз.       Он протянул слово «его», как будто это была самая грустная нота в алфавите.       — Только один раз. Просто… взглянуть. Просто поздороваться. Может, обняться. Может, посидеть. Может, немного пожить там…       — Бёль… — Чимин моргнул, чистя зубы.       — Мы можем просто увидеть его, — быстро сказал Бёль, — Я не буду его трогать, если ты не хочешь. Я просто посмотрю на него издалека. Как кошка. Или ниндзя.       Чимин выплюнул пену, вцепившись в раковину, как будто она могла его спасти.       — Я видел видео, — продолжил Бёль, дрожащими губами. — Он держит микрофон, как я. Он хмурится, как я. Он даже говорит «тск», как я, когда люди слишком много говорят. Папа, он — это я!       — …Он — это ты, — пробормотал Чимин. — Буквально.       Бёль подошёл ближе. — Пожалуйста? Только один раз? Я скажу «привет», а потом, может, ты скажешь, что нам пора, и я уйду, но я его увижу, и это всё, и, может, он мне помашет рукой, а я ему помашу, и потом я заплачу, а он скажет «не плачь», а я заплачу ещё больше…       — ЛАДНО, — прохрипел Чимин. — ЛАДНО, ТЫ ПОБЕДИЛ. ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕСТАНЬ ГОВОРИТЬ ПОЛНЫМ МОНОЛОГОМ.

•

      Через час Чимин сидел за кухонным столом, его ноутбук ярко светился.       Он яростно печатал.       Операция: Доставка Юнги       В главной роли: хаотичный малыш в форме звезды       Второстепенные роли: все неразрешенные травмы Чимина       — Джин-хён, — прошептал Чимин в телефон, как будто заказывал заказное убийство. — Мне нужен его адрес.       Наступила тишина.       — Чей? — спросил Джин, уже зная ответ.       — Не притворяйся.       — А, это тот адрес. — Пауза. — Ты действительно собираешься это сделать, да?       — Он не узнает, что я другой родитель.       Голос Чимина слегка дрогнул. — Я просто… думаю, что Юнги пора познакомиться со своим сыном. Только с сыном. Только… с сыном.       — Ты имеешь в виду пятилетнего клона, которого ты родил в тайне после одной ночи и пяти лет взаимной тоски, страданий и неудачного телефонного звонка?       — …Да.       — Круто. Ты хочешь, чтобы я отправил его через Google Maps, дроном или посылкой с песней?

•

      К тому времени, когда Джин подтвердил, что Юнги дома, а не в студии, не в туре и не убегает от своих эмоций...       Чимин уже собирал вещи.       Не просто сумку. А комплект для миссии.       Содержимое:       • Старри (в руке)       • Муни + Суни (запасные плюшевые игрушки, эмоциональная поддержка)       • Пижама: Шёлковая.       • Пакетики с закусками на случай чрезвычайной ситуации. Клубничное молоко x2.       • Носки (непарные, но это сделано специально)       • Набор для рисования (потому что он БУДЕТ рисовать на стенах, если ему будет скучно).       • Детские лекарства. Спрей для сна. Мини-диффузор.       • Зубная щётка + клубничная зубная паста       • Шёлковую маску для глаз       • Скрытый чип-трекер, вшитый в живот Стари, как в миссии ЦРУ (Параноя с любовью).       И самое важное:       ИНСТРУКЦИЯ.       «МИН БЁЛЬ: ИНСТРУКЦИИ ПО ОБРАЩЕНИЮ»       (Он почти набрал «Пак Бёль» по привычке.       Почти. Но потом исправил.       Потому что Юнги это заметил бы. Юнги был слишком умён для этого.)       Оно включало:       Правила питания, правила сна, правила поведения, предупреждения о безопасности и прочий хаос.

•

      И в ту ночь, перед сном, Чимин посадил Бёля к себе на колени.       Звёзды проецировались на потолок. В комнате было темно. Мягко.       Он провёл пальцами по волосам Бёля и нежно сказал:       — Малыш… ты знаешь, почему ты никогда раньше его не встречал?       Бёль моргнул. — Потому что он занят?       — …Вроде того. — Чимин сглотнул. — Ещё и потому, что Папа боялся.       Бёль наклонил голову. — Чего боялся?       — Боялся, что ты ему не понравишься. Или что он не захочет тебя знать. Или, может быть… что он рассердится.       Бёль нахмурился. — Но я хороший.       Голос Чимина дрогнул. — Ты идеальный.       Долгая пауза.       Затем Бёль прошептал: — Я думаю, я ему понравлюсь.       Чимин поцеловал его в лоб. — Я тоже так думаю.       Затем пауза. Бёль зевнул. Прижался.       — Но папа?       — Мм?       — Если я ему не понравлюсь, у меня всё равно есть ты.       И это было всё.       Чимин умер.       Эмоционально.       Сердце взорвалось мягкой клубничной пылью.       Он просто кивнул и прошептал:       — Всегда, малыш. Ты всегда будешь со мной.       Чимин посмотрел на него — на его яркие маленькие глаза, его хмурый взгляд, его слишком большое сердце.       — Но я думаю, он полюбит тебя.       Потому что за эти годы Чимин видел в нём не только рэпера.       Не только ворчливого интервьюера.       Не только человека с острым языком и холодным взглядом.       Но и того, кто выглядел мягким, когда думал, что никто не смотрит.       Того, кто однажды на репетиции наклонился, чтобы помочь плачущему стажёру завязать шнурки.       Того, кто тихо смеялся, как будто это удивляло даже его самого.       Тот, кто после той ночи больше никого не целовал.       (Не то чтобы Чимин знал об этом. Определённо нет.)       Мимолётные взгляды, которые Юнги бросал на детей в развлекательных шоу, когда думал, что никто не смотрит.       Даже в том интервью, где он сказал: — Я, наверное, не умею обращаться с детьми, — но потом улыбнулся, когда кто-то сказал: — Но вы же пишете песни, как колыбельные.       Люди говорили, что Юнги не любит детей.       Что он не хочет их.       Но Чимин видел достаточно, чтобы заподозрить… что, возможно, это неправда.       Возможно, Юнги просто ждал встречи с тем самым.       А Чимин?       Он собирался послать ему самого лучшего.

