𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Чимин вошёл, как будто пол мог исчезнуть под его ногами.       В квартире пахло ромашкой и, безусловно, клубничным молоком, чем часто пахло и в его собственной квартире, но здесь был ещё и древесный, мускусный аромат, который мог принадлежать только Юнги. Это было одновременно раздражающе и утешительно. Как одеколонная версия сложного мужчины.       Он был здесь второй раз... но впервые как папа Бёля.       Не как Пак Чимин.       Не как любимый принц южнокорейских дорам.       Не как вирусный GIF #3792 с закатыванием глаз.       Не как мимолетная интрижка миллион лет назад.       Не как любимый актер Бёля.       Просто… папа Бёля.       И это ударило, как пианино, упавшее с неба.       Его взгляд скользнул по маленьким отпечаткам его сына, разбросанным по комнате, как мягкие мины.       Крошечные туфли аккуратно выстроились у двери. Маленькие скрипучие тапочки Бёля прижались к большим тапочкам Юнги, как семья. Как будто они принадлежали друг другу.       Боже. Один только этот вид мог сломать Чимину всю грудную клетку.       Он быстро моргнул.       Затем его внимание привлёк холодильник, на котором была прикреплена липкая записка, написанная блестящей гелевой ручкой:       Купи больше клубничного молока или столкнись с гневом Бёля.       Чимин фыркнул. Пять лет, а уже держит Юнги за горло.       Честно говоря, типичное поведение.       Рядом с ним гордо висел новый шедевр, нарисованный мелками: трое из них стояли под фиолетовым солнцем, держась за руки. Капи парил над ними, как Бог. Вся плюшевая Троица была в сборе. Чимин почему-то имел крылья.       — Мой маленький художник, — пробормотал Чимин, чувствуя боль в груди на шести разных языках любви.       Юнги медленно и кошачьими шагами направился к кухне. Босиком и почему-то самодовольно.       — Хочешь чаю? — спросил он через плечо.       — Я хочу смерти, — пробормотал Чимин, ошеломлённый.       Юнги не растерялся. — Ромашковый или мятный?       — …Ромашковый.       — Я так и думал.       Дневной свет изменил облик гостиной. Чимин видел её только в лунном свете той ночью. Теперь она была настоящей.       Уютная. Обжитая. Явно покорённая его пятьлетним сыном с помощью плюшевой дипломатии и строгих эстетических принципов.       На спинке дивана лежали крошечные носочки, как будто они сдались. Плюшевая игрушка драматично валялась на полу. Шёлковый маска для сна Бёль была обернута вокруг головы динозавра. Блестящая соломинка драматично торчала из ковра.       Чимин завис возле дивана, как будто тот мог взорваться. Он не знал, куда деть руки. Не знал, куда деть себя.       Он был в доме Юнги. Один.       С чувствами.       И травмой от подводки для глаз.       — Садись, Чимин, — весело позвал Юнги. — Ты похож на подозрительного гостя в развлекательном шоу.       Чимин плюхнулся, как будто его затащили на шоу посреди эпизода.       Юнги вернулся с двумя кружками и сел рядом с ним. Не слишком близко. Но достаточно близко, чтобы их колени могли соприкасаться, если ветер подует в нужную сторону.       Чимин отпил чай. Сразу же обжег язык. Скривился, как будто его предали.       Юнги, конечно, всё видел.       — Ты всегда завариваешь чай для людей, которых эмоционально уничтожаешь? — спросил Чимин, голос его едва не превратился в хныканье.       Юнги небрежно отпил из своей чашки. — Только для милых.       Чимин тут же подавился воздухом.       — Будь осторожен, — спокойно сказал Юнги. — Он горячий. Ты хрупкий.       — Ты… — задыхаясь, прохрипел Чимин, — ты ведёшь себя нормально. Почему ты ведёшь себя так нормально?       — Я написал тебе «Папа» с эмодзи в виде сердца. Я израсходовал все свои очки хаоса на эту неделю.       Чимин посмотрел на него с гневом, покраснев до ушей. — Ты думаешь, что ты смешной.       — Я знаю, что я смешной. Это ты в панике.       — Я не в панике… — Чимин замолчал. — Ладно. Может быть, в лёгкой панике.       Юнги усмехнулся в свою кружку. — Это верно.       Чимин сделал глоток, затем опустил чашку настолько, чтобы прищурить глаза. — Где Бёль?       Потому что если бы Бёль был здесь, он бы уже бросился ему в объятия, как ракета на сахарном топливе, в тот момент, когда услышал голос Чимина.       — На свидании, — просто ответил Юнги.       Чимин моргнул. — На чём?       — С Намджуном и Хосоком, — добавил Юнги с невозмутимым выражением лица. — Не волнуйся... они его балуют до смерти. Я подумал, что мы не сможем вести этот разговор, когда пятилетний ребёнок наблюдает за нашим эмоциональным взрывом.       — Это… странно внимательно, — медленно сказал Чимин. Затем он прищурился. — Кто тебя этому научил?       Юнги ухмыльнулся. — Терапия.       Чимин сморщил нос. — Отвратительно. Личностный рост — это отвратительно.       — Тебе это нравится.       — Я терплю это, — фыркнул Чимин. — Еле-еле. Как плохую стрижку.       Они слишком долго смотрели друг на друга.       Пары чая лениво вились между ними, нога Чимина слегка придвинулась ближе на ковре.       Мизинец Юнги коснулся края диванной подушки.       И на мгновение..       Не казалось, что прошло шесть лет.       Это было глупо.       И безопасно.       И опасно тепло.       — Я всё ещё хочу подать на тебя в суд, — пробормотал Чимин, потому что, если он не будет говорить что-нибудь саркастическое каждые пять минут, он может действительно превратиться в блестящие осколки и сожаление.       Юнги едва моргнул. — Я буду представлять себя в суде.       — Ты проиграешь.       — Я соблазню судью.       Чимин остановился на полуслове, опустил кружку и уставился на него.       Ему это не понравилось. Не потому, что это было глупо.       А потому, что мысль о том, что Юнги может соблазнить кого-то, кроме него, заставила его почувствовать что-то древнее, дикое и слегка безумное, пробегающее по его спине.       — …Ладно, теперь ты просто грубиян.       Юнги улыбнулся, лениво и смертельно. Как будто он знал.       Как будто он это запланировал. — Почему? Ревнуешь?       — Я… нет, — пробормотал Чимин. — Ты не можешь просто так использовать соблазнение в обычном юридическом дискурсе. Есть правила.       — Не волнуйся, — сказал Юнги, гладко, как мёд, самодовольно, как грех. — Я хочу соблазнить только тебя.       Системная Ошибка.       Park Jimin.exe столкнулся с фатальным флиртом и должен перезагрузиться.       Он моргнул. Один раз. Два раза.       Буферизация.       Всё ещё буферизация.       — …Ладно, — наконец сказал он слабым голосом, мозг которого был далеко не в порядке.       Чимин, который когда-то заставил Юнги забыть, как целовать других, вдруг забыл, как дышать.       — Ладно. Смело с твоей стороны.       — Терапия, — снова сказал Юнги с серьёзным лицом. Затем добавил с лёгкой ухмылкой: — И немного YouTube.       Чимин прищурился. — Ты смотрел уроки флирта?       Юнги поднял бровь. — Только те, в которых есть драматическая фоновая музыка и названия типа Сделай Его Одержимым Тобой (в три Шага).       Он даже не шутил. Он действительно посмотрел их все перед премьерой фильма. Потому что Чимин флиртовал так легко, а он не мог быть тем, кто краснеет, как школьник. Он хотел мести. Краснеющей мести.       Чимин смотрел на него, совершенно ужасаясь и в то же время впечатляясь.       Представление о Мин Юнги, лежащем в постели в два часа ночи и смотрящем на YouTube руководства по пикапу, только чтобы противостоять естественной ауре угрозы Чимина…       — Ты хочешь сказать, что ты, мистер «взгляд — это мой язык любви», смотрел онлайн-уроки флирта ради меня?       Юнги небрежно отпил чай. — Я хотел быть готов. Ты флиртуешь, как будто это твоя вторая профессия. Я не хотел быть тем, кто краснеет.       Чимин смотрел на него, испуганный, очарованный, оскорблённый и глубоко увлечённый.       — Это подло. Это манипуляция. Это…       Он замолчал.       — …Это горячо.       Юнги наклонил голову. — Тебе это нравится.       Его ухмылка стало ещё глубже. Урок сработал. Он был готов оставить комментарий и пятизвёздочный отзыв.       Чимин, с другой стороны, был в аду.       Сексуальном, сбивающем с толку аду.       — Нет! — слишком быстро сказал Чимин. — Я просто… сбит с толку. Я в альтернативной вселенной. Ты флиртуешь. Ты сексуален. Ты босой. Мне нужен надзор.       Юнги слегка наклонился, его голос был низким и спокойным — шаг второй из видео: сократить расстояние, заставить затаить дыхание.       — Хочешь, чтобы я перешёл к третьему шагу?       Чимин запаниковал и швырнул ему в лицо декоративную подушку. — Уйди от меня, ты угроза!       Его сердце билось как сумасшедшее.       Ему нужен был врач. Или успокоительное. Или машина времени.       Потому что, извините, но это он флиртует. Он угроза. Он опасность. Он тот, кто эмоционально терроризирует одним лишь подмигиванием.       А не этот обновлённый Юнги 2.0 с ухмылками и опасной уверенностью.       — Ты одержим? — спросил Чимин, слегка дрожащим голосом. — Дважды моргни, если ты там заперт.       Юнги поднял бровь, раздражающе спокойный. — Я просто честен.       — Ну, перестань. Это странно и тревожно, и мне не нравится быть на месте принимающей стороны, и… — Чимин резко встал, слегка замахав руками.       — Я здесь эмоционально безрассудный флиртующий гремлин, а ты холодный. Таков договор. Придерживайся сценария.       Юнги откинулся на диван и потянулся, подняв рубашку настолько, чтобы показать кусочек кожи.       Он ничего не сказал, ему не нужно было.       Потому что Чимин издал высокий обиженный звук.       — А что, если я устал от сценария? — тихо сказал Юнги.       Чимин схватился за душу. — Тогда импровизируй менее соблазнительно, ты, отверженный театральный ребёнок.       Юнги хмыкнул — тем низким, хриплым, ошеломляющим звуком, который, как Чимин был уверен на 90%, уже разрушил жизни других людей.       — Ты взволнован.       — Я не нервничаю…       — Ты покраснел.       Чимин приложил ладонь к щеке.       Его лицо горело.       Как и уши. И шея.       И, возможно, душа.       — Это называется освещение. И меланин. И художественное сияние. Заткнись.       Юнги ничего не сказал. Просто улыбнулся.       Этой глупой маленькой улыбкой.       Которая говорила: я выигрываю, и я это знаю.       Чимин ненавидел её.       И под «ненавидел» он имел в виду «хотел прижать его к стене и, возможно, целовать его шесть часов, а потом вместе плакать над мультфильмами».       Он отвернулся с драматическим вздохом, скрестив руки, как викторианская вдова.       Наступила тишина.       — Ты смотрел уроки по флирту, — снова пробормотал Чимин, как будто не мог в это поверить.       Юнги наклонился вперёд и слегка коснулся края уха Чимина — мягкой части.       — Они сказали, что нужно найти то, что его выдаёт. У тебя всегда сначала краснеют уши.       — Не делай вид, что помнишь обо мне всё! — Он отмахнулся от руки Юнги, которая касалась его уха.       — Я помню всё, — слишком легко сказал Юнги. Слишком реально.       Чимин замер.       Между ними воцарилась напряжённая тишина.       Он сжал кружку в руках.       Он не знал, что делать.       Что делать с тем, что его так хотят.       Не просто флиртуют с ним, а помнят.       Поэтому он сделал то, что всегда делал, когда чувствовал себя неловко. Он сердито посмотрел на него. — Твой флирт меня обижает.       Юнги только улыбнулся. — Но ты всё ещё сидишь здесь.       Чимин пробурчал что-то, что подозрительно походило на «заткнись», и снова прикусил язык, чтобы скрыть улыбку, игравшую на его губах.       — … Я всё ещё хочу подать на тебя в суд, — снова пробормотал Чимин.       На этот раз Юнги полностью повернулся к нему. Голос его был мягким. — Тогда забирай всё. Я признаю свою вину.       Уши Чимина снова запылали. Что было странно, потому что он находился в помещении и носил SPF 50.       