𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Утро наступило мягко.       Мягкий гул света проникал сквозь занавески. Воздух пахнул ромашкой и клубничным шампунем, и в нём чувствовалось тепло, исходящее не только от одеяла, но и от самого ощущения. Что-то привычное. Что-то безопасное.       Чимин проснулся первым.       Его разбудил не свет и даже не холод в пальцах ног.       Это было тепло маленькой ручки Бёль, сжавшейся на его рубашке, то знакомое тянущее ощущение на груди, которого он не чувствовал уже несколько месяцев. Та мягкая маленькая ладошка, всегда ищущая его сердцебиение.       И на мгновение он затаил дыхание.       Прошло так много времени с тех пор, как он просыпался вот так.       Под мерное вздымание и опускание груди малыша, прижавшегося к его боку.       С запахом клубничного шампуня, детства и дома, заполняющим пространство между сном и бодрствованием.       Он медленно пошевелился, туман сна всё ещё окутывал его конечности. На секунду он не мог вспомнить, где он находится — кровать не была его, запах был мускусным и землистым и… Юнги.       И тогда его глаза нашли их.       Бёль, свернувшийся как сонный маленький боб на груди Юнги, с мило прижатым к его рубашке лицом и одной ногой, перекинутой через талию Юнги.       Там была слюна.       Конечно, там была слюна.       Крошечный след блестел на ключице Юнги.       Одна пухлая рука всё ещё крепко держалась за рубашку Чимина, как будто даже во сне ему нужно было быть с ними.       Грудь Чимина сжалась.       Рука Юнги не только обнимала Бёля, но и обнимала Чимина, пальцы лежали на бедре Чимина, как будто это было заложено в его мышцах.       Как будто он всегда принадлежал этому месту.       Но именно вид их — его мальчиков — заставил его затаить дыхание.       Одинаковые волосы, торчащие в разные стороны.       Одинаковые маленькие морщинки между бровями.       Одинаковые мягкие, сжатые брови, как будто они оба боролись со снами.       Они выглядели как близнецы.       Его хаотичные близнецы.       Весь его мир.       Две версии одной и той же бури, одна большая, другая маленькая, переплетённые друг с другом, как будто они никогда не разлучались.       Его горло сдавило. Он не воображал это… Это было реально.       Его ребёнок. Отец его ребёнка. Вместе после шести лет ожидания, скрывания и притворства.       И теперь — наконец-то это.       Чимин поднялся на локте, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть. Осторожно он взял телефон с тумбочки и сделал фото, губы дрожали от улыбки, которую он не мог сдержать. В конце концов, он ждал шесть лет, чтобы увидеть такое зрелище. Но это зрелище заставило все трудности исчезнуть.       Щелчок.       Мягкая рамка тепла, конечностей, растрёпанных волос и любви.       Затем, как по привычке, он отправил её прямо в групповой чат.       🐣: мои мальчики… никому не говорите, или я буду плакать вечно.       (в приложении: [photo.jpg])       🐣: ПОСМОТРИТЕ на их одинаковые растрёпанные волосы. Я не могу.       🐣: Я приготовил для маленького, и поцеловал большого.       Джин: МЕНЯ ТОШНИТ ОТ РАДОСТИ       Тэхён: Бёль спит, как растаявшее моти 😭       Чонгук: 😭😭😭 Я хочу быть их собакой       Джин: Дай мне подержать тебя за руку, пока я рыдаю       Тэхён: П-ПОДОЖДИ… ТЫ ПОЦЕЛОВАЛ ЕГО??? ТО ЕСТЬ… В ГУБЫ????       Чонгук: МНЕ НУЖНЫ ПОДРОБНОСТИ. ПОД КАКИМ УГЛОМ. БЫЛ ЛИ ЯЗЫК.       Тэхён: ЭТО БЫЛО НЕЖНО? ЭТО БЫЛО ЖЁСТОКО? ТЫ ТЕРЯЛ СОЗНАНИЕ???       Джин: ТЫ ИСПОЛЬЗОВАЛ ЗАЩИТУ? Я НЕ МОГУ СПРАВИТЬСЯ С ТАКИМ СЕКРЕТОМ. Я НЕ ДОСТАТОЧНО СИЛЬНЫЙ.       Чимин тихонько хрипел в подушку, прикрывая рот, чтобы заглушить смех.       И вот так, Бёль зашевелился.       Как магнит, привязанный к сердцебиению Чимина, он заёрзал во сне и пробормотал: — Папа…       Всё тело Чимина смягчилось.       Бёль, всё ещё почти полностью погруженный в грудь Юнги, сонно моргнул, медленно приходя в сознание, как маленький оленёнок. Его волосы торчали, как молнии. Щёки были пухлыми, а носик — очаровательно приплюснутым.       — Я здесь, малыш, — прошептал Чимин, откидывая его волосы назад.       Бёль открыл глаза, всё ещё затуманенные сном. Он моргнул один раз. Дважды. Затем, без слов, он отцепился от груди Юнги и забрался прямо в объятия Чимина с тихим скулежом, как щенок, скучающий по дому.       — Я думал, это сон, папа, — прохрипел он, прижимаясь к Чимину, как будто ему снова было пять месяцев. — Я думал, ты ушёл.       — О, малыш… — Сердце Чимина разбилось на две части.       Он поцеловал его тёплые щёки, а затем его маленькие веки, одно за другим.       — Это не сон, детка, — прошептал он, слегка покачиваясь. — Это реальность. Наша реальность, хорошо? Ты, я и… Аппа.       Слово немного застряло у него в горле — не из-за колебаний, а потому, что оно казалось таким правильным. Как будто Юнги заслужил его.       Бёль моргнул, а затем медленно улыбнулся, и эта улыбка, растапливающая сердце, осветила каждый уголок груди Чимина.       — Моё сердце хихикает, — прошептал он.       Чимин поцеловал его в висок. — Моё тоже.       Затем поцеловал его в нос. — Твой Аппа ещё спит.       Бёль оглянулся на комок одеяла, которым стал Юнги.       — Аппа всегда такой, он не любит утро, — пробормотал он. — Я бужу его песней Baby Shark, потому что он её ненавидит.       Чимин фыркнул.       Раньше Бёль будил его лёгкими как перышко поцелуями и сонным мурлыканьем: Папаааа — но Юнги получил «Baby Shark» прямо в лицо. Какое предательство.       — Не смей…       Слишком поздно. Бёль хитро хихикнул, надул щёки и глубоко вдохнул.       Прежде чем он успел выпустить первое проклятое «ду-ду-ду», Чимин мягко зажал ему рот рукой. — Пощади, детка. Дай ему поспать ещё пять минут.       Юнги будет ему за это должен.       Бёль хихикнул за пальцами.       Затем…       Бульканье. Grrrgle.       Его живот издал громкий урчащий звук, который разнёсся между ними.       — Твой живот только что заурчал на меня? — поддразнил Чимин.       — Мой живот сказал «привет», — невинно ответил Бёль.       — Твой живот сказал, что он голоден», — поправил Чимин.       Бёль надул губы. — Ты же сказал, что я расту, папа! — сказал он, сразу же перейдя в оборону. — Моему телу нужна пи-ща. Или я уменьшусь!       — Сейчас семь тридцать утра, — безразлично ответил Чимин.       — Сейчас кризисная ситуация, — серьёзно сказал Бёль.       Чимин закатил глаза и улыбнулся.       — Ты невыносим.       Бёль уже наполовину встал. — Я разбужу Аппу! ВРЕМЯ ЗАВТРАКА!       — Ни в коем случае.       Чимин схватил его за спину пижамы, когда тот уже начал прыгать. — Если ты на него прыгнешь, его органы подадут на тебя в суд. Дай ему поспать, малыш.       Бёль повернулся, моргнув. — Тогда… что мы будем есть?       Губы Чимина дрогнули.       — Как насчёт… — сказал он, затягивая слово.       Глаза Бёля расширились.       — БЛИНЧИКИ???       — Да, блинчики, — кивнул Чимин, а затем добавил с притворной строгостью: — Но ты должен будешь помочь.       Глаза Бёля расширились, как будто Рождество наступило раньше времени. — Помощник повара?!       — Всегда мой помощник повара.       Чимин встал, широко раскинув руки.       — Давай же. Прыгай.       Бёль визгнул, подбежал к краю кровати и прыгнул в ожидающие руки Чимина.       — Я буду отвечать за муку и облизывать ложку, — объявил он.       — Это не работа.       — Теперь это работа! — заявил Бёль. — Я очень занят и очень важен!       — В КУХНЮ! — крикнул он, подняв кулаки в воздух.       — Ш-ш-ш… — прошептал Чимин, смеясь. — Ты разбудишь своего отца, и он в отместку украдёт наши блины.       Бёль ахнул. — Нееееееет! Мы должны работать тихо. Как блинные ниндзя.       Чимин улыбнулся, прижимая к себе пятилетнего малыша, и тихо вышел из спальни, бросив последний взгляд на Юнги...       Он всё ещё был зарыт в гору одеял, одна рука тянулась к месту, где лежал Бёль.       Губы были приоткрыты. Волосы растрёпаны.       Он выглядел моложе. Спокойным. Как будто наконец перестал бежать. Как будто он наконец-то достиг своей цели.       И сердце Чимина… затрепетало.       Он вынес Бёля из комнаты, шепча ему на ухо:       — Он даже не подозревает, какой хаос его ждёт, когда он проснётся.       Бёль шепнул в ответ: — Мы оставим ему блинчики.       Пауза.       — …Наверное.       — Наверное?       — Зависит от того, насколько они вкусные.       Возможно, семейная жизнь была для него ещё в новинку.       Возможно, он не привык к такой безопасной любви.       Но прямо сейчас...       Прямо здесь...       В сонном утреннем свете и с планами на блины...       Он не променял бы это ни на что.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги проснулся от холода.       И… пустоты?       Его рука инстинктивно потянулась влево, туда, где обычно каждую ночь укладывался малыш, словно тяжёлое одеяло с характером.       Но там было холодно.       Не было Бёль.       Не было маленького пятна от слюны.       Не было липкой ручки на его щеке.       Нет хихиканья под песню «Baby Shark», которая была его личным адским будильником.       Нет ниндзя-удара в рёбра.       И хуже всего...       Нет Чимина.       Подушка рядом с ним больше не пахла дорогим кондиционером и озорством. Тепло, в котором Юнги засыпал, тот сладкий запах, который окутывал его сердце, исчез. Его охватило мгновенное дежавю шестилетней давности.       Юнги резко открыл глаза, сел, волосы с одной стороны были приглажены, а с другой — взъерошены, и он моргнул, глядя на пустое место рядом с собой.       — Бёль? — прохрипел он, голос всё ещё охрипший от сна. — Чимин?       Ответа не последовало.       Его сердце замерло. Немного. Достаточно, чтобы его руки задрожали под одеялом.       Затем наступила паника, медленная и громкая.       Он сел так быстро, что одеяло отлетело на пол комнаты, а волосы превратились в трагическое место преступления, прилипшие с одной стороны и взъерошенные с другой.       — Бёль? — снова прохрипел он.       Затем — слабо — смех.       Неошибочный стук маленьких ножек.       Отдалённый лязг.       Мягкий визг.       Приглушённый смешок и…       Это было… взбивание?       Затем голос Чимина донёсся из коридора, частично бормочащий, частично угрожающий:       — Эта кухня — место преступления. Здесь нет сахара. Кто так живёт?       Юнги снова упал на спину, выдохнув так сильно, что матрас заскрипел.       Они всё ещё были здесь.       Это не был сон.       Он не вообразил это — прошлой ночью, тот поцелуй, их руки, переплетённые под одеялом, их сын, храпящий между ними, как божественная кульминация.       Он всё ещё был самым счастливым идиотом на планете.       Он потёр лицо, вышел босиком и попал прямо в апокалипсис блинов.       Кухня выглядела так, как будто взорвалась мучная бомба.       Мука в воздухе. На столе. В раковине. Возможно, в вентиляционном отверстии на потолке.       