•

      На следующее утро, у двери квартиры Юнги, Чимин опустился на колени в полном маскировке:       Маска. Шляпа. Эмоциональная нестабильность.       Он поправил капюшон Бёля, пригладил ему волосы и дал Стари последнюю напутственную речь.       — Ты помнишь, о чём мы говорили? — спросил он.       Бёль торжественно кивнул. — Не говорить, что ты мой папа.       — Верно. Давай позволим ему самому догадаться, хорошо?       — Как секретная миссия?       — Именно.       — И я могу называть его «Аппа», если захочу, да?       Чимин колебался.       Бёль моргнул. — Потому что я думаю, ему понравится слышать «Аппа».       Сердце Чимина сделало сальто и остановилось.       — …Да. Можешь.       Он крепко обнял его. — И если тебе станет странно…       — Я нажму на живот Стари, и ты придёшь.       — Хорошо. Или брось его. Или кричи. Или позвони мне с его телефона. Я прибегу.       Бёль серьёзно кивнул. Как маленький солдат, отправляющийся на дипломатические переговоры.       — Хорошо. Иди позвони в дверь.       Он побрёл с рюкзаком. Затем обернулся и прошептал: — Подожди, Папа?       Чимин моргнул. — Да?       Глаза Бёля заблестели. Он подбежал обратно и обнял его так крепко, что Чимин чуть не упал.       — Я люблю тебя, — прошептал он. «Ты всё ещё мой любимый.       — Всё ещё? — задохнулся Чимин.       — Навсегда.       — Я тебя тоже, малыш. Я тебя тоже.       И тогда Чимин замер на месте.       Застыл.       Не потому, что боялся, что Юнги не полюбит его сына…       А потому, что знал, что он полюбит.       И, возможно, это было страшнее всего на свете.

•◍✧⁠*⁠。

      За дверью:       Юнги был не выспавшимся, не выпившим кофе, без рубашки, с растрёпанными волосами и гадал, кто, чёрт возьми, пришёл к нему так рано, как будто хотел умереть.       Он открыл дверь и увидел…       Маленького человека.       С таким же носом.       Такими же глазами.       Таким же хмурым выражением лица, как будто он осуждает тебя.       — …Ты заблудился?       — Нет.       — …Так где твои родители?       — Я пришёл к тебе.       — …Что?       — Потому что ты мой Аппа».       — …Что за ч…       — Ты меня впустишь? Или ты всегда оставляешь своего ребёнка в коридоре?       Юнги сильно моргнул.       Он всё ещё моргал, когда Бёль прошёл мимо него, как будто он был хозяином этого места.       Из лифтового холла Чимин мог всё слышать и чуть не подавился смехом в рукаве своей толстовки.       — Это мой мальчик, — гордо прошептал он, скрываясь за солнцезащитными очками.       Затем он ждал внизу.       Час.       Два.       Когда никто не выбежал с криками и Стари не активировала аварийный сигнал, он глубоко вздохнул…       И пошёл домой.       Оставив там всё своё сердце.

•◍✧⁠*⁠。

      А сейчас?       Теперь он вернулся.       Тот же коридор. Та же дверь. Тот же лифт, который всё ещё пахнул жжёным попкорном и богатыми людьми.       Но на этот раз? Без капюшона. Без солнцезащитных очков. Без лжи.       На этот раз Чимин был не просто человеком, который бросил ребёнка и убежал.       Он был Папой Бёля.       Громко. Намеренно. С гордостью.       Мальчик уже сделал то, что Чимин не смог сделать за шесть лет — прошёл через эту дверь с плюшевой игрушкой в руке и заставил Юнги вспомнить, что значит любить что-то мягкое.       Даже если эта мягкость сопровождалась блестящими носками и комплексом превосходства.