Он резко вдохнул, сжимая кружку, как спасательный круг. — Надеюсь, Намджун даст Бёлю слишком много сахара, и ты будешь страдать за свои преступления.       Юнги только рассмеялся.       И Чимин ненавидел то тепло, которое этот смех вызывал в его груди. Как будто это было то, что он хотел услышать снова. И снова. И…       Не-а.       Трагично. Заблокировано.       Он старался не смотреть на Юнги.       Старался не замечать, как хорошо он выглядел в этом дурацком мягком свете. Как его волосы были немного растрёпаны от естественной сушки, как его ключица продолжала дразнить гравитацию, как будто у неё были права. Как его ноги были небрежно сложены на диване, как будто он не знал, что Чимин фантазировал о том, чтобы укусить именно эту лодыжку во время пресс-конференции.       Он терял самообладание. А они даже ещёне начали Разговор. Неудобный, запоздалый, пожалуйста-не-смотри-мне-в-глаза разговор.       Чимин прочистил горло.       Напомнил себе, почему он здесь.       Это не была романтическая комедия.       Это был суд. А преступление? Эмоциональное убийство.       — Не могу поверить, что ты не ударил меня, когда узнал, — пробормотал он, в основном в свою кружку.       Юнги моргнул, застигнутый врасплох. — Ты хотел, чтобы я это сделал?       — Я не знаю! Я ожидал… криков. Альфа-ярости. Ущерба имуществу.       Он это себе представлял, ладно?       По крайней мере, в шести жанрах.       — Например, ты появляешься посреди ночи, стучишь в мою дверь, мокрый до нитки, потому что, очевидно, идёт дождь, а я открываю дверь в шёлковом халате. И ты говоришь: «Как ты мог скрыть от меня моего сына?!», а потом я бью тебя по лицу, и мы драматично спорим, пока за нами гремит гром!       Юнги отпил чай. — Ты забыл про часть, где я бью кулаком по стене.       — О! Верно! А потом ты бьёшь кулаком по стене, я ахаю, а ты говоришь что-то вроде: «У него мои глаза!», а потом выбегаешь под молнию.       Юнги кивнул, как будто это было разумное ожидание. — Я ношу кожаную куртку в этой фантазии?       — Конечно. Чёрную. С поднятым воротником. Может быть, с трагическим ожерельем.       — …Трагическим ожерельем?       — Например… медальон. С детской фотографией внутри. Ну да.       Юнги медленно моргнул. — …Ты думаешь, мы живём в корейском сериале?       — Я актёр, — сказал Чимин, нюхая. — Ты не можешь винить меня за то, что у меня широкий диапазон.       Юнги с улыбкой отпил чай. — Ты имеешь в виду тот случай, когда ты пытался драться со мной, потому что я обошёл тебя в номинации «самый популярный артист»?       — Это было однажды, и меня обокрали.       — Ты был пьян и пытался ударить меня вилкой.       — Это был символический жест.       — Это был резкий жест.       — Я был в отчаянии!       — Из-за хрустального трофея.       — Он был стеклянный! И я заслужил его!       Юнги загудел. — И до сих пор заслуживаешь. Ты великолепен.       Чимин мгновенно покраснел. — Заткнись.       — Хорошо.       Пауза.       — Почему ты не заткнешься?       Юнги улыбнулся над своей кружкой. — Потому что ты улыбаешься.       Чимин повернулся и уставился на стену, как будто она лично его предала. — Я не улыбаюсь.       — Улыбаешься.       — Я усмехаюсь. Это другое. Усмешка злее. Это юридически отличается от милости.       — Это мило, когда ты это делаешь.       Чимин задохнулся. Буквально задохнулся. Закашлялся в рукав, как будто мог скрыть жар, расцветающий на его щеках.       Затем он драматично прижал руку к груди, как умирающая принцесса. — А ты! Ты сказал, что не любишь детей!       Юнги моргнул, притворяясь невинным. — Я не люблю большинство детей.       — Ты сказал, — Чимин прищурился и понизил голос, пародируя грубый голос Юнги, — Дети липкие, шумные и являются аферой правительства.       — Я настаиваю на этом, — спокойно сказал Юнги. — За исключением наших.       Сердце Чимина сделало что-то жестокое и вероломное в его груди.       Наших.       Он сказал «наших», как будто это было обычное слово. Как будто он не ударил Чимина этим словом прямо в сердце.       — Ты даже не хотел детей! — обвинил Чимин.       Юнги наклонил голову. — Не хотел. Пока один из них не ворвался в мой дом, не принёс с собой армию плюшевых игрушек и не объявил меня своим отцом. Это как-то изменило ситуацию.       — Изменило ситуацию?!       Юнги небрежно пожал плечами. — Не знал, что я создал такого, который на самом деле терпим.       Чимин ахнул. — Сносным?! Это же твой сын!       — Он также является генеральным директором эмоционального терроризма и шантажа клубничным молоком, — сказал Юнги без тени стыда и с такой нежностью, что Чимин закружилась голова. — Так что да. Сносным.       Чимин не мог с этим поспорить. Однажды Бёль угрожал ему публичным разоблачением из-за закусок.       Тем не менее, он прищурился.       — Он это унаследовал от тебя, — спокойно добавил Юнги. — Драматизм. Талант. Маленькие стуки ножкой, предвещающие беду.       Чимин сжал губы. — Он унаследовал от тебя подёргивание брови.       — Я не дёргаю.       — Конечно дёргаешься. Левая бровь дёргается, когда ты врёшь.       Юнги явно не дёргал бровью. — Без комментариев.       — Лжец.       — Ты милый, когда злишься.       Чимин издал звук, наполовину похожий на стон, наполовину на крик умирающей птицы. Затем быстро закрыл лицо ладонями.       — Это кошмар, — простонал он в ладони. — Ты стал кокетливым и эмоционально уравновешенным, и это буквально мой худший кошмар.       Юнги немного наклонился, его голос был тёплым и низким — комбинация, которую он, вероятно, выучил на YouTube. — Ты это переживёшь.       — Нет, не переживу, — драматично прошептал Чимин. — Я слишком чувствительный. Моя нервная система не может справиться одновременно с твоей челюстью и твоим личностным ростом.       Юнги улыбнулся, как будто только что выиграл игру, в которую играл только он.       И Чимин ненавидел это.       Что означало, что он любил это.       И ему следовало оставить всё как есть — сарказм, флирт и едва скрываемое обморочное состояние, — но что-то внутри него сломалось.       На секунду он перестал быть саркастичным угрозой с блёстками в крови. Его пальцы сжались на ткани брюк, и когда он снова заговорил, его голос был мягким. Почти виноватым.       — Я так боялся, — прошептал Чимин, едва слышно за своими руками. — Что ты его возненавидишь. Что ты… возненавидишь меня.       Ухмылка Юнги мгновенно исчезла.       Он выпрямился. Протянул руку через крошечное пространство между ними.       — Чимин-а.       Чимин заглянул сквозь пальцы.       — Я не ненавижу тебя. — Голос Юнги был ровным, без театральности, без насмешек. Просто правда, которая звучала твёрдо и мягко, как тёплое одеяло после холодной ночи.       Чимин не шевелился. Просто слушал.       — И я никогда не смогу его ненавидеть, — голос Юнги немного дрогнул. — Он… он теперь всё моё сердце. И ты…       Он замолчал, сглотнув.       — …Ты — причина, по которой он у меня есть, — наконец сказал он. — Причина, по которой он существует. Причина, по которой он вошёл в мою жизнь, как цунами, питаемое сахаром, и сделал невозможным возвращение назад.       Чимин сглотнул. Он опустил руки с лица. Его глаза были широко раскрыты, он был ошеломлён.       — Я никогда не смогу ненавидеть человека, который подарил мне его.       Эти слова задели слишком глубоко. Слишком болезненно.       Они зажгли каждый нерв в груди Чимина.       Он моргнул. Затем покраснел.       — Я… фу, не говори таких вещей так легкомысленно!       — Я буквально сижу неподвижно.       — Ты нападаешь на меня эмоционально!       Юнги потёр голень, куда его ударили, улыбаясь, как человек, не испытывающий ни капли раскаяния. — Я просто честен.       — Ты отвратителен!       — Ты снова краснеешь.       — Я НАГРЕВАЮСЬ ОТ СТРЕССА.       Улыбка Юнги только расширилась. — Хочешь, я принесу вентилятор? Или мне просто соблазнять тебя медленнее?       Это была целая эмоциональная американская горка, и Юнги имел наглость наслаждаться поездкой.       Чимин издал сдавленный звук и швырнул в него подушкой. — Клянусь Богом…!       Но улыбка Юнги смягчилась. Немножко.       — И я знаю, что ты испугался, — тихо сказал он. — Но ты всё сделал правильно.       Чимин замер на полуслове.       — Я имею в виду… — добавил Юнги, и его голос снова стал игривым, — кроме того, что позволил ему назвать рыбу его Аппой.       Чимин ещё громче закричал в подушку.       — ЭТО БЫЛО ОДИН РАЗ!       Юнги теперь смеялся — смеялся всем телом, покачивая плечами, и Чимин захотелось одновременно с ним подраться и жениться.       — Ты позволил нашему сыну привязаться к золотой рыбке!       — Он был маленький, а я был уставший! — воскликнул Чимин. — И к твоему сведению, он называл эту рыбку Аппа в течение четырёх месяцев, пока она не умерла от стресса!       Юнги чуть не упал с дивана. — Ты хочешь сказать, что рыбка УМЕРЛА от отцовства?!       — Похоже на то! — простонал Чимин. — И... представь себе... он думал, что, может быть… может быть, его Аппа превратился в рыбку, чтобы присматривать за ним.       Улыбка Юнги исчезла — не полностью, но достаточно. Его горло шевельнулось, но он на секунду замолчал.       Затем тихо сказал: — Я здесь сейчас.       Пауза.       — Больше никаких рыб-отцов.       Чимин попытался надуться, но его губа задрожала. И Юнги, конечно же, это заметил.       Он всегда замечал.       — Ты действительно думал, что я не хочу его?       Чимин опустил глаза.       — Я даже не думал, что ты хочешь меня, — прошептал он, не успев остановиться.       Тишина. На мгновение. Юнги резко выдохнул, как будто эти слова физически ударили его.       — Я хотел.       Чимин вздрогнул и поднял глаза.       — Я всегда хотел.       — Но… сообщение, которое ты прислал… — начал Чимин, но замолчал. Голос его застрял в горле.       Глаза Юнги заострились, как будто что-то щёлкнуло за ними.       Как будто перевернулась новая страница, и ни один из них не был готов к тому, что на ней было написано.       — Сообщение? Какое сообщение, Чимин? Я тебе ничего не отправлял.       Все тело Чимина напряглось. — О боже. О БОЖЕ мой.       Юнги нахмурился. — Что?       Чимин сел, как будто только что понял, что небо — это ложь.       — Ответ, который я получил от тебя. Он был холодным. Ты написал, что это была всего одна ночь и чтобы я больше не связывался с тобой и… о боже.       Его сердце упало прямо в желудок и выбило воздух из легких.       Теперь он почувствовал то тревожное чувство, которое игнорировал в течение многих лет. Все сомнения, которые он похоронил. Всё это время он не переживал зря.       Юнги уставился на него, сердце его упало на пол. — Я никогда не отправлял тебе ничего подобного.       — И ты никогда не получал то, что я тебе отправлял, верно? — Голос Чимина повысился, наполовину от паники, наполовину от откровения. — Ты не получал, да?       Юнги моргнул. — Подожди, ты отправлял? Когда?       — Я писал тебе! — сказал Чимин, размахивая руками. — В твоём публичном профиле! Потому что у меня не было твоего номера! Я пытался связаться с тобой!       Юнги моргнул, как человек, которого судьба снова и снова бьёт по лицу. — Я ничего не получал.       И тогда они оба замерли.       Как будто их души только что столкнулись с одним и тем же ужасающим осознанием.       — Подожди, — сказал Юнги, прищурив глаза. — Это было во время тура? Когда у меня был тот дьявольский менеджер?       Лицо Чимина исказилось. — Тот, который выглядел как лишённая сна ящерица в ремне от Gucci? Да.       Лицо Юнги потемнело. Оно выражало месть. Оно выражало поджог. Оно выражало занесение в чёрный список навсегда.       — Тот парень.       Тот менеджер. Тот, кто контролировал всё — его расписание, его счета, его социальные сети, его фактическое местонахождение на картах. Тот, кто удалял письма фанатов, «отбирал» сообщения и однажды сказал Юнги удалить целый куплет, потому что в нём было «слишком много чувств».       