Яичные скорлупы блестели, как трагическое конфетти.       На холодильнике была таинственная полоса теста.       Бёль гордо стоял в одной из огромных футболок Юнги, завязанной сзади зажимом для пакетов, как дизайнерский фартук.       А Чимин…       О боже, Чимин.       Он стоял у плиты, драматично переворачивая блины, в огромной футболке Юнги, которая выглядела так, будто её лично благословили домашние боги. Его волосы были мягко растрёпаны. Тесто стекало по его щеке.       И его выражение лица было глубоко оскорблённым. Он не выглядел как Пак Чимин, Лучший Актёр.       Он выглядел как чей-то сонный, великолепный, хаотичный муж.       И сердце Юнги просто… свернулось.       — У этого человека есть три вида острого соуса, — мрачно пробормотал Чимин, поднимая бутылку, — но нет ванильного экстракта.       Юнги прислонился к дверному косяку. И внутри него что-то умерло.       Потому что они сияли.       Его мальчики смеялись, двигались друг вокруг друга, как будто они были частью друг друга.       Чимин с тестом на щеке и Бёль с мукой на подбородке.       Звук их голосов был слаще, чем сладкий запах сахара в воздухе.       Это было самое милое, что Юнги видел в своей жизни.       И он был абсолютно не в порядке.       Он просто молча наблюдал за ними, как будто был в лихорадочном сне.       — Кроме того, — продолжил Чимин, щёлкая запястьем, как дива-шеф, — какой психопат хранит соль рядом с сахаром? Так люди разводятся.       — Аппа говорит, что это формирует характер, — пробормотал Бёль, осторожно разбивая яйцо с сосредоточенностью маленького учёного.       Юнги не сказал ни слова.       Он просто поднял свой телефон.       Нажал на камеру.       Сделал пять фотографий подряд.       Потом ещё одну.       Возможно, он вздохнул, громко, и это было его ошибкой.       Чимин повернулся на пол-оборота и застал его с поднятым телефоном, глазами, полными восторга.       Бёль тоже повернулся, с мукой на подбородке, с пластиковой венчиком в руке, как маленький повар.       — АППА! Ты проснулся! — просиял он. — Мы сделали тебе блинчики!       — Технически, это я их сделал, — сказал Чимин, эффектно переворачивая один из них. — Бёль помог, обсыпав меня мукой и сказав мне «импровизировать».       — Это свободный стиль приготовления, — просиял Бёль.       Юнги просто… смотрел.       Его маленький ребёнок.       Его случайная любовь всей жизни.       Оба в его кухне.       Оба покрыты мукой.       Оба его.       Его сердце сделало глупое маленькое сальто.       Чимин заметил его взгляд и слегка покраснел. — Не привыкай к этому. Это мягкий запуск.       — Мягкий запуск чего? — спросил Юнги.       — Моей домашней эры, — сказал Чимин, ловко переворачивая блин. — Не за что.       — ЭЙ, — резко сказал Чимин, когда Юнги снова поднял телефон. — Никаких папарацци-снимков меня в кулинарном бедствии!       — Я собираю доказательства, — мягко сказал Юнги, делая ещё один снимок. — Пак Чимин в моей кухне. Покрытый тестом. Выглядящий преступно очаровательно в моей рубашке — это новость.       — Мин Юнги, клянусь… — пробормотал Чимин. — Тебе повезло, что я слишком занят переворачиванием твоих грустных блинов без сахара, чтобы с тобой спорить.       — АППА, — позвал Бёль, дёргая его за рукав. — Ты видел? Я разбил яйцо! Большая часть попала в миску, и только немного на плиту!       — Ты — угроза, — сказал Чимин, ласково вытирая ему щёку. — Вы оба — угроза.       — Угроза — это мой язык любви. — Юнги подошёл, потрепал Бёля по волосам и поцеловал его в макушку. — Я горжусь тобой, чемпион.       Чимин бросил ему кухонное полотенце. — Сделай что-нибудь полезное, Ромео. Теперь ты главный посудомойщик и уборщик столешниц.       Юнги поймал его в воздухе. — Почему мне кажется, что это наказание за то, что я поцеловал тебя вчера вечером?       Чимин поднял глаза.       Замер.       Этот лёгкий румянец на его щеках не имел ничего общего с жаром плиты.       Они смотрели друг на друга.       И на секунду...       Всего на секунду...       Они не были на кухне.       Они были снова в постели. Их ноги переплелись. Сердца бились быстро. Их губы нашли друг друга, как будто они никогда не расставались.       Юнги с трудом сглотнул.       Чимин первым отвернулся, его губы дрогнули.       — Ты опасен, — сказал Юнги, подойдя ближе.       — Ещё бы, — Чимин широко улыбнулся, слизывая тесто с пальца, как будто он не пытался убить Юнги своим домашним очарованием.       Юнги чуть не уронил сахар.       — Ты будешь моей смертью, — пробормотал он под нос.       — АППААА, — задыхаясь, воскликнул Бёль, — Папа сказал ПЛОХОЕ СЛОВО! Он сказал «чёрт»!       Чимин обернулся. — Ты буквально несколько минут назад сказал «чертовски», ты маленький лицемер.       Бёль ахнул. — Папа! Я был эмоционально подавлен!       Юнги пришлось ухватиться за столешницу, чтобы удержаться. Он смеялся слишком сильно и был слишком влюблён, чтобы оставаться в вертикальном положении без поддержки.       Он проснулся, думая, что потерял их.       Но вот они были здесь. Готовили блины. Создавали беспорядок. Заставляли сердце Юнги разрываться.       И Юнги подумал:       Вот чего мне всегда не хватало.       Мой дерзкий омега, мой маленький хаос-гоблин, моё утро, испорченное любовью.       Я так влюблён, что готов позволить ему испортить каждую комнату в этой квартире.       Чимин поднял бровь, как будто читал его мысли.       — Перестань так на меня смотреть. Ты не получишь ещё один поцелуй, пока не приведёшь кухню в порядок.       