•◍✧⁠*⁠。

      [Настоящее — Обратно в Коридор]       Юнги моргнул, воспоминание исчезло так же быстро, как и появилось.       И там стоял Чимин.       Как удалённая сцена из шестилетней давности, которая наконец-то была переведена в HD.       Всё так же красивый. Всё так же опасный.       Теперь каким-то образом более мягкий. Как будто его сшили обратно дорогой нитью.       Юнги прочистил горло. Опёрся на дверной косяк и ухмыльнулся.       — Посмотрите, кто выжил после эмодзи.       — Я пришёл подать на тебя в суд, — объявил Чимин, задрав нос и покраснев.       У Юнги дёрнулся уголок рта. — Я так и думал.       Наступила пауза.       Тяжёлая. Глупая. Полная истории, гормонов и нескольких лет взаимной тоски, замаскированной под профессиональную вражду.       Затем Юнги отошёл в сторону и распахнул дверь.       — Заходи, Папа.       Чимин издал высокий звук, который определённо не был писком. Возможно, он взорвался изнутри. Он подумал о том, чтобы ударить Юнги, может быть, сбросить его с балкона, а затем придумать какую-нибудь дурацкую отмазку типа: «Ой, я споткнулся».       — Да. Ага. Совершенно нормальное поведение. Захожу.       Он споткнулся о коврик у двери.       Юнги сдержал смех. — Всё ещё драматичен, как я вижу.       — Всё ещё самодоволен, как я вижу, — резко ответил Чимин, врываясь в комнату, как скандал в блёстках. — Должно быть, утомительно носить с собой такое эго.       Юнги закрыл за собой дверь. Спокойный. Хладнокровный. Рубашка раздражающе свободная. Рот по-прежнему несправедливо привлекательный. Он прислонился к ней, как будто снимался в рекламе одеколона.       — Ты опять покраснел.       Чимин сердито посмотрел на него. — У меня может быть хорошее кровообращение. Не придавай этому значения.       Юнги поднял бровь. — Я даже ничего не сказал. Я просто стоял здесь. Дышал.       — Ты знал! — резко сказал Чимин, его щёки теперь были красными, как огонь. — Ты ЗНАЛ! Ты догадался!       Юнги спокойно скрестил руки. — Я догадался.       — Догадался?! — пробормотал Чимин. — Ты догадался, что ребёнок, который ворвался в твой дом, как блестящая бомба, был моим?!       Юнги пожал плечами. — Я не глупый, Чимин. У него твой блеск. Твоя дерзость. Твои маленькие истерики знаменитости. То, как он притворяется, что плачет, когда хочет внимания?       Он поднял обе брови. — Это всё ты.       Чимин открыл рот, закрыл его, затем фыркнул. — …Ну, у него твои глаза.       У Юнги снова дёрнулись губы. — У него твоя надутая губа.       — Он топает ногами, как ты, когда злится.       — Он жуёт, как ты, когда врёт.       — Он говорит «тск» как ты, когда я говорю ему, что пора спать.       Губы Юнги снова дёрнулись. — Он наш.       Тихо. Мягко.       Как будто это не имело силы превратить Чимина в расплавленный сахар на месте.       Но это произошло.       Чимин замер. Затаив дыхание, он широко раскрыл глаза.       Потому что… вот оно.       То, чего он ждал шесть лет, чтобы услышать.       Сказано без обиды.       Без упрёков.       Просто… правда.       — Он наш.       И Чимин растаял. Не заметно. Слегка. Внутренне.       — Ты действительно думаешь, что он похож на меня?       Юнги поднял бровь. — Он прочитал мне семнадцатиминутный монолог о том, почему клубничное молоко — напиток, поднимающий настроение. Он — это ты с моим лицом.       — О боже, — пробормотал он, растерявшись. — Перестань быть… чем бы это ни было.       — Очаровательным? — предложил Юнги.       — Невыносимым.       Чимин покраснел ещё сильнее. — Ты не можешь флиртовать со мной после пяти лет пассивно-агрессивного дыхания в мою сторону.       Юнги улыбнулся. — А что, если я скажу, что никогда не переставал этого хотеть?       Чимин открыл рот. Закрыл.       Нахальство дало сбой. Системная ошибка.       Он отвернулся, как кошка, избегающая зрительного контакта после того, как сбила что-то с полки.       — Боже, — прошептал он, скорее себе под нос, «может, так и должно было быть, так запутанно».       Юнги пожал плечами, его голос был мягким и уверенным.       — Всё лучшее бывает таким.       И Чимин возненавидел его.       Немножко.       В основном потому, что он не был уверен, хочет ли он ударить его…       Или поцеловать, пока последние шесть лет не исчезнут между их зубами.       — Ну. Ты всё ещё должен мне алименты. И терапию.       Может, действительно пришло время для нового финала.       Или для лучшего продолжения.       Такому, где есть маленький гремлин в форме звезды и два идиота, пытающиеся понять, как совместно воспитывать ребёнка, не взорвавшись.       Или взорвавшись немного.       Для терапии.