Голос Чимина теперь дрожал. — Я собирался подождать до окончания тура. Но потом я узнал, что беремен. И ты заслуживал знать, поэтому я написал тебе. Я сказал, что мне нужно поговорить. Я не сказал всего, но я… — Он сглотнул. — Я пытался. И ответ, который я получил, был: «Это была всего одна ночь. Не забегай слишком далеко вперёд».       Вся душа Юнги замерла.       Даже чай перестал дымиться. От ярости.       — Я никогда этого не говорил, — прорычал он. — Я бы никогда этого не сказал.       Он ждал такого сообщения. Чёрт, он молился о нём.       Он бы бросил всё. Забронировал билет на самолёт, пропустил бис, убежал со сцены посреди своего куплета, если бы это означало, что он снова увидит Чимина.       — Я сказал ему найти тебя, — резко сказал Юнги, вставая и шагая по комнате, как дикая кошка в мягких спортивных штанах. — Я сказал ему, что хочу увидеть тебя снова. Я сказал: найди его. И этот ублюдок сказал, что ты не заинтересован. Он был тем, кто контролировал мои аккаунты в то время.       — Это значит, что это сообщение было отправлено… — прошептал Чимин, голос его был тихим и ошеломлённым.       Пять лет он думал, что Юнги всё равно.       Что он не хочет его.       Что он не хочет Бёль.       Но Юнги хотел.       Он всегда хотел.       — Он солгал нам обоим, — прорычал Юнги, шагая по комнате с горящими глазами. — Он всё испортил.       Чимин опустил голову на руки.       Юнги теперь шагал по кругу ещё теснее, проводя руками по волосам.       — Он манипулировал всей моей жизнью, Чимин. Он даже сказал мне «двигаться дальше», как будто ты был неудачной татуировкой! А тем временем ты в одиночку воспитывал нашего ребёнка…       В комнате снова воцарилась тишина. Но не пустота.       Тяжёлая от всего несказанного.       Шесть лет молчания, скрученные в чужих руках.       Чимин закрыл лицо руками. — Я думал, ты меня ненавидишь. В течение многих лет.       — Я думал, ты меня ненавидишь! — сказал Юнги, проводя руками по волосам. — Ты смотрел на меня, как будто я лично сжёг твой дом.       — Я думал, ты хочешь, чтобы я ушёл!       — Я ДУМАЛ, ТЫ ЗАБЛОКИРОВАЛ МЕНЯ!       — Я НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТАВАЛ ДУМАТЬ О ТЕБЕ!       — Я БУКВАЛЬНО НАПИСАЛ ЦЕЛЫЙ АЛЬБОМ О ТОМ, КАК СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ!       Они оба замерли.       Затем Чимин спокойно сказал: — Я убью твоего старого менеджера.       — Тебе придётся опередить меня, — пробормотал Юнги, уставившись в пустоту.       Чимин серьёзно кивнул. — Мы будем делать это по очереди.       Юнги: — Я подожгу его.       Чимин: — Я принесу зефир, а ты принеси тот страшный взгляд, который ты использовал на том музыкальном шоу, когда у тебя сломался микрофон и ты не моргал три минуты.       Юнги моргнул один раз. — Ты это смотрел?       Чимин насмешливо фыркнул. — Да ладно тебе. У меня был целый плейлист под названием «Он Никогда не Узнает, что Он Отец (Но Он Горяч), наполненный гормонами.       Юнги подавился абсолютно ничем. — Ты что…       — Он был очень грустным и отлично составленным.       Юнги улыбнулся, немного расслабив челюсть, как будто вся эта фрустрация наконец растаяла в недоверие. — Ты сумасшедший.       — Я был беременным и находился в состоянии спирали, — весело ответил Чимин. — Позволь мне иметь свои срывы.       Они засмеялись. Кратко. Горько. Но затем Чимин посмотрел на него, широко раскрыв глаза, уязвимый.       Мягкий. Полный надежды.       — Ты… действительно хотел увидеть меня снова?       Юнги не моргнул. — Я бы ушёл из тура, если бы знал.       Чимин схватился за подол его рубашки, как будто через пять секунд он расплавится.       — Почему ты никого больше не целовал после меня?       Юнги замолчал: — Откуда ты это знаешь?       — Instagram. Reddit. Фан-форумы. Глубокое погружение.       Юнги моргнул. — Это… слегка пугает.       — Я был беременным и эмоционально нестабильным, — ответил Чимин в защиту. — Не суди меня. У моих гормонов были свои гормоны.       Юнги покачал головой с мягкой улыбкой. — Потому что я не хотел. Никто другой не был тобой.       Чимин резко вдохнул.       — …Это неудобно жарко.       Юнги ухмыльнулся. — Ты всё ещё одержим мной.       — Нет.       — Ты гуглил мою историю поцелуев, когда был беременным.       — Я проводил родительскую проверку!       — Для отца твоего ребёнка?       — Да! Нет… ЗАМОЛЧИ!       — Я бы пришёл, — сказал Юнги, теперь уже тихим голосом. — На каждый приём. Каждое желание. Каждый ночной срыв.       — Даже на рвоту?       — Особенно на нее. Я отлично держу волосы.       Чимин рассмеялся — тихо и беспомощно.       А затем Юнги прошептал, скорее себе самому: — Я всё пропустил, да?       Чимин кивнул. — Почти.       Юнги моргнул. — Почти?       Чимин улыбнулся. Мягко. Грустно. Искренне.       — Ты здесь сейчас.       Юнги повернулся к нему. Их глаза встретились.       Слишком близко.       Слишком знакомо.       Слишком много.       Ещё одна долгая пауза.       Голос Юнги понизился. Снова низкий и честный. — Если бы я увидел это сообщение… я бы не перестал пытаться связаться с тобой.       У Чимина защемило в груди. Но его губы дрогнули.       — Если бы я знал, что ты не исчез, я бы не плакал в подушку в форме банана два месяца.       — Банана?       — На ней было смайлик и ручки. Мы вместе пережили многое.       Они на мгновение замолчали. Такое молчание, как будто два человека складывают пазл после многих лет, проведённых под диваном.       Чимин вздохнул. — Так мы шесть лет ссорились… из-за сообщения, которое нам прислала какая-то ящерица в дизайнерском ремне?       Юнги провёл рукой по лицу. — Мы шесть лет публично флиртовали с ненавистью.       — Фан-войны?       — Бессмысленные!       — Оскорбления?       Юнги замолчал. — Ладно, некоторые из них были оправданными.       Чимин прищурился, как преданный принц из драмы.       — Ты однажды сказал, что моя игра в драме была чуть более выразительной, чем пыльная кукла!       Юнги не моргнул. — Это было вырвано из контекста.       — О, правда? — Чимин возмущённо прижал руку к груди. « Всё интервью на красной ковровой дорожке было вырвано из контекста, или только та часть, где ты назвал мою сцену плача «слегка оскорбительной для настоящих слёз»?       Юнги пожал плечами. — Я настаиваю на этом. Ты плакал, как…       — Не заканчивай эту фразу.       — Ты делал это странное прищуривание…       — Я выражал боль!       — Ты выглядел, как будто кто-то наступил тебе на ногу в замедленном движении.       Чимин выглядел лично оскорблённым. — Ты просто злишься, потому что я выиграл «Лучший Поцелуй» четыре года подряд.       Юнги моргнул. — …Это было подстроено.       — Ты не можешь подстроить химию, Мин Юнги, — сказал Чимин, положив руку на бедро, как дива.       — Ты поцеловал швабру в третьем сезоне того больничного сериала, — без выражения сказал Юнги. — Это выиграло в номинации «Лучший Поцелуй».       — Это была символическая метафора!       — Это была швабра.       — В ней было больше эмоций, чем в большинстве твоих рэп-текстов!       Юнги прищурился. — Ты назвал мою музыку «шумом».       Чимин резко закрыл рот.       И впервые… выглядел виноватым.       Юнги приподнял бровь. — Ага. Ты об этом забыл, да?       Именно с этого всё и началось: ненависть, соперничество, пассивно-агрессивные комментарии.       — У меня была причина, — пробормотал Чимин.       — Да? — Юнги наклонил голову. — Давай послушаем.       Чимин смотрел куда угодно, только не на него. — Твоя музыка была… расстраивающей.       — Для кого?       — …Для моей матки, — прошептал Чимин.       Юнги моргнул. — Прости?       Чимин застонал и упал обратно на диван, драматично уткнувшись лицом в подушку. Его голос был приглушён подушкой, как будто он уже сожалел о следующих 30 секундах своей жизни.       — Потому что твой ребёнок не переставал меня пинать!       Юнги моргнул. — …Что?       — Бёль, — простонал Чимин, — Он каждый раз начинал танцевать чечётку в утробе, когда кто-то включал твои басовые треки! Я пытался сохранить свою беременность в СЕКРЕТЕ, Юнги... ты хоть представляешь, как трудно снимать эмоциональную сцену, когда твой плод прыгает под андеграундный рэп?!       Юнги открыл рот. Закрыл его. Снова открыл.       — Ты хочешь сказать, что причина, по которой ты оскорблял всю мою карьеру…       — Была в том, что твой сын пытался выбить мне лёгкие из груди, — резко ответил Чимин. — Да. Именно так.       Юнги начал смеяться. Сначала тихо. Затем громко, так что плечи его тряслись.       Чимин выглядел так, будто он разрывался между желанием убить Юнги и, возможно… поцеловать его? Но в основном всё-таки убить.       Чимин снова указал пальцем. — НЕ СМЕЙСЯ. МНЕ ПРИШЛОСЬ ПРИТВОРЯТЬСЯ, ЧТО Я ИСПОЛЬЗУЮ МЕТОД АКТЁРСКОЙ ИГРЫ. ЭТО БЫЛИ СЛЁЗЫ БОЛИ, ЮНГИ. ОТ НОГ ТВОЕГО РЕБЁНКА.       — Боже, — задыхаясь, прохрипел Юнги. — Он действительно мой сын.       — И моя карма, — пробормотал Чимин, драматично опускаясь обратно на место.       Они оба сидели в тишине, приходя в себя.       Затем Юнги откинулся назад, снова ухмыляясь. — Так что великий Пак Чимин не смог устоять передо мной даже во время беременности.       Чимин гневно посмотрел на него. — Ты даже не красавец.       Юнги поднял бровь. — Ты споткнулся о мой коврик у двери и краснел десять минут.       — Это была вина гравитации. И освещения.       — Ты подавился чаем.       — ОН БЫЛ ГОРЯЧИЙ.       — Ты назвала меня самодовольным, краснея сильнее, чем воздушный шар на День святого Валентина.       Чимин фыркнул. Скрестил руки. — Ладно. Ты как… средне-красивый.       — Вау.       — Как подогретое печенье, — пояснил Чимин. — Всё ещё съедобное, слегка угрожающее.       Юнги улыбнулся. — Это самое приятное, что ты мне когда-либо говорил.       Чимин отвернулся, чтобы скрыть улыбку, которая тянула его губы.       Он ненавидел его. Правда ненавидел.       (Он не ненавидел. Правда, не ненавидел.)       Юнги слегка толкнул его коленом. — Эй.       Чимин поднял глаза, брови всё ещё нахмуренные, но теперь уже мягче.       — Ты хорошо поработал, — тихо сказал Юнги. — С ним. Со всем.       Чимин быстро моргнул.       — Не говори так. Я заплачу. А если я заплачу, я тебе врежу. А если я тебе врежу, ты заплачешь, и тогда мы будем просто двумя эмоционально нестабильными одинокими родителями, плачущими на диване.       Юнги усмехнулся. — Я рискну.       Ещё одно молчание. На этот раз… мягкое.       Уютное.       Своего рода тёплое.       — …Он действительно раньше пинал ногами в такт моим песням?       Чимин вздохнул. — Как маленький перкуссионист, играющий ногами.       Юнги откинулся на спинку кресла, его голос стал мягче. — Я помню, как видел это видео. Думал, ты меня ненавидишь.       Чимин взглянул на него. — Думал, ты меня ненавидишь.       — Я не ненавидел, — сказал Юнги. — Я просто… был обижен.       Чимин моргнул. — Ты тогда меня любил?       Юнги повернул голову и посмотрел ему в глаза.       — Я никогда не переставал.       Чимин тут же замер.       Но вместо того, чтобы снова взорваться или закричать на диван, он пробормотал:       — … Я всё ещё думаю, что твоя ловушка слишком громкая.       Юнги ухмыльнулся.       — Я всё ещё думаю, что ты переигрываешь свои сцены смерти.       — Ты бы хотел иметь мой диапазон монологов умирающего!       Юнги снова рассмеялся — бездыханно и тепло, как будто сдача проскальзывала между его зубами.       — Боже, я скучал по ссорам с тобой.       Чимин попытался нахмуриться. Но его щёки снова покраснели.       Даже если их языком любви были мелкие оскорбления и травматическая связь…       По крайней мере, теперь они наконец-то говорили друг с другом.       — …Итак. Что теперь?       Чимин не ответил сразу.       — Ну, мы будем совместно воспитывать ребёнка. Очевидно. И разговаривать. Как настоящие взрослые. А не как драматические соперники с неразрешенным напряжением.       Юнги хмыкнул. — Хорошо.       Ещё одна пауза.       — И, может быть, — добавил Чимин, немного застенчиво, — мы могли бы… попробовать быть милыми друг с другом? На публике? Не убивать друг друга? Ради Бёль?       Юнги наклонил голову. — Я всё ещё могу оскорблять твой выбор одежды?       — Только не блестящую.       — Они самые ужасные.       — Они самые лучшие.       Юнги вздохнул. — Ладно. Блестящие — это святое. Договорились.       Пауза.       — Я всё ещё могу говорить, что ты невыносимо драматичен?       Чимин ухмыльнулся. — Только если ты признаешь, что тебе это нравится.       — Нравится.       Чимин закатил глаза. — Боже, ты отвратителен.       — Тебе это нравится.       — Ни капельки.       — Ты покраснел.       — ЭТО ПРОБЛЕМА С КОЖЕЙ.       Юнги наклонился, глаза его блестели. — Конечно.       Чимин закрыл лицо обеими руками. — Я беру свои слова обратно. Я тебя ненавижу. Я ухожу.       — Ты всё ещё здесь.       — Не надолго.       — Ты сидишь ближе.       — Это оптическая иллюзия. Ты наклонился.       — Ты хочешь, чтобы я это сделал.       Чимин приоткрыл пальцы, чтобы посмотреть на него...       И тут же пожалел об этом.       Потому что Юнги наклонился.       И свет осмелился окутать его ореолом, как будто он был опасной сказкой на ночь в образе мальчика. Такой, где принц целует тебя, а потом крадёт твой пароль от Wi-Fi и никогда не уходит.       — … Может быть, немного, — прошептал Чимин.       Юнги моргнул.       Затем... он двинулся.       Мягко. Автоматически. Как будто гравитация не давала ему другого выбора.       Он протянул руку, чтобы смахнуть с лба Чимина сбившуюся прядь волос, как будто она мешала ему всё это время. Пальцы задержались настолько долго, что угрожали постоянным отключением мозга.       Чимин замер.       А потом Юнги наклонился.       Ближе.       Ближе.       Ближе…       Бум.       Его губы приземлились прямо на лоб Чимина.       Не на губы. Не на щёку. Не на рот.       Прямо на лоб.       Оба замерли.       Момент застыл, как будто возникли проблемы с буферизацией.       Потому что поцелуй не был плавным.       Он не был изящным.       Он даже не был намеренным.       Юнги моргнул, как будто он только что случайно сделал предложение на похоронах.       — … Я не хотел этого, — пробормотал он, ужаснувшись.       Чимин моргнул, как будто его душа перезагрузилась. — Ты что, только что…?       — НЕТ.       — Ты это сделал.       — Я СПОТКНУЛСЯ.       — Ты СИДЕЛ.       — Эмоционально споткнулся.       Тишина.       Затем Чимин громко и недостойно фыркнул. Так, что это предало его предков.       Юнги поморщился. — Не смейся! Я запаниковал!       — Ты… — Чимин рухнул на диван в истерике. — Ты поцеловал меня в лоб, как нежный аниме-муж!       — Я хотел погладить тебя по голове!       Чимин посмотрел на него, возмущённый. — Кто гладит по голове ртом, ЮНГИ?       — Я запаниковал! Я целую Бёль в лоб уже несколько недель! Мой мозг автоматически переключился в режим отца и решил, что ты эмоционально уязвим!       — Я эмоционально уязвим! Но не в том смысле, чтобы ты целовал меня в лоб, как своего сына!       — Я пытался тебя утешить!       — Мне не ПЯТЬ лет!       — Ты свернулся калачиком, как грустный персонаж из фильма Гибли!       Они отскочили друг от друга, как магниты, которые ненавидят друг друга.       Юнги встал слишком быстро, ударился коленом о кофейный столик и зарычал, как раненый альфа-самец, пытающийся сохранять спокойствие.       Чимин покраснел сильнее, чем в сцене из драмы, где второстепенный герой получает отказ под дождём.       Теперь они стояли друг напротив друга.       С широко открытыми глазами. С красными лицами. В эмоциональном шоке.       Долгое, ошеломлённое молчание. Электрическое. Неловкое.       Затем Юнги прочистил горло. Теперь тихо.       — … Я не жалею, кстати.       Чимин поднял голову. — Что?       Юнги заерзал, как школьник, влюбившийся в одноклассницу. — Это… э-э… Случайность. Я не жалею.       Чимин уставился на него. Мозг: синий экран.       Затем, тише, чем они оба ожидали:       — …Сделай это ещё раз.       Глаза Юнги расширились. Как будто кто-то только что дал зелёный свет на продолжение, которое, как он думал, было отменено пять лет назад.       Он медленно обошел стол. Его губы дрогнули. — Ты уверен?       Чимин закатил глаза. — Я буквально стою здесь и прошу об этом.       Юнги сделал один шаг вперёд.       Затем ещё один.       Медленно. Уверенно. (97% дразнилка. 3% паника.)       Он остановился перед Чимином, который смотрел где-то между «поцелуй меня сейчас» и «я брошу в тебя этой кружкой, если ты снова будешь тянуть».       Сначала он провёл большим пальцем по щеке Чимина. Просто чтобы раздражать.       Затем наклонился и…       поцеловал его в переносицу.       Чимин пискнул.       — Не та цель, — сказал он, но не звучал сердито. Просто шатко. Как будто его колени спорили с гравитацией.       Юнги пожал плечами. — Этот тоже выглядел одиноким.       — …Ты будешь издеваться надо мной, да? — прорычал Чимин. — Ты дразнишь меня. Я ждал шесть лет. Моё терпение не безгранично!       — Мне нравится смотреть, как ты теряешь его, — сказал Юнги, протягивая слова, с блеском в глазах. Он тянул время. Дразнил. Наслаждался этим. Смотрел, как Чимин этого хочет.       Чимин застонал, дергая Юнги за рубашку. — Я тебя ненавижу.       — Ты меня любишь.       — Средне.       — На уровне выпечки?       Чимин покраснел. — Ладно. Ты как опасный круассан.       Юнги ухмыльнулся, самодовольно и медленно. — Я согласен.       Воздух между ними замерцал.       Это было похоже на натянутую нить — шесть лет пролетели между двумя ртами, наконец-то склонившимися, наконец-то осмелившимися. Теперь не было ни дразнилок, ни оскорблений. Только дыхание. Только тишина. Только они.       Пальцы Юнги скользнули по подбородку Чимина.       Чимин наклонил голову, приоткрыл губы, его дыхание стало поверхностным. Его глаза перемещались между ртом и глазами Юнги, как будто он принимал незаконное решение в замедленном движении.       Они оба думали об одном и том же: будет ли это то же самое? Или даже лучше, теперь, когда они оба пережили годы молчания и бессонных «что, если»?       — Чимин… — Голос Юнги был низким, хриплым. — Я сейчас поцелую тебя.       — Сделай это, пока я не прижал тебя к стене, Мин Юнги, — прошептал Чимин, сжимая пальцами его рубашку.       Юнги усмехнулся.       Потому что, конечно же, Чимин по-прежнему был хаосом.       Конечно же, он по-прежнему был угрозой-ухаживанием.       Никто другой никогда не зажигал его так.       Они наклонились друг к другу.       Воздух загудел.       И как раз когда их губы были готовы соприкоснуться…       БИП. БИП. БИП. БИП.       Юнги замер.       Чимин моргнул.       Щелчок.       Входная дверь открылась с весёлым скрипом.       — МЫ ВЕРНУЛИСЬ! — крикнул Хосок, как будто по закону он был обязан входить в каждую комнату, как в стадион.       — Хён, — раздался голос Намджуна. — Твой ребёнок в сахарном опьянении, и я думаю, Хоби позволил ему залезть на автомат с напитками…       — О нет, — сказал Хосок за его спиной. — Я только что снял это на камеру.       И тогда они увидели это.       Юнги и Чимин.       Стоящие слишком близко друг к другу.       Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга.       Губы Чимина всё ещё были слегка приподняты, как в застывшем кадре из романтической драмы.       Юнги выглядел так, как будто кто-то отключил его посреди признания.       Все они замерли.       Хосок, с инстинктами опытного няньки в зоне скандала, осторожно прижал голову Бёля к себе, чтобы закрыть ему вид. Как будто защищал ребёнка от фильма ужасов. Или хуже — от родительского напряжения.       Намджун уронил пакет с закусками.       Затем, как опытные ветераны войны, входящие на поле боя с неразрешённым напряжением, они встретились взглядами и обменялись одним взглядом — таким, который говорил: Мы ничего не видели. Мы ничего не говорим. Мы уходим.       — Прекратить миссию, — пробормотал Намджун.       — Прекратить ещё сильнее, — согласился Хосок.       — Увидимся позже, малыш, — сказал Хосок, осторожно опустив Бёля на землю, как драгоценный груз.       Намджун поцеловал кудри Бёля, затем оба мужчины вышли из двери, как из дома с привидениями, закрыв её за собой, не отрывая взгляда друг от друга.       Тишина.       Чимин, красный как помидор в программе защиты свидетелей, издал слабый звук, будто его душили.       Бёль стоял, моргая, у закрытой двери, надув губы.       Его дяди только что ушли?       — Аппа!.. — Бёль резко обернулся, чтобы пожаловаться, готовый произнести монолог о том, что его бросили, — когда он почувствовал знакомый сладкий запах и заметил две фигуры в гостиной.       Его Аппы.       И…       — ЧИМИНИИИИИ?!       Вздох Бёля был настолько громким, что разнёсся эхом.       Чимин, пытаясь скрыть, что его душа только что попыталась вознестись в романтическом поцелуе, обернулся как раз вовремя, чтобы быть сбитым с ног своим пятилетним сыном, заряженным клубничным молоком и нефильтрованной любовью.       Маленькие кроссовки Бёля шлёпали по полу, как щенок, бросающийся в бой.       — Ой-ой-ой! — Чимин пошатнулся, но успел поймать его, прежде чем сила тяжести взяла верх. — Ты в порядке, маленькая звёздочка?       Бёль улыбнулся ему, надув круглые щёки, а его блестящие глаза были полны чистой невинности, как будто он не был частью тайного союза обмана в течение нескольких месяцев.       Он обхватил талию Чимина руками, как коала. — Ты здесь?! Ты действительно здесь?       Затем он подозрительно прищурился, потому что его Аппа не говорил ему, что Чимин собирается приехать. — Что ты здесь делаешь? Ты так сильно по мне скучал?       — Да, — без колебаний ответил Чимин, солгав сквозь зубы с отчаянием человека, который тридцать секунд назад чуть не поцеловал отца своего ребёнка. — Именно так!       Бёль выглядел подозрительно. — Ты приехал сюда, чтобы навестить МЕНЯ?       — Мм-хмм! — Чиммин быстро кивнул.       — А не Аппу?       — Нетттт, — сказал Чиммин очень убедительно, отводя глаза.       Бёль прищурился, словно маленький человеческий детектор лжи.       Юнги фыркнул с дивана, наконец-то придя в себя настолько, что смог сесть и тяжело дышать, прижав ладонь ко рту.       Чимин бросил на Юнги панический взгляд через плечо Бёля.       Потому что Юнги теперь знает правду.       Но Бёль не знает, что Юнги знает.       Ребёнок продолжал бормотать, махая маленькими ручками, повышая голос до того пятилетнего «шёпота», который мог разбить стекло, когда Юнги наконец присел рядом с ними.       Его рука нежно поглаживала спину Бёля, голос был мягким и уверенным, как только он мог говорить с маленьким человеком, который владел им.       — Бёли, — пробормотал Юнги.       Бёль поднял на него глаза, нос всё ещё прижатый к рубашке Чимина. — Да, Аппа?       Юнги смахнул локон с его лба, улыбаясь той спокойной, нежной теплотой, которая заставляла Чимина страдать.       — Тебе больше не нужно притворяться, — сказал он. — Я знаю.       Бёль наклонил голову. — Знаешь что?       Юнги легко погладил его под глазом большим пальцем.       — Я знаю, что Чимини. . . твой Папа.       Наступила пауза.       За ресницами Бёля мелькнуло что-то. Удивление, неподвижность, а затем…       Самая яркая. Самая большая. Самая ослепительная улыбка расцвела на его лице.       — ПРАВДА?! — выдохнул Бёль, голос его изменился от радости, как будто кто-то только что превратил небо в праздничный торт со вкусом клубники.       Юнги рассмеялся, задыхаясь от смеха. — Правда.       Всё лицо Бёля просветлело. Он ахнул и взвизгнул.       — ПАПАААА!!! — пронзительно закричал он — на полную громкость, с полной радостью, с полной силой — и с энтузиазмом маленького чемпиона WWE бросил Чимина прямо на землю.       Чимин приземлился с уфф, автоматически обняв его, и сразу же обнаружил, что его лицо атакует шквал беспорядочных, шлёпающих поцелуев.       — Папа! Папа! Папа! — скандировал Бёль между поцелуями. — Аппа знает! МНЕ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНО ЛГАТЬ!!!       — Бёли... малыш... мои рёбра...       — Я таааааак по тебе скучал, ПАПА! Даже когда я видел тебя вчера, я всё равно скучал, потому что не мог сказать «ПАПА», а теперь я могу и теперь я БУДУ! — сказал Бёль на одном дыхании, переполненный радостью, которую он сдерживал в течение нескольких месяцев.       Чимин смеялся, задыхался, плакал — всё одновременно, пока Бёль выражал радость каждым сантиметром своего лица. — Мой малыш, мой сладкий малыш...       — Я ТВОЙ МАЛЫШ!! — объявил Бёль, драматично плюхнувшись на колени Чимина. — Я ТАК ДОЛГО ждал!       Чимин просто прижал его к себе, снова и снова целуя в лоб и шепча: — Ты всегда будешь моим малышом. Всегда.       — Папа, папа, папа, — пел он между поцелуями, и в каждой слоге слышалась чистая радость. — Я могу так тебя называть теперь?! Навсегда?! Перед Аппой?!       Чимин, с глазами, полными слёз, кивнул, как будто весь его мир наконец-то снова встал на ноги. — Да, малыш. Да, навсегда.       Бёль издал высокий звук радости и обнял его ещё крепче, цепляясь, как маленький коала, обхватив ножками талию Чимина.       — Мой папа, — прошептал он, уткнувшись лицом в грудь Чимина, как будто это было его место. — Мой.       Чимин целовал его в макушку, снова и снова. — Всегда, Бёли. Всегда.       Он прижал свою маленькую звёздочку к себе, как будто пытался восполнить каждую минуту, когда не мог свободно держать его. — Моё всё.       Бёль зарылся глубже в его объятия, как будто пытался стать единым целым с Чимином.       Юнги сел на пол и просто смотрел.       В его глазах было что-то опасное.       Что-то подозрительно похожее на вечность.       Потому что, глядя на них сейчас — на Чимина, цепляющегося за Бёля, как за воздух, на Бёля, целующего каждый сантиметр лица своего Папы, как будто пытаясь наверстать все дни, когда он не мог этого делать, — не нужно было большого воображения, чтобы представить, какими были для них последние пять лет.       Он мог это представить. Отчетливо, как день.       Сказки на ночь, читаемые сквозь зевоту.       Истерики и щекотание.       Крошечные носочки.       Экстренная уборка блёсток.       Первые слова.       Игры в прятки. Смех.       Такая настоящая, нефильтрованная любовь, громкая и яркая, которая жила в каждом уголке их жизни ещё до того, как Юнги узнал о её существовании.       И Юнги не чувствовал себя лишним.       Он просто чувствовал, что наконец-то нашёл вторую половинку своего сердца. Сидящую прямо там, на ковре. Обёрнутую руками, которые никогда не должны были скрываться.       Он прижал руку ко рту, чтобы сдержать глупую улыбку.       Но провалился с треском.       Потому что он был влюблён.       В мальчика, который однажды поцеловал его в темноте и сделал невозможным поцеловать кого-либо ещё.       И в крошечного человечка, который украл его ДНК и, по-видимому, всю его способность говорить «нет».       Он просто позволил себе развалиться самым мягким из возможных способов.       Бёль с мягкой решимостью потянул Чимина за щёки. — Ты пахнешь клубничным молоком и дорогим шампунем. Ты скучал по мне каждый день, папа?       Чимин кивнул, как будто всё его лицо было сделано из любви. — Каждую секунду.       — Я тоже, — драматично всхлипнул Бёль. — Даже когда я какал. Я скучал по тебе.       Юнги тихо задыхался.       Чимин поцеловал его в нос. — Даже тогда?       — Даже тогда! — Бёль улыбнулся, со слезами на глазах и гордостью, как будто он только что выиграл Оскар.       Чимин рассмеялся. Влажно и дрожаще. Глаза блестели.       — Я люблю тебя, Папа.       — Я люблю тебя больше, малыш.       — Я люблю тебя БОЛЬШЕ ВСЕХ, и ты НЕ МОЖЕШЬ ПОБЕДИТЬ! — торжествующе закричал Бёль, упираясь головой в грудь Чимина с решимостью радостного детёныша тюленя.       А позади них Юнги прошептал себе под нос: — Добро пожаловать домой.       И он был искренен. Каждой клеткой своего тела.       Потому что это было всё.       Его сын. Его омега. Его семья.       Его нелепый, глупый, идеальный второй шанс.       Всё его сердце, разделившееся между двумя хаотичными гремлинами, свернувшимися калачиком на полу.       Юнги хотел запомнить этот момент.       Обрамить его. Превратить в нежную любовную песню, которая никогда не закончится.       — Я чувствую, что могу снова дышать, — прошептал Чимин, его голос заглушали локоны Бёля. Он поднял глаза, его взгляд был стеклянным, а губы дрожали в небольшой, застенчивой улыбке. — Это то, чего я хотел всё это время.       Юнги даже не заметил, что движется, пока его колени не коснулись пола рядом с ними.       — Можно я присоединюсь? — тихо спросил он, голос застрял где-то между смехом и мольбой.       Бёль так быстро повернул голову, что чуть не вывихнул что-то. — ДА!! Групповые объятия!! Теперь очередь АППЫ!!       Чимин посмотрел на него, покрасневший, со слезами на глазах, улыбаясь так широко, что Юнги забыл, что значит слово «кислород».       Юнги наклонился, обнимая их обоих.       Сначала он ничего не сказал. Просто протянул руку и нежно провёл большим пальцем под глазом Чимина. Затем он положил пальцы на затылок Бёля и нежно погладил его, как будто это были самые драгоценные вещи в мире.       Потому что они и были такими.       Бёль, зажатый между ними, как начинка в сэндвиче, выдохнул длинный, мечтательный вздох.       Такой вздох, как будто он всю свою маленькую жизнь задерживал дыхание, ожидая этого момента.       Он выглянул из-под рубашки Чимина, в которую он втиснулся.       — Ты не злишься, Аппа? — спросил он тихо и неуверенно.       Юнги покачал головой. — Никогда.       — Даже несмотря на то, что я лгал?       — Ты не лгал, малыш, — мягко сказал Юнги. — Ты защищал папу. Это смело.       Бёль моргнул. Потом всхлипнул.       Затем он обнял Юнги свободной рукой, и они все трое обнялись так крепко, что у всех перехватило дыхание.       — Мой Аппа и мой Папа, — сказал он дрожащим, но гордым голосом. — Вся моя семья!       Юнги засмеялся, уткнувшись лицом в мягкое плечо Бёла. — Твои что?       — Мой полный набор, — повторил Бёль, как будто это было очевидно. — Как в карточках Покемона! Надо собрать обе, чтобы разблокировать специальный ход!       Чимин задыхался. — Ты же не сравнил нас с коллекционными карточками?       Бёль торжественно кивнул. — Вы мои ультра редкие карты.       Юнги усмехнулся и поцеловал его в макушку. — Лучшая находка в моей жизни.       После этого Чимин перестал скрывать свои слёзы. Он смеялся и плакал, целуя Бёля в лоб, нос, щёки — каждый поцелуй, который он сберёг во время дневного сна и за закрытыми дверями.       — Папа, — драматично вздохнул Бёль, снова бросаясь на Чимина, как будто его маленькая душа была измотана месяцами секретности.       — Ты знаешь, как трудно было не называть тебя Папой перед Аппой? Я чуть не умер. Три раза.       — Я видел, — рассмеялся Чимин, — Ты называл меня «Чимини», как будто это ранило твою душу.       — Да! Мои губы не любили это! Ты Папа, а не Чимини!       Юнги протянул руку и нежно заправил волосы Чимина за ухо, задержав пальцы немного дольше, чем следовало.       Чимин наклонился к нему, как по инстинкту, мгновенно смягчившись, опустив плечи, как будто всё его тело наконец поверило, что оно в безопасности.       И на мгновение… они остались там.       Спутанная куча конечностей, хихиканье и плохие родительские шутки под золотистым светом лампы, свернувшись на полу в гостиной, как самая эмоционально хаотичная семейная куча всех времен.       Юнги прислонился щекой к плечу Чимина, почувствовал, как голова Чимина наклонилась, чтобы прислониться к его.       И он подумал:       Так вот чего мне не хватало.       Вот чем могли быть последние пять лет.       Поздние ночные объятия. Крепости из подушек. Глупые шутки и песни без настоящей мелодии.       Чимин, улыбающийся без страха.       Бёль, произносящий «Папа», как будто это его любимое слово.       И, может быть…       Может быть, сейчас ещё не слишком поздно для всего этого.       Юнги смотрел на них, на этих двух хаотичных, золотых, слегка невменяемых любимых людей в своей жизни, и почувствовал, как что-то тяжёлое соскользнуло с его груди.       Груз, о котором он даже не знал, что нёс его.       На его месте осталось: спокойствие.       Дом.       Это был первый раз, когда все трое были просто… вместе.       Открытыми. Свободными. Без секретов.       Бёль мог сказать «Папа» и «Аппа» в одном дыхании. Чимин мог держать своего ребёнка на руках, не притворяясь, не оглядываясь через плечо в страхе.       Так и должно было быть с самого начала.       Юнги наклонился и снова поцеловал кудри Бёля. Затем — нерешительно, мягко — висок Чимина.       — Вы оба пахнете клубничным молоком и хаосом, — пробормотал он.       Чимин улыбнулся, прижавшись к его груди. — Тебе это нравится.       — Я одержим, — пробормотал Юнги.       Бёль драматично всхлипнул и вытер нос… рукавом Юнги.       Юнги замер. — Ты что, использовал меня как платок?!       — Ты мой Аппа, — сказал Бёль деловито. — Ты мой платок.       Чимин потерял самообладание.       Полностью утратил самообладание.       Он смеялся так сильно, что чуть не уронил ребёнка.       — Хорошо, — ласково проворчал Юнги, прижимая их к себе ещё крепче. — Я буду твоей салфеткой.       Бёль загудел. — Лучшей салфеткой на свете.       Они все растаяли в мягкой, сентиментальной куче конечностей, всхлипов, хихиканья и шести лет просроченного исцеления.       И впервые за шесть лет…       Чимин не чувствовал себя беглым родителем.       Бёль не чувствовал себя тайной. Он был просто их ребёнком. Именно там, где ему и положено быть.       А Юнги, обнимая их обоих, наконец почувствовал себя цельным. Его маленькая, идеальная катастрофа под названием «семья».       Бёль широко зевнул, мило и, по крайней мере, на 43% для драматического эффекта. — Это лучший день в моей жизни, — пробормотал он, голос его заглушала рубашка Чимина.       Юнги поднял голову и тихо и мягко спросил: — Ты… хочешь остаться на ночь?       Чимин поднял глаза, удивлённый.       — Просто… останься, — сказал он. — Нам не нужно всё решать сегодня. Но то, что вы здесь — это правильно. Как будто пол перестал наклоняться.       Чимин посмотрел на него.       Потом на Бёля.       Потом на пол, потому что это было безопаснее, чем смотреть в глаза.       И тихо сказал:       — Я бы хотел.       — ДА! — закричал Бёль, подняв руки в воздух, как победоносный гоблин на вечеринке с ночёвкой. — ВЕЧЕРИНКА С НОЧЁВКОЙ!!!       Юнги застонал, уткнувшись лицом в плечо Чимина. — Мы создали гремлина.       — Мы создали легенду, — гордо прошептал Чимин.       Бёль уже драматично перевернулся на спину. — Нам нужны закуски! И фильмы! И сказка на ночь с разными голосами!       — Я не буду говорить разными голосами, — сразу же сказал Юнги.       — Будешь, если он начнёт дуться, — предупредил Чимин.       Бёль повернулся. Начал дуться.       Юнги вздохнул. — Чёрт возьми.       Чимин поцеловал Бёля в щёку. — Добро пожаловать в мир родительства.       Юнги улыбнулся. — Мне нужно вздремнуть.       — Ты сможешь поспать примерно через восемнадцать лет.       Все рассмеялись.       И в этом хаосе — смехе, любви и планировании перекусов — тяжесть всего потерянного времени раскололась настолько, что пропустила что-то ещё.       Мир.       Принадлежность.       Полный набор.       Их семья.