Юнги улыбнулся. — Это и угроза, и обещание.       Затем он сделал ещё одну фотографию, чтобы запомнить этот момент. Чтобы напомнить себе, что это не сон.       Что эта кухня, шумная, забрызганная мукой и пахнущая пережаренным тестом и радостью, — это дом.       Чимин закатил глаза, но на его губах заиграла улыбка, мягкая, ласковая и такая опасная.       Юнги наклонился вперёд, его глаза были теплыми. — Ты такой домашний.       Чимин поднял бровь, скрывая румянец за кружкой. — Не проецируй свои фантазии на меня, Мин Юнги.       — Это не фантазия. Это происходит. Прямо сейчас. И ты буквально сияешь.       — Я буквально покрыт тестом.       — Сияешь, — повторил Юнги, глядя мягко.       — АППААААА, — громко вступил Бёль, протягивая тарелку. — Мы даже сделали блин в форме твоего лица!       Юнги взял её и моргнул, глядя на слегка трагическую кляксу на тарелке.       — …Почему у него только один глаз?       — Я уронил шоколадную крошку, — весело сказал Бёль. — Но Папа говорит, что это добавляет характера.       Чимин скрестил руки. — Я ничего не говорил. Это говорил твой внутренний художник.       Юнги сдержал улыбку. — Вы двое — настоящие гоблины.       — Твои гоблины, — сказал Чимин с подмигиванием.       Это быстро заставило его замолчать.       Юнги сглотнул, почувствовав внезапный удар в груди.       Боже, он был так…       Так обречён, потерян и полностью разбит.       У него больше не было шансов.       Особенно когда Бёль потянул его за рукав и сказал: — Садись, Аппа! Наш первый семейный завтрак, и я полил сиропом везде, как ты любишь!       Ему это не нравилось.       Но он всё равно сел с двумя людьми, которых любил больше всего на свете.       Покрытых мукой, кленовым сиропом и дерзостью.       Чимин сидел напротив него, потягивая апельсиновый сок из своей любимой черной кружки и делая вид, что не выглядит так же застенчиво, как Юнги.       Их колени соприкасались под столом, но ни один из них не шевелился.       Бёль шлёпнул бутылкой с сиропом. — Ешь блинчик-лицо, Аппа!       Юнги прочистил горло, стараясь не смотреть слишком долго на губы Чимина.       Стараясь.       Неудачно.       Чимин поднял глаза, моргнув ресницами, и его губы дрогнули. — Твой блинчик остынет.       — Да, — тихо сказал Юнги. — Как и мои губы.       Лицо Чимина покраснело.       И как раз перед тем, как Юнги успел наклониться и поцеловать сахарную пудру с его щеки…       — АППАААААА, — крикнул Бёль, размахивая ложкой, обмазанной сиропом, — Я СКАЗАЛ, СЪЕШЬ СВОЁ ЛИЦО!       Чимин улыбнулся, как солнце.       Теперь это была их жизнь.       Блинчики и флирт.       Сироп и дерзость.       И маленький бог хаоса, скрепляющий их любовью и липкими пальцами.       Юнги не нужен был сахар.       У него и так было всё сладкое.       Он осторожно откусил первый кусочек своего слегка трагичного одноглазого блинчика, как человек, пробующий подозрительную уличную еду. Он видел драматизм Чимина — на камеру, в речах на церемониях награждения, даже в том посте, когда Чимин сжёг рис и заявил, что плита заклята.       Поэтому, естественно, Юнги ожидал, что блинчики будут на вкус как выживание.       Он задумчиво пожевал. Моргнул.       — …Вкусно, — наконец сказал он, глядя на Чимина, который смотрел на него, как будто говоря: скажи это, трус.       — Аппа, я же говорил, что папа делает лучшие блины, — встрял Бёль, уже на третьем блине, сироп заливал его тарелку, как липкая река.       — Ты всегда такой домашний? — Юнги приподнял бровь, глядя на Чимина и сдерживая улыбку. — Или это одноразовая попытка соблазнить?       Чимин так сильно подавился апельсиновым соком, что ему пришлось резко поставить стакан на стол.       Бёль, совершенно не обращая внимания, наливал сироп на свой четвёртый блинчик, как будто готовился к какому-то ритуалу на основе клёна.       — Прости, — пробормотал Чимин, вытирая рот. — Соблазнение? Я буквально ношу твою огромную футболку и угрожаю сжечь твою кухню.       Юнги слегка наклонился над тарелкой и тихо сказал: — У некоторых людей есть свой тип.       — Тебе повезло, что я не бросил в тебя сковороду.       — Тебе повезло, что я люблю опасность.       — АППААААА, — перебил их Бёль, с подбородка которого стекал сироп. — Папа сказал ещё одно плохое слово! Он сказал… он сказал ссссобла-ссо-бла-знение!       — Это не плохое слово, малыш, — пробормотал Чимин, покраснев до кончиков ушей. — Это… прилагательное.       — Это что? — поддразнил Юнги, широко улыбаясь.       — Это проблема, — прошипел Чимин, так сильно вонзив нож в блин, что Бёль посмотрел на него сбоку, как драматическая королева.       Юнги улыбнулся. — Правда?       — Я пытаюсь накормить нашего ребёнка, Мин Юнги.       Нашего.       Одно маленькое слово — достаточное, чтобы ударить обоих в грудь.       Улыбка Юнги смягчилась, глаза стали тёплыми. — Мм. А я пытаюсь понять, как ты всё ещё можешь выглядеть сексуально с мукой на бровях.       — Аппа! — драматично ахнул Бёль. — Брови папы волшебные!       — Я не говорил, что они не волшебные, — засмеялся Юнги, протягивая руку, чтобы стереть крошку теста с щеки Чимина. — Просто говорю, что впечатлён. Завтрак и красота, и всё это до девяти утра.       Чимин моргнул.       Замер.       Замкнулся.       В голове снова проигрывался поцелуй.       Большой палец Юнги задержался на его щеке на секунду дольше, чем нужно.       Тогда Чимин оттолкнул его руку, широко раскрыв глаза и покраснев. — Перестань со мной флиртовать, когда наш сын ест блин в форме твоей головы!       — Это блин Аппы, — гордо добавил Бёль, теперь уже едя с тарелки Юнги. — Я даже сделал его похожим на Аппу, когда он спит.       — Ты сделал ему один глаз, — напомнил Чимин.       Юнги выглядел обиженным. Но прежде чем он успел защитить своё достоинство, его телефон зазвонил на столе. Он проверил его, вздохнул и ответил с радостью человека, которого попросили заплатить налоги.       — Да, — ответил он, сгорбившись.       Пауза. Его лицо немного поникло.       Чимин наклонил голову, прищурив глаза. Бёль украдкой откусил кусочек его блина, воришка.       — …Ага, я буду там, — вздохнул Юнги в трубку. — Нет, я не отменю снова. Да, я спал. Да, я жив. До свидания.       Он повесил трубку. Глядя в воздух.       — Студия? — догадался Чимин.       Юнги не ответил сразу, а просто медленно протянул руку через стол и тоже украл кусочек с тарелки Чимина. Яблочко от яблони недалеко падает.       Чимин посмотрел на него с угрозой. — Я тебя ложкой заколю.       — Ты уже проткнул моё сердце шесть лет назад, — сказал Юнги с вздохом, суя украденный блин в рот. — Что такое ложка?       Чимин так сильно закашлялся, что чуть не выплюнул апельсиновый сок.       Бёль похлопал его по руке, пытаясь помочь. — Папа, ты в порядке?       — Я в порядке, малыш, — хрипло ответил Чимин, бросив на Юнги взгляд, обещавший лёгкое насилие. — Твой аппа просто не может заткнуться.       Юнги скрыл свою самодовольную улыбку за чашкой кофе.       Боже, ему конец.       — В любом случае, — сказал он, бросив взгляд на часы, — мне нужно заехать в студию. Кто-то перенёс съёмки на целый день — я не могу от этого отказаться. — Он сделал жест кавычек в воздухе с грацией ворчливой кошки.       — Капитализм снова победил.       Он взглянул на часы, затем снова на них — Бёль всё ещё был испачкан сиропом, а Чимин пил кофе из своей кружки, как будто это было совершенно нормально.       — Это отстойно, — сказал Чимин, нахмурившись, когда Юнги вздохнул над своими блинчиками, как будто они лично его предали.       Тем временем Бёль украл клубнику с тарелки Чимина и тихо окунал её в сироп за пакетом молока, как преступник.       — Я не хочу идти, — вздохнул Юнги.       Чимин поднял бровь, прикоснувшись губами к кружке, и спросил мягким, но дразнящим голосом: — Хочешь, я инсценирую твою смерть? Я скажу твоему менеджеру, что тебя трагически съел злой блинчик. Это твой единственный выход.       Юнги улыбнулся. — Может, соглашусь.       — Нет, Аппа, ты должен идти, — вставил Бёль, серьёзный, как маленький философ. — Ты сказал, что музыка — это твоё сердце. Ты не можешь оставить своё сердце.       Юнги моргнул. Чимин выглядел так, как будто кто-то только что ударил его по груди мешком с чувствами.       Чимин бросил на сына взгляд. — Не бросай эмоциональные бомбы за завтраком, малыш. Ты вызовешь у Аппы экзистенциальный кризис.       Юнги просто улыбнулся в свою чашку кофе — его настоящее сердце сидело напротив него за столом, надув губы и облизывая сироп с маленьких пальчиков. — Слишком поздно.       Чимин закатил глаза, но под ними скрывалась мягкость. Он протянул руку, чтобы стереть сироп с щеки Бёля. — Я заберу его к себе на день. Дам тебе покой и тишину, чтобы ты мог быть музыкальным гением.       — К себе? — повторил Юнги, как будто только сейчас вспомнив, что у ребёнка есть ещё один дом.       Чимин слегка фыркнул. — Он не был дома уже несколько недель. Дяди, наверное, плачут вокруг его старых детских туфель в кругу при свечах. Они устроят бунт, если я не верну его. Я не смогу справиться с тремя взрослыми мужчинами, плачущими на полу моей гостиной.       Бёль оживился. — ТэТэ? Кук? Джинни?       — Все они, — подтвердил Чимин, целуя его мучную щёку. — Твой фан-клуб.       — Они скучали по мне, — он торжественно кивнул. — Я их солнышко.       — Ты — их солнышко, — сказал Чимин, целуя его в щёку. — Их очень громкое, липкое солнышко.       Бёль драматично ахнул и повернулся к Юнги. — Аппа, я должен идти. Ради эмоционального здоровья моих дядь.       Юнги фыркнул на эту драматичность, взъерошив волосы Бёля. Это немного задело его — теперь ему было странно выпускать ребёнка из виду. Но он посмотрел на Чимина, с мягким взглядом и ожиданием, и понял, что Чимин нуждается в этом больше. — Ладно, ладно. Иди исцеляй их сердца.       Когда они встали, чтобы убрать тарелки, Чимин засомневался. Прикусил губу.       Затем посмотрел в сторону, не встречаясь взглядом с Юнги.       — Если ты, мм... — Он почесал затылок. — Если ты не будешь слишком уставшим после студии, ты можешь... зайти. На ужин.       Юнги моргнул.       Чимин слишком сильно сунул тарелку в раковину.       — Я имею в виду, если ты голоден. Или скучаешь. Или что-то ещё. Это не… ничего особенного. Ты можешь просто… поесть. А потом уйти. Или остаться. Или что-то ещё. Мне всё равно.       Наступила пауза.       Затем Юнги ухмыльнулся. — Приглашение на ужин? От самого Пак Чимина?       Чимин прищурился. — Не делай это странным.       — Слишком поздно, — сказал Юнги, подойдя ближе и понизив голос. — Мне принести вино? Цветы? Костюм?       Чимин запнулся. — Это не свидание!       Бёль посмотрел на них, с набитым ртом. — А что такое свидание?       Чимин указал вилкой на Юнги. — Видишь, что ты наделал?       — Я просто задал вопрос, — невинно ответил Юнги. — Но если это не свидание, то, наверное, мне не нужно наряжаться.       — ТЫ НИ ДЛЯ ЧЕГО НЕ НАРЯЖАЕШЬСЯ…       — Неправда. Я наряжаюсь только для важных людей, — самодовольно сказал Юнги, — то есть для тебя и Бёля.       Чимин покраснел. — ХВАТИТ. Верни мне моего эмоционально сдержанного Юнги. Мне не нравится этот горячий Юнги 2.0!       Бёль, совершенно не смутившись, вытер руки о рубашку Юнги и мудро кивнул. — Аппа — горячий.       Чимин выглядел лично оскорблённым. — Мне нужно прилечь. Навсегда.       Юнги ухмыльнулся, проведя большим пальцем по щеке Бёля. — Пошёл в тебя.       — ПРОЩАЙ.       — Ты краснеешь.       — МНЕ ВСЕГДА ЖАРКО. ЗАМОЛЧИ.       — Ты уверен, что это не свидание?       — ПРОЧЬ.       Юнги просто рассмеялся... и подумал: Слишком поздно. Ты снова мой. Вы оба.