•◍✧⁠*⁠。

      Решение заказать еду на вынос было принято быстро.       В основном потому, что Бёль громко объявил: — Я умираю с голоду, и мои кости исчезают, — драматично падая в объятия Чимина, как статист в историческом фильме.       (По-видимому, Чимин теперь был его назначенной мебелью).       — Твои кости что? — спросил Юнги с невозмутимым тоном.       — Они становятся невидимыми! Папа, подними меня! Я могу исчезнуть!       Чимин усмехнулся и легко поднял его. — Ну, мы не можем этого допустить, да?       — Папа такой сильный, — промурлыкал Бёль, цепляясь за Чимина, как самая драматичная коала. — Я скучаю по тому времени, когда я был маленьким, и ты носил меня каждый день.       — Ты и есть маленький, — пробормотал Юнги, пролистывая приложение с едой. — И тяжёлый.       — Я большой, но всё ещё маленький, — с большим важным видом поправил Бёль, прижимаясь к груди Чимина, как будто собирался остаться там навсегда.       Чимин поцеловал его в макушку и с восхищением прошептал: — Я забыл, как хорошо ты пахнешь.       — Спасибо, — любезно ответил Бёль. — Это шампунь и победа.       — Пельмени или чачжанмён? — спросил Юнги, уже наведя палец на приложение для заказа еды.       — И то, и другое, — хором ответили Чимин и Бёль.       Они моргнули друг другу.       — Ты просто угроза, — ласково сказал Чимин.       — Я такой же, как ты, папа, — самодовольно ответил Бёль.       — Пельмени, потому что Папа их любит, — сказал он, по-прежнему прилипнув к Чимину, как промышленный клей. — А Аппа ест ту острую лапшу, от которой у него слёзы текут из носа!       Чимин торжественно кивнул. — Ты всё помнишь, да?       Бёль гордо надул щёки. — У меня память маленького гения.       Юнги поднял бровь. — Маленького гения?       — Да, — сказал Бёль, поглаживая Чимина по щеке. — Я даже знаю пароль от папиного телефона.       — ЧТО ТЫ…       — Ш-ш-ш, — прошептал Бёль, приложив палец к губам Чимина. — Это на случай чрезвычайных ситуаций. Например… если мне нужно снова посмотреть свои детские фотографии.       Юнги задыхался от смеха.       В конце концов, они заказали почти незаконное количество еды — пельмени, чачжанмён, острую лапшу, жареный рис, спринг-роллы и два разных десерта. Чимин ни разу не опустил Бёль на землю. Ни когда они накрывали на стол. Ни когда Юнги забирал еду у двери. Бёль надежно обхватил талию своего папы, обняв его за шею, как сонный, ласковый буррито.       — Ты не хочешь сесть? — спросил Юнги, глядя на них с нежностью, которую, наверное, следовало бы запретить.       — Нет, — ответил Бёль, прижимаясь к Чимину. — Я скучал по моему папе.       Чимин растаял на месте. — Я тоже скучал по тебе, малыш. Но ты становишься таким большим. Мои руки плачут.       — Я снова стану маленьким, — пообещал Бёль. — Я буду меньше есть.       Юнги кашлянул, чтобы скрыть смех.       — Пожалуйста, не делай этого. Твои ноги и так не достают до дивана. Оставайся высоким, — пробормотал Юнги, а Чимин ворковал и обнимал его, как любимого плюшевого мишку.       — Ни за что, — заявил Бёль. — Я уменьшусь и буду жить в папиной толстовке.       — Я скучал по этому, — прошептал Чимин, прижимая его к себе. — Я скучал по тому, чтобы носить его. Он сидел у меня на бедре, как коала.       — Я коала, — сказал Бёль, сжимая руки. — Ты моё дерево.       Юнги выглядел так, как будто собирался плакать. Или фыркать. Возможно, и то, и другое.       К тому времени, когда они сели за стол, условия Бёля были очень чёткими: он ни при каких обстоятельствах не уходил с папиных колен.       Поэтому они сдались.       Он сидел там, как маленький император еды, ожидающий своего пира.       — Открой, — сказал Чимин.       Бёль открыл рот.       Юнги сунул ему в рот пельмень.       — Ммм, — серьёзно сказал Бёль.       Затем он снова повернулся к Чимину с открытым ртом.       Чимин наклонился вперед с лапшой.       — Ты же знаешь, что у него есть руки, — заметил Юнги, наполняя свою тарелку.       — Ш-ш-ш, — прошептал Чимин. — Он мой малыш. Позволь мне жить своей фантазией о коале-родителе.       Бёль мудро кивнул. — Пусть папа балует меня. Это важно для моего роста.       — Это подтверждено наукой? — спросил Юнги.       Бёль указал на свой рот. — Меньше вопросов. Больше пельменей, Аппа.       — Да, босс, — пробормотал Юнги, вытирая уголок рта сына салфеткой, как официант в пятизвёздочном детском саду.       — Любовь вкуснее, когда Аппа и Папа кормят меня, — пробормотал Бёль, с полным ртом пельменей и детской мудростью.       Они оба растаяли на месте.       Так что Юнги кормил его лапшой, Чимин вручал ему спринг-роллы, и иногда они крали друг у друга с тарелок под бдительным взглядом своего пятилетнего диктатора еды.       — Аппа, — строго сказал Бёль, не переставая жевать. — Ты не дал Папе самый большой кусок.       Юнги моргнул. — Он уже два съел!       — Всё равно. Папа маленький. Ему нужна сила. У него слабые колени, и он плачет над мультфильмами про медведей.       — Я не… — начал Чимин, но замолчал. — Ладно, у медведя была травма от того, что его бросили.       — Именно, — сказала Бёль. — Дай ему ещё пельменей.       Чимин, сияющий как самодовольный герой аниме, прошептал: — Спасибо, мой маленький солдат.       Между хихиканьем и переговорами о пельменях Чимин достал свой телефон и набрал в групповом чате:       🐣:       Ночую у Юнги 💤 Не спрашивайте 🤐       Он даже не успел заблокировать экран, как телефон завибрировал, словно одержимый блендер.       Джин: ЧТО ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ ПОД «НОЧУЮ»? ОБЪЯСНИ В ПЯТИ ПАРАГРАФАХ.       Тэхён: ЭТО ЗНАЧИТ ТО, ЧТО Я ДУМАЮ?       Чонгук: ЭТО НАЧАЛО СОВМЕСТНОГО ВОСПИТАНИЯ ДЕТЕЙ ИЛИ ДРАМАТИЧЕСКОГО ПОВОРОТА?       Джин: ТУТ ЖАРКО ИЛИ ЭТО ВСТРЕЧА СЕМЬИ, ПРЕДНАЗНАЧЕННОЙ ЗВЁЗДАМИ       Тэхён: СКАЖИ БЁЛь, ЧТО Я ЛЮБЛЮ ЕГО И ЧТО ОН ИКОНА       Джин: ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ЗАЩИТОЙ, ВЫ, УГРОЗЫ. И пришлите фотографии. Но в основном ЗАЩИТУ.       Чонгук: СЕМЕЙНАЯ ВЕЧЕРИНКА?????? Я УМРУ       Тэхён: СЕРДЦЕ БЬЁТСЯ. У МЕНЯ ОНО БЬЁТСЯ       Чонгук: ОН СЕЙЧАС В ТВОИХ ОБЪЯТИЯХ? МОРГНИ, ЕСЛИ ДА. Я ПЛАЧУ И РВУСЬ.       Джин: СКАЖИ ЮНГИ, ЧТО ЕСЛИ ОН РАЗБИЛ ТВОЁ СЕРДЦЕ, Я ЗАМЕНЮ ВСЮ ЕГО СОЛЬ НА САХАР.       Тэхён: 👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀👀       Чимин вздохнул и отключил телефон.       Юнги взглянул на него. — Это цирк клоунов?       — Они передают привет, — сухо ответил Чимин. — И угрозы.       Юнги ухмыльнулся. — Хорошо. Я бы заподозрил неладное, если бы они этого не сделали.       Бёль, с полным ртом спринг-роллов, посмотрел на них широко раскрытыми глазами. — Я думаю, дядя Джин победил бы в драке.       Юнги торжественно кивнул. — Я тоже так думаю.       — Я тоже, — добавил Чимин.       — Папа, скажи моим Дядям, что я скучаю по ним!       Чимин кивнул. — Скажу, малыш.       Затем Бёль снова открыл рот, указывая на тарелку Юнги.       — Следующий пельмень, человек-салфетка.       Юнги взял ещё один пельмень. — Мы создали монстра.       — Ш-ш-ш, — прошептал Чимин. — Мой монстр. Я его родил. Позвольте мне насладиться моментом.       И тогда все они стукнулись палочками, как будто это был тост.       За еду на вынос.       За маленьких императоров.       За абсолютно безумных друзей.       И за Дом.

•◍✧⁠*⁠。

      Время купания началось с заявления.       — Я хочу, чтобы Папа меня купал, — объявил Бёль с уверенностью королевского указа, с ртом, всё ещё наполовину заполненным жареным рисом, и ногами, уже извивающимися на коленях Чимина, как будто он разогревался, чтобы выйти на орбиту.       Юнги поднял бровь над своим напитком. — Ты уверен? Папа только что устроился поудобнее.       — Я никогда не устраиваюсь поудобнее, — без выражения ответил Чимин, уже отрываясь от дивана с позвоночником, который звучал так, будто он подавал иск в суд. Бёль прижался к нему, как детёныш ленивца, обхватив его крепко руками и лицом, уткнувшись в его плечо. — Он сделал гнездо из моих рёбер.       — Тебе это нравится, Папа, — промурлыкал Бёль, целуя Чимина в щёку, не переставая жевать. — Ты теперь моя ванна.       Чимин просто поцеловал Бёля в макушку, потому что как он мог сказать «нет» хаосу, который сам же и создал? Он мог винить только себя.       И он скучал по этому. Время купания всегда было их маленьким ритуалом — мягкий свет, эфирное масло с пузырьками, дорогие маски для лица, плейлист с мягкой фортепианной музыкой, который, по утверждению Бёля, был «полезен для его гениального мозга». И, конечно же, бомбы для ванны, которые окрашивали ванну в розовый цвет, от которого Барби заплакала бы.       Юнги исчез в конце коридора. На первый взгляд, он просто пошёл за полотенцами. На самом деле он простоял в своей комнате добрых пять минут, поднимая различные рубашки, как будто подбирал наряд для главного героя корейского сериала.       В конце концов он выбрал самую мягкую oversize-футболку из своего гардероба и спортивные штаны, которые опасно низко висели на его бёдрах. Он колебался. Затем поменял их на ещё более мягкие. Пусть его судят. Он был эмоционально вовлечён в процесс.       Он вернулся в коридор, держа в руках два полотенца, одно с кроличьим капюшоном для Бёль и одно пушистое белое, сложенное с абсурдной точностью, а также новую зубную щётку, ещё в коробке.       — Полотенца чистые. Его зубная щётка — фиолетовая.       Чимин бросил на него взгляд. — Я упаковал её, гений.       Затем он повернулся со своим прилипшим к нему ребёнком и пошёл по коридору, а Бёль напевал какую-то импровизированную «Песню о битве в ванной» про резиновых уток и шампуневые ракеты.       Когда они исчезли в конце коридора, Юнги вздохнул и повернулся к обеденному столу, который теперь выглядел так, будто на нём произошло военное преступление с участием еды, палочек для еды и блёсток (???) — и глубоко вздохнул.       Он взял свой телефон.       Юнги:       Мы поговорили.       Чимин останется на ночь.       У нас все хорошо.       Намджун: ЧТО ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ ПОД «ВСЁ ХОРОШО»?       Хоби: О МОЙ БОГ, О МОЙ БОГ, О МОЙ БОГ, О МОЙ БОГ!       Намджун: ЭТО СЕМЕЙНОЕ ВРЕМЯ?       Хоби: Я РЫДАЮ В КАБИНЕ ПРОДЮСЕРА.       Намджун: Хён, мне нужны ПОДРОБНОСТИ.       Хоби: Ты его ПОЦЕЛОВАЛ? Ты ПЛАКАЛ?       Юнги как раз закатил глаза, когда в коридоре раздался первый всплеск.       За ним последовал ещё более громкий всплеск.       Крик.       Неошибочный звук маленьких ножек, бегающих по плитке.       — ПАПА, Я СДЕЛАЛ ВОЛНУ! ЭТО БЫЛО ЦУНАМИ!       Затем:       — О БОЖЕ, ПОЛ...       И наконец:       — ЭТО В МОИХ НОСКАХ.       Юнги положил телефон. Медленно налил себе стакан воды. Подумал о том, чтобы погуглить «страхование квартиры от затопления» и «как установить пенопластовые стены».       Тем временем, в ванной Чимин выглядел так, будто через три минуты он поднимется на небеса из-за передозировки пузырьков.       Бёль был скользким, хихикающим пятном, с шампунем на голове, напевающим национальный гимн уток и держащим мочалку как гранату. Утки плавали вверх ногами. Шампунь использовался как микрофон.       Рубашка Чимина теперь прилипала к нему как предательство. Его волосы были наполовину мокрые, наполовину вьющиеся, а его выражение лица было поровну «я люблю своего ребёнка» и «я пленник военных преступлений во время купания».       В конце концов, после борьбы за бутылку кондиционера из рук своего ребёнка («Это не в ухо!..), Чимин слил воду из ванны и завернул Бёля в полотенце-буррито, настолько пушистое, что его можно было бы считать зефиром.       — Время чистить зубы! — прощебетал Бёль, с розовыми щёчками и свисающими ушами из полотенца. — Папа, используй клубнику! Не острую Аппы! Мята — это зло!       Юнги, убирая гостиную, фыркнул так громко, что это было слышно через стену.       — Это было один раз, — пробормотал он.       — Я помню, — крикнул Бёль через стену. — Мой язык УМЕР.       — Король драмы, — пробормотал Юнги.       Бёль повернулся к Чимину с выражением королевского предательства. — Если папа снова даст мне мятную, я позвоню в полицию зубов.       Чимин рассмеялся, вытирая влажный нос краем полотенца. — Принято к сведению, мой принц розовых коренных зубов.

•◍✧⁠*⁠。

      Через несколько минут Юнги поднял глаза, услышав шаги...       ...и забыл, как дышать.       Перед ним стоял Чимин.       Только что принявший душ. С пышными волосами. С кожей, сияющей, как будто он только что вышел из рекламы косметических средств.       На нём была самая большая футболка Юнги — та, которую он обычно надевал, когда кондиционер работал слишком сильно — и теперь она свисала с плеч Чимина, как будто хотела испортить всю жизнь Юнги.       И самые мягкие спортивные штаны Юнги, свободно завязанные на бёдрах, как будто они просили о сбое в гардеробе.       Бёль, завёрнутый как буррито, визжал от восторга в его руках.       — Ты похож на Аппу, но милее!       — Я принимаю это, — сказал Чимин, самодовольно наклонив голову.       Мозг Юнги отключился.       Он открыл рот. Но ничего не сказал.       Потому что Чимин в его одежде? С его сыном на руках?       Это было слишком.       Слишком горячо. Слишком по-домашнему. Слишком опасно.       Этого не было в обучающих видео. Это был уровень босса.       — Я… побеждён, — простонал Чимин, падая обратно на диван с Бёлем на руках. — Он пытался утопить меня в пузырьках.       — Но теперь ты пахнешь персиками, Папа! — гордо сказал Бёль, сжимая щёки Чимина. — Я хорошо потерел!       Чимин поднял бровь. — Ты потерел мои коленные чашечки, Бёль. А потом попытался нанести кондиционер в моё ухо.       — Это называется многозадачность, Папа, — объяснил Бёль, постукивая себя по лбу. — Большой мозг.       Юнги бросил Чимину полотенце для его влажных волос. — Ты выглядишь, как будто сражался с Посейдоном.       — Я сражался. И он был пятилетним, скользким и питался мыльным пеной.       Затем наступил момент, в который Юнги не мог поверить своим глазам:       Чимин потянулся к шёлковой пижаме с кроликами, которую Юнги тщательно разложил.       — Хорошо, руки вверх, — мягко сказал Чимин.       Бёль мгновенно поднял руки, как будто сдался.       Юнги уставился на него.       С открытым ртом.       Дух покинул его тело.       — Подожди... он просто?.. Так просто?!       — Ага-хах, — спокойно ответил Чимин, застёгивая крошечную рубашку с хирургической точностью.       — Без криков? Без погони на высокой скорости? Без спринта по полу с криками «ты меня не поймаешь, я дракон»?       — Не-а.       Юнги выглядел возмущённым. — Ты его загипнотизировал?       Чимин моргнул. — Что?       — Он просто позволил тебе одеть его. Я каждую ночь сражаюсь с ним, как на арене гладиаторов.       Бёль сбросил с головы полотенце с кроличьими ушами. — Папа делает это мягче. Апа делает это с рыком RAWR.       Юнги выглядел лично оскорбленным. — Я не рычу rawr.       — Ты рычишь глазами, — терпеливо объяснил Бёль. — Папа напевает, когда одевает мне пижаму. Он согревает рукава. А потом целует меня в животик.       Юнги моргнул. — Ты абсолютный предатель.       — Поцелуи папы в животик волшебные, — настаивал Бёль, похлопывая себя по животу, как по волшебному барабану. — Они защищают меня от монстров в животе.       Чимин рассмеялся, поцеловав его мягкий животик. — У тебя сильный животик, малыш.       — Сильнее, чем у папы? — спросил Бёль, уже возвращаясь в объятия Чимина.       Юнги ахнул. — Прости?       — У папы живот мягкий. Как хлеб.       Чимин сразу же задыхался от смеха.       — Я накачан! — защищался Юнги с большим чувством несправедливости в голосе.       — Ага, — кивнул Чимин, стараясь не смеяться, — Мускулистый, как круассан.       — Вы двое злые, — проворчал Юнги.       Но его глаза были мягкими — слишком мягкими — когда он смотрел, как Чимин ещё раз целует Бёля в лоб и прижимает его к себе, как будто без этого мир может закончиться.       Маленькая звёздочка уже была полусонной в объятиях Чимина, бормоча своим детским голосом:       — Папа пахнет как рай. Как… как клубничный воздух и объятия.       Чимин растаял на месте. — Ты пахнешь озорством и чудесами.       Бёль сонно хихикнул. — Это потому, что я состою из обоих.       Юнги только вздохнул и пробормотал: — Я живу с гремлинами.       Но даже он не смог скрыть улыбку.       Несмотря на то, что ванная была затуманена, в прихожей валялось мыло, а в гостиной всё ещё пахло пельменями.       Но когда он посмотрел на них, на улыбающегося Чимина с сонным Бёлем, свернувшегося в его объятиях, как недостающая часть его души, Юнги не смог не улыбнуться в ответ.       Может, его квартира была затоплена.       Может, его ребёнок был хаосом.       Может, его омега носил его одежду и пах персиками и мягким сожалением.       Но впервые за много лет…       Это место наконец-то стало похожим на дом.

•◍✧⁠*⁠。

      Как оказалось, время отхода ко сну было не просто частью вечера.       Это было целое представление. Свет, эмоции, драматические диалоги и три актёра.       Бёль был чистый.       Бёль был в пижаме.       Бёль уже лежал в постели.       Но не прежде, чем объявить, драматично вытянув руки, как диктатор объятий:       — Я буду спать между вами, или я закричу.       — Справедливо, — сказал Чимин, совершенно не смутившись.       — Неизбежно, — согласился Юнги, уже взбивая подушки, как человек, сдающийся судьбе.       И так они оказались — три тела, спутанные под одеялом размером с небольшую страну. Бёль лежал посередине, как самодовольный маленький рефери перед сном. Одна нога лежала на животе Чимина. Одна рука была перекинута через рёбра Юнги. Венцом всего этого были шёлковые пижамы и хаотичная любовь.       — Папа, — прошептал он.       — Да, малыш       — Поцелуй меня, пожалуйста.       Чимин наклонился и поцеловал его в лоб, мягко и тепло. Бёль вздохнул, как будто его только что благословило божество.       — Аппа? — сказал он с опасной сладостью.       Юнги усмехнулся и поцеловал его в другую сторону. Бёль просиял.       — Ещё раз. На этот раз вместе.       Так они и сделали. Двойной поцелуй — слева и справа — и он взвизгнул, как будто его питала одна только любовь.       — Ещё раз. Для безопасности.       — Безопасности от чего? — спросил Юнги.       — От монстров и скучных снов.       Чимин снова поцеловал его. — Теперь в безопасности?       Бёль торжественно кивнул. — В безопасности навсегда.       Затем он зевнул так широко, что мог бы поглотить целую галактику, и прижался к ним ещё крепче, как будто возвращался к своему зарядному порту.       — Аппа?       — Да?       — Папа?       — Мм?       — Я люблю вас обоих больше, чем клубничное молоко.       Тишина. Мгновенная. Резкая. Эмоциональная.       — Я сейчас заплачу, — прошептал Чимин.       — Слишком поздно. Уже плачу, — пробормотал Юнги.       Затем они оба наклонились и одновременно поцеловали его в щёки.       — Моё лицо так любят, — пробормотал Бёль, закрывая глаза. — Я самый богатый мальчик на свете.       Он сжался ещё сильнее, одной рукой сжимая рубашку Чимина, а другой — пальцы Юнги, как сонный маленький краб.       — Вот это жизнь, — пробормотал он. — Мой Аппа и мой Папа. Лучшая команда.       Затем, как только наступило спокойствие…       — Погоди, нет, нет, Папа, моя колыбельная! So Far Away!       Чимин моргнул. — Прямо сейчас?       — Я хочу её услышать.       Юнги медленно моргнул: — Я написал эту песню.       — Да, но папа поёт её как сверкающее облако, — ответил Бёль, глядя очень серьезно. — Ты поёшь её как грустный призрак. Папа поёт её как желание.       Юнги выглядел лично оскорбленным такой точностью. — Ты неблагодарный маленький пельмень…       Чимин уже притягивал Бёль к себе, стараясь не смеяться. — Это не соревнование, Юнги.       — Теперь это соревнование, — пробормотал Юнги, скрестив руки, как ревнивый золотистый ретривер.       Бёль неопределённо махнул рукой.       — Папа, поспеши. Мои сны становятся морщинистыми.       — Морщинистыми? Ладно, ладно. — Чимин усмехнулся, уже гладя Бёля по волосам.       Бёль свернулся в его объятиях, как котёнок, с большим пальцем во рту, а другой рукой похлопывая Чимина по груди, как «кнопку воспроизведения».       — Спой мне о звёздах, папа, — пробормотал он.       Юнги тихо застонал в подушку, как будто луна и небеса лично обидели его.       Но потом Чимин начал петь — тихо, низким голосом, едва слышным шепотом — и Юнги…       Юнги перестал притворяться, что ворчит, и просто смотрел.       Смотрел, как мальчик, который называл его «Аппа», таял в тепле Чимина, как будто он наконец-то вернулся домой.       Смотрел, как Чимин опускал ресницы, его голос едва слышен.       Смотрел, как его рука не переставала гладить спину Бёль медленными, любящими кругами.       Он застыл.       Потому что, чёрт возьми.       Почему Чимин...       Актёр...       Звучал так?       Его голос не заполнял комнату. Он успокаивал её.       Как будто комната ждала его.       Как будто песня была написана именно для этого момента и просто ждала, чтобы её спел Чимин.       И Юнги не мог отвести взгляд.       Он слышал эту песню, исполняемую на стадионах с аншлагом. Громко звучащую из динамиков автомобилей. Перепетую, ремикшированную, с автотюном, выкрикиваемую.       Но никогда такой.       Никогда такой…       Этот голос.       Его голос.       Нежный, тихий, как любовь, входящая в комнату на цыпочках.       Юнги пришлось прикрыть лицо одеялом. Не потому, что он плакал. Очевидно. Просто аллергия. Или воздух. Или что-то ещё.       Чимин даже не заметил. Он был занят тем, что пел Бёлу колыбельную.       Бёль таял, как масло, полностью перейдя в режим энергосбережения.       К последнему припеву он уже крепко спал, издавая милые маленькие храпящие пуф-пуф звуки.       Чимин закончил последнюю строку шепотом, поцеловав сына в лоб.              — Сладких снов, моя маленькая звёздочка.       Юнги, всё ещё почти полностью под одеялом, выглянул одним глазом и потянулся к руке Чимина. Он молча сцепил их пальцы.       — Его сны всё ещё морщинистые? — пробормотал он.       Чимин улыбнулся, его глаза были мягкими и стеклянными. — Нет. Совершенно гладкие.       Они лежали, не шевелясь.       Окутанные гулом мягкого храпа ребёнка и тихой болью покоя.       — Не могу поверить, что он наш, — прошептал Чимин. Слово «наш» казалось умиротворением после всех этих лет.       Юнги повернул голову. — Не могу поверить, что ты использовал мои носки, чтобы вытереть ванную.       Чимин шлёпнул его по руке. — Можем мы провести один сентиментальный момент без упоминания моих преступлений?       — Нет, — ответил Юнги. — Эти носки погибли при исполнении служебного долга. Они заслуживают справедливости.       Чимин фыркнул, но Юнги не перестал улыбаться.       А затем, более мягко:       — Я серьёзно.       Чимин моргнул. — А?       — Я слышал тысячи певцов, — пробормотал Юнги. — Продюсировал сотни. Всю жизнь был окружён музыкой. Но твой голос…       Он замолчал, его голос стал ещё тише, как будто даже воздух должен был затихнуть, чтобы его услышать.       — Он волшебен.       Чимин покраснел, как неожиданно сорванная клубника.       — И ты даже не певец, — добавил Юнги, наполовину раздражённый, наполовину очарованный.       Чимин не открывал глаз. — Актёрская школа, детка. Контроль дыхания. Проекция. Модуляция голоса. Пошёл ты.       Юнги зашипел, чувствуя эмоции. — Ты поёшь лучше меня мою собственную песню.       Бёль вздохнул во сне и крепче сжал их рубашки, как будто почувствовал драму и нуждался в местах в первом ряду, даже будучи без сознания.       Юнги уставился в потолок, чувствуя себя преданным. — Теперь ты мой любимый голос.       Чимин моргнул и широко улыбнулся. — Повтори это.       — Нет.       — Трус.       — Вор постели.       — Печальный призрак.       Юнги зло посмотрел на него. — Блестящее облако.       Чимин ухмыльнулся. — Тебе понравилось.       Юнги медленно и самодовольно хмыкнул. — В следующий раз споёшь мне колыбельную?       — Только если перестанешь дуться, как отвергнутый злодей из аниме.       — Я не дуюсь, — сказал Юнги, глубоко обидевшись. — Я задумчив. Это другое. Мрачнее. Настроение хуже. Трагичнее.       Чимин поднял бровь. — Так ты теперь стремишься к энергии второго мужского главного героя?       — Я главный герой, — пробормотал Юнги, ещё больше надувшись.       Оба опустили глаза.       Бёль всё ещё храпел. Всё ещё прижимался. Всё ещё совершенно не подозревая, что в данный момент он находился между полноценным сюжетом «от врагов к возлюбленным» и сценой признания в середине сезона.       — Последний раз, когда мы делили кровать… — прошептал Чимин.       Юнги кивнул. — Мы это сделали.       Бёль тихонько фыркнул, как маленькая утка, и сонным, угрожающим взглядом поправил свою плюшевую игрушку.       Юнги тихо рассмеялся. — Он буквально спит между своими истоками.       — Перестань, — задыхаясь, прошептал Чимин, дрожащими плечами. — Ты доведёшь меня до…       Но потом он всё же рассмеялся, тихо и бездыханно, свернувшись на матрасе, как будто не мог сдержаться. Его рука сжалась в кулак на рубашке Юнги, глаза сморщились, щёки порозовели.       Юнги смотрел на него, и что-то в его груди скрутило. Боже. Звук этого смеха — как звёзды, звенящие в стакане. Вид этих губ, приоткрытых и мягких, таких близких, таких реальных.       Вся его грудная клетка болела, и вдруг его сердце больше не было в груди. Оно было там, где хранился смех Чимина. Вероятно, рядом с его ямочками.       — Эй… — тихо сказал он. — Так, э-э. Можем мы… поцеловаться рядом с ним?       Чимин моргнул. — Что?       — Ты знаешь. — Юнги неопределённо указал на Бёль, который сейчас слегка пускал слюни на бицепс Чимина.       — Каковы правила этикета для поцелуя твоего со-родителя, пока ваш генетически общий хаос-гоблин буквально храпит посередине?       Чимин уставился на него. — Юнги. Он существует потому, что мы поцеловались.       Уши Юнги покраснели. — Справедливо.       Они оба посмотрели на спящего комочек в шёлковой пижаме с кроликами.       Бёль глубоко вздохнул. Ударил Юнги ногой размером с тёплый круассан в рёбра.       — …Всё ещё такой маленький, — прошептал Чимин, и его глаза смягчились.       — Всё ещё такой опасный, — пробормотал Юнги.       Их глаза встретились.       Тишина.       А потом…       Чимин дёрнулся вперёд.       Юнги не отстранился.       Не моргнул.       Не дышал.       Не мог.       Их носы соприкоснулись.       Дыхание замерло.       Затем, как будто гравитация сдерживала его в течение шести лет, Юнги наклонил подбородок и наконец поцеловал его.       Не поцелуй в лоб.       Не поцелуй в панике.       Настоящий поцелуй.       Шесть лет боли в груди, молчания и «что, если».       Шесть лет неотправленных сообщений, ложных предположений и «я так по тебе скучал, что забыл, как дышать».       Чимин тихо вздохнул, более шокированный, чем следовало бы, а затем растаял, как будто ждал этого.       Рука Юнги обхватила его щеку, большой палец скользнул по месту чуть ниже глаза, как будто он снова запоминал его ощущение.       Чимин сжал рукой рубашку Юнги, как будто ему нужно было за что-то удержаться.       Они целовались, как будто дышать было необязательно.       Их губы двигались медленно, мягко, но жадно, благоговейно, но болезненно, как будто два человека целуют воспоминание, возвращая его к жизни. Как будто заново открывают для себя любимую песню после того, как забыли слова.       Чимин тихонько вздохнул, когда Юнги лизнул его рот.       Юнги тихонько выругался, когда Чимин укусил его нижнюю губу.       Шесть лет неразрешённого напряжения наконец-то разорвались, как плотина.       Чимин целовал своих коллег по съёмочной площадке. Целовал незнакомцев на вечеринках по случаю завершения съёмок. Но ни один из них не вызывал таких чувств.       Ни один из них не целовал так, как Юнги — как он помнил. Как будто каждый сантиметр рта Чимина был священной землей, которую он однажды нащупал в темноте и никогда не забывал.       И Юнги.       Юнги никого не целовал с той ночи.       Он прикасался к людям.       Но он никогда не позволял им целовать себя.       Не после Чимина.       Не после того, как его тело запомнило его, как песню, которую он не мог забыть.       Рука Юнги скользнула от щеки к челюсти и к затылку, притягивая его, как будто он больше не мог выносить расстояние между ними. Он целовал его, как будто всё ещё был немного зол из-за того, как хорошо это было.       Нога Чимина подтолкнула под одеялом ногу Юнги.       Боже. Он был голоден.       И Пак Чимин, всё ещё милый, всё ещё сводящий с ума, всё ещё единственный человек, который когда-либо имел вкус дома.       Это было горячо.       И мягко.       И отчаянно, как могут понять только люди, которые когда-то любили и потеряли.       Пока…       — Мммрргх, — пробормотал Бёль, перебираясь между ними, как медвежонок в спячке.       Одна маленькая ножка пнула Юнги в рёбра.       Одна липкая рука дёрнула за ожерелье Чимина, как будто оно ему должно было деньги.       Поцелуй прервался мягким, комичным хлопком.       Оба взрослых замерли.       Губы Чимина были поцарапанные и опухшие от поцелуев.       Зрачки Юнги были полностью расширены.       Они смотрели друг на друга, как два подростка, застигнутые целующимися за спортзалом.       — Аппа… — пробормотал Бёль, всё ещё не открывая глаз. — Не… забирай моего Папу. Он мой.       Чимин рухнул лицом в грудь Юнги, тихо смеясь, как сломанная пищалка.       — Как…? — прошептал Юнги, ошеломлённый. — Он же спал.       — Встроенный анти-поцелуйный радар, — хрипло проговорил Чимин.       Юнги фыркнул, поправляя Чимина под одеялом. — Он не ошибается, однако. Ты опасно целуем.       Чимин, с ещё опухшими губами, прошептал: — Ты пахнешь пельменями.       — Ты пахнешь грехом, пенной ванной и запретной ностальгией.       — Заткнись, — хихикнул Чимин, прижимая свой лоб к лбу Юнги. — Ты заставишь меня начать снова.       Затем Бёль снова зашевелился и пробормотал: — Не целуйтесь… если только… целуйте и меня…       Они замерли, как провинившиеся подростки.       Затем сразу же наклонились и синхронно поцеловали его в обе щёки, как опытные родители.       Бёль хихикнул во сне и вцепился в их рубашки, как будто они были его утешительными плюшевыми игрушками.       Чимин потерял самообладание. Ему пришлось снова уткнуться лицом в грудь Юнги, чтобы не разбудить всё здание. — Он такой твой.       — Он наш, — пробормотал Юнги, обнимая Чимина за талию и притягивая его к себе. — Наш маленький повелитель, мешающий целоваться.       Чимин растаял в его объятиях, расслабившись, согревшись, почувствовав себя как дома.       — Я не могу поверить, что это реально, — прошептал Чимин. — Это даже не кажется реальным.       — Это реально, — пробормотал Юнги, прикоснувшись губами к его волосам. — И я не собираюсь тратить ни секунды.       Не было громких заявлений. Не было фейерверков.       Только объятия. Тепло.       И два человека, которые слишком долго были разлучены, теперь снова соединялись, кусочек за кусочком, под одеялом, испачканным пеной для ванны и детскими ножками.       — Я с тобой, — прошептал Юнги в его волосы. — С вами обоими.       Чимин ничего не сказал. Он просто прижал его к себе ещё сильнее.       На этот раз позволив кому-то другому нести груз.       И Юнги, который потерял время, любовь и годы, которые он никогда не сможет вернуть, решил прямо тогда:       Он будет каждый день зарабатывать этот второй шанс.       Колыбельными, смехом и поцелуями в пенной ванне.       Потому что Пак Чимин был не просто мальчиком, которого он когда-то хотел.       Он был мужчиной, которого Юнги всегда будет выбирать отныне.       А Бёль?       Бёль был их всем.       Их хаосом перед сном.       Их чудом.       Их началом.       И лучшим, что они когда-либо случайно создали.