•◍✧⁠*⁠。

      Они двигались по кухне в танце, о котором не подозревали, что знают.       Юнги мыл тарелки.       Чимин вытирал их, бормоча критические замечания о том, как Юнги складывает миски.       — Ты складываешь травмы, а не посуду, — ворчал Чимин. — Что это за расположение? Они что… дерутся?       — Они круглые, — безразлично ответил Юнги. — Они буквально складываются сами.       — Неверно. Миски имеют достоинство.       Юнги в отместку брызнул в него водой.       На заднем плане Бёль бросил их, чтобы дать сольный концерт для своей армии плюшевых игрушек — Стари, Суни и Муни — с проклятым ремиксом на «Baby Shark» и последним синглом Юнги. Юнги сделал вид, что не впечатлён.       Посуда была помыта. Столешницы вытерты. На кухне пахло сиропом, цитрусовыми и тёплым сахаром.       Но…       Юнги не уходил.       Чимин старался не обращать внимания. Старался не чувствовать тепло Юнги, всё ещё витавшее за его спиной, как будто гравитация притягивала их друг к другу.       — Ты всё ещё здесь, — пробормотал Чимин, не отрывая взгляда от полотенца в руке.       — Наблюдательный, — прошептал Юнги.       Пауза.       Что-то густое и знакомое висело в тишине, как статическое электричество.       — Ты опоздаешь, — тихо сказал Чимин.       — Возможно.       Но он всё равно не двигался.       Затем…       — Ты серьёзно насчёт ужина? — спросил Юнги, теперь уже тише.       Чимин замер. Его пальцы крепче сжали полотенце.       — …Я бы не сказал этого, если бы не был серьёзен.       Юнги сделал шаг вперёд. Медленно.       Достаточно близко, чтобы Чимин мог почувствовать его тепло на своей спине. Достаточно близко, чтобы почувствовать запах дорогих духов, смешанных с цитрусовым средством для мытья посуды и остатками сиропа.       — Знаешь, — прошептал Юнги, наклонив голову так, что его дыхание коснулось уха Чимина, — то утро шесть лет назад? Когда я проснулся, а тебя не было — ни записки, ни прощания — я подумал, что, может, всю ночь я просто придумал. Или что я что-то натворил. Или… что тебе не понравилось. Что ты меня ненавидишь.       Чимин затаил дыхание. Он повернулся настолько, чтобы увидеть глаза Юнги — тёмные, но открытые так, что у Чимина сжалось сердце.       Юнги слабо улыбнулся. — Я был… немного опустошён.       Чимин моргнул. — Опустошён?       — Ага, — сказал Юнги, потирая затылок. — Я собирался пригласить тебя на свидание. На настоящее свидание. Пообедать, может, выпить кофе. Неуклюже ухаживать за тобой. Может, потерпеть неудачу, но всё равно попробовать. Я был готов опозориться ради тебя. Ты заставил меня захотеть… приложить усилия.       На этот раз Чимин повернулся полностью, открыв рот от удивления. — Ты хотел… ухаживать за мной?       — Ага. Ухаживать. Романтично. Как мужчина со вкусом.       Чимин фыркнул. — У тебя есть вкус?       — Я же спал с тобой, разве нет?       — Туше́, — пробормотал Чимин, покраснев ушами.       — Я думал, между нами было… что-то, — сказал он, теперь уже тише. — А потом ты ушёл. Я решил, что всё неправильно понял. Что для тебя это была просто одна ночь. И я… пытался забыть об этом.       Чимин опустил глаза. Затем поднял.       — Я тоже хотел всего этого. Свидания. Бранча. Всего. Я… не хотел уходить так…       Юнги сдвинул брови — в его глазах мелмелькнула надежда, смешанная с замешательством. — Так почему же ты ушёл?       Чимин поморщился, прикусив нижнюю губу. — Я, э-э… проснулся в течке.       Юнги моргнул. — В течке-течке?       — Ага. В омега-вид, — пробормотал Чимин, его уши теперь были ярко-красными.       — Я проснулся рано, весь затуманенный и болезненный, и понял, что вхожу в течку. Ты знаешь, каково это, когда омега вдруг входит в течку? Тело в беспорядке, голова в беспорядке, всё хочет… — он прервался, простонав.       Юнги просто смотрел — отчасти ошеломлённый, отчасти ужасаясь тому, что когда-то верил в что-то другое.       — Так ты хочешь сказать… что ты не исчез из моей жизни?       — Я запаниковал! — прошипел Чимин, размахивая полотенцем.       — Если бы я остался, я бы либо расплавился, либо… либо… ты бы проснулся, а я бы на тебя залез, как на дерево. И это было бы… унизительно. Так что я пошёл домой и неделю мучился в одиночестве, кстати — это была самая страшная течка в моей жизни.       Юнги моргнул. Раз. Дважды. — Так. Давай разберёмся. Ты бросил меня, потому что тебе было слишком жарко. Буквально.       — Это началось накануне вечером! — прошипел Чимин, униженный. — Я думал, что это просто комната. Или ты. Или комната и ты. Откуда я мог знать, что моё тело вот-вот загорится?       Юнги просто уставился на него — а потом рассмеялся, задыхаясь и дрожа от облегчения. — Так ты говоришь, что бросил меня, потому что я был слишком сексуален. Я так понимаю.       — Не делай из этого ничего странного.       — Ты думал, что это только я заставляю тебя перегреваться.       — Я был наивен и полусонный! Заткнись… — Чимин попытался снова ударить его, но Юнги поймал его запястье на полпути, тёплые пальцы обхватили его пульс.       Они оба замерли. Капание крана за их спинами внезапно стало громким в тишине.       Улыбка Юнги исчезла — её заменило небольшое, мягкое облегчение в линиях вокруг его глаз. — Я думал, ты ненавидишь меня, Чимин. В течение многих лет. Что ты сожалел об этом. Сожалел обо мне.       — Я никогда не сожалел об этом, — прошептал Чимин. — Никогда. Я сожалел о том, что уехал. И о том беспорядке, который последовал за этим. Но никогда… не о тебе.       Мир вокруг них сжался — только тёплый сиропообразный воздух и слабый звук Бёля, распевающей «Baby Shark» фальшиво в гостиной.       Сердце Чимина громко билось под большим пальцем Юнги.       Глаза Юнги смягчились, и облегчение пролилось по каждой линии его улыбки.       — Шесть лет, — прошептал Чимин, невольно опустив взгляд на губы Юнги. — И ты всё ещё самодоволен.       — Шесть лет, — сказал Юнги, подойдя ближе, настолько, чтобы его нос коснулся носа Чимина, — и ты всё ещё прекрасен.       Поцелуй прошлой ночью витал между ними, как электричество, всё ещё искрящееся в воздухе. Воспоминание о нём было в мягком взгляде Юнги, в том, как Чимин слегка задыхался, когда их глаза встретились.       Юнги наклонился, медленно, давая Чимину возможность остановить его. Подразнить, убежать или притвориться, что он тоже этого не чувствует.       Но Чимин не шелохнулся.       Не моргнул.       Его губы слегка приоткрылись — как будто он собирался сказать что-то умное, или глупое, или и то, и другое...       И Юнги поцеловал его.       Мягко.       Уверенно.       Прямо у раковины, с ещё тёплой водой для мытья посуды между пальцами Чимина и сиропом, вероятно, прилипшим к его локтю.       Чимин затаил дыхание — а потом расслабился. Одна рука всё ещё сжимала край столешницы, другая инстинктивно вытянулась и зацепилась за край футболки Юнги.       Поцелуй был нежным, но с ноткой жадности. Это было скорее обещание, чем признание — просто Я здесь. Я хочу этого. Всё ещё.       Когда Юнги отстранился, Чимин последовал за ним на полсантиметра, прежде чем остановиться, задыхаясь, с покрасневшими щеками и розовыми губами.       Они смотрели друг на друга.       Вокруг них гудела кухня.       Теплый сироп, вода для мытья посуды и цитрусовые витали в воздухе.       Но всё, что Юнги мог почувствовать, был он.       Голос Чимина звучал так, будто он забыл, как им пользоваться. — …Ты опоздаешь.       — Это того стоит, — сказал Юнги, проводя большим пальцем по костяшкам пальцев Чимина, которые всё ещё сжимали его запястье. — Очень того стоит.       Чимин закатил глаза, но не отошёл. — Ты такой драматичный.       — Вини мою компанию.       Чимин фыркнул — попытался оттолкнуть его. Юнги вместо этого задержал его, ещё раз проведя большим пальцем по коже, прежде чем отпустить.       — Я зайду сегодня вечером, — сказал Юнги, уже отступая к двери, как будто не доверяя себе остаться дольше, не поцеловав Чимина снова.       — Лучше бы тебе, — пробормотал Чимин. — Я готовлю ужин. Не пропусти его.       Он оглянулся — на Чимина, который всё ещё прижимался к столешнице, с растрёпанными волосами и розовыми от поцелуев губами.       — И пусть это будет наше первое свидание, — сказал Юнги мягким, тёплым и слегка самодовольным голосом. — После шести лет потраченного впустую времени.       Сердце Чимина забилось так быстро, что он чуть не уронил кухонное полотенце.       Прежде чем он успел придумать что-нибудь язвительное, Юнги проскользнул мимо него в гостиную, где Бёль строил крепость из подушек, обмазанных сиропом.       — Иди сюда, звёздочка, — сказал Юнги, без труда поднимая Бёль на руки. Он поцеловал липкую от сиропа корону на её лбу. — Аппа должен идти. Веди себя хорошо для Папы, ладно? Увидимся за ужином.       Бёль обхватил его шею маленькими ручками. — Я люблю тебя, Аппа. Принеси десерт!       Юнги посмотрел на Чимина и ухмыльнулся. — Уже есть.       Чимин издал сдавленный звук.       Он ещё раз поцеловал сына в волосы, а затем растрепал их.       Он снова встал — Чимин теперь ждал в дверях, скрестив руки, делая вид, что не смотрит с любовью.       Юнги обнял Чимина за талию и мягко сжал её, достаточно долго, чтобы Чимин затаил дыхание.       — Увидимся за ужином, Ромео, — пробормотал Чимин, но уголки его рта выдали его.       Улыбка Юнги была мягкой, уверенной, облегчённой так, что он уже не мог её скрыть.       — Лучше бы тебе.       И затем он ушёл, с наполовину застёгнутой молнией на куртке, с звенящими ключами, оставив после себя сироп, тепло и обещание, просроченное на шесть лет.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги вошёл в студию, словно его только что не дразнил с любовью пятилетний ребёнок и не целовал до беспамятства у раковины на кухне единственный человек на земле, который мог заставить его почувствовать себя одновременно семнадцатилетним и восьмидесятилетним.       К сожалению, его встретили две гиены.       — ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ… …МЯГКИМ.       Намджун и Хосок сказали это в совершенном унисоне, как самое раздражающее эхо в мире.       Юнги застонал и натянул капюшон, как будто мог спрятать всё своё влюблённое лицо в его хлопковой броне.       — Оставьте меня в покое, — пробормотал он, уже направляясь к микшерному пульту.       — Нет, — щебетал Хоби, следуя за ним как щенок. — Потому что ты улыбаешься.       — Ты не улыбаешься по утрам, — заметил Намджун, драматично облокотившись на спинку дивана. — Ты рычишь и бросаешь подушками.       — Я не улыбаюсь, — сказал Юнги без выражения, переключая переключатели, как будто они могли его спасти. — Это моё обычное выражение лица.       — Ты напевал в коридоре, — сказал Намджун.       Юнги надел наушники, чтобы не слышать их подшучивания.       Прошло несколько минут благословенной тишины — или, по крайней мере, так было бы, если бы Намджун не продолжал поглядывать на него из-под лобья, как будто искал трещины.       — Хён. Хён.       Намджун помахал рукой перед его лицом.       Юнги, всё ещё склонившись над микшерным пультом, моргнул один раз. Дважды. Как будто его только что вырвали из сна — вероятно, из того, в котором всё ещё был вкус блинов, пропитанных сиропом, и губ Чимина.       — Ты уже пять минут смотришь в свой телефон, — подозрительно сказал Намджун. — Это что, какая-то черепно-мозговая травма?       — Я думаю, он влюбился, — прошептал Хосок, сжимая грудь, как будто получил смертельное ранение. — Посмотри на него. Он сияет. У него лицо человека, которого только что задушил объятиями дерзкий омега и ребёнок, сделанный из блёсток.       Юнги посмотрел на них из-под лобья, палец завис над домашним экраном — теперь их домашним экраном — над фотографией Чимина с мукой на бровях, Бёла, сидящего на столешнице с тестом на подбородке, оба посреди смеха и слишком яркие, чтобы долго на них смотреть.       — Вы оба невыносимы.       Намджун наклонился через его плечо, заглядывая в телефон. — Это был Чимин?       Юнги не удостоил его ответом.       — Твоё лицо говорит «да», — задыхаясь, произнёс Хосок. — Хён, у тебя на лице написано, что мой омега приготовил мне завтрак, а потом поцеловал меня в моей собственной чёртовой кухне…       Уши Юнги предательски покраснели. — Я убью тебя микрофонной стойкой…       Затем улыбка Намджуна исчезла настолько, что позволила прозвучать настоящему вопросу.       — Хён. Серьёзно. Это… правда? Ты и Чимин. Бёль. Всё это?       Юнги выдохнул. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. Насмешка исчезла с его лица, сменившись чем-то сырым и тёплым.       Он подумал о прошлой ночи — о губах Чимина, прижатых к его губам, о ошеломлённой тишине в темноте, когда они оба поняли, что не забыли, как подходить друг другу.       А потом об этом утре — о Бёль, визжащий о блинах, о Чимине, полукричащем на него, но всё же позволяющем ему украсть поцелуй у раковины, как будто это было самой обычной вещью в мире. Приглашающем его на ужин.       Вся его грудь смягчилась.       Он выдохнул смех — тихий, почти дрожащий — и кивнул один раз. — Да, — сказал он. — Это происходит.       Хосок на мгновение замер. Затем его улыбка стала такой широкой, что казалось, будто ему больно. — Хорошо. Ты это заслуживаешь.       Намджун тоже улыбнулся. — Да. Ты действительно заслуживаешь.       — Я всё ещё не могу в это поверить, — Юнги фыркнул, немного недоверчиво.       — Я проснулся, думая, что всё это сон. Потом я зашёл — и они были там, в моей кухне. Чимин ворчал по поводу того, где я положил соль, Бёль в моей рубашке, покрытой мукой, как место преступления…       Он замолчал. Улыбнулся, беспомощно. — Они выглядели как… дом.       Хосок издал звук, как будто его тошнило, но его глаза были глупо мягкими. — Хён, ты живёшь в фанфике.       Юнги фыркнул. — Это глупо. Мы зря потратили столько времени. Знаете, что меня действительно расстроило? — Он бросил на них взгляд.       — Мы узнали… что всё должно было быть не так. Тогда, после нашей первой ночи, я хотел увидеть его снова. Я попросил своего менеджера связаться с ним. Он сказал, что Чимин отшил меня. Оказалось, что этот ублюдок солгал.       Намджун ошеломлённо раскрыл рот. — Что?!       Хосок выглядел лично оскорблённым. — Ты шутишь.       Юнги покачал головой. — А Чимин? Он действительно связался со мной. Он написал мне в соцсетях. Менеджер перехватил сообщение. Ответил, как будто это был я, — сказал ему, чтобы он не забегал слишком далеко вперёд, что это была всего лишь интрижка на одну ночь.       Намджун пробормотал ругательство. — Мы же говорили тебе, что эта компания — мусор…       — Ага, я должен был послушать раньше… Он думал, что я его бросил. Я думал, что он меня заблокировал. Шесть лет. Шесть лет из-за одного лживого ублюдка и течки, которую он не мог контролировать. — Юнги рассмеялся, резко, но с облегчением.       — Сегодня утром — у раковины — он сказал мне правду. Он сбежал, потому что проснулся в разгаре течки. В панике. Не потому, что не хотел меня.       Хосок опустился на диван, закрыв лицо руками. — Ты хочешь сказать, что вы, два идиота, эмоционально самоуничтожились из-за сообщения менеджера и цикла течки? Вы безнадёжны.       Но улыбка Юнги была мягкой. — Безнадёжны. Но не закончили.       Он сделал паузу. Его голос смягчился. — Мы поцеловались прошлой ночью. И снова сегодня утром.       Намджун рухнул на пол. — Хён, ты живешь как в корейской дораме.       Юнги ворчал, но блеск в его глазах выдавал его. Старая рана — та, которую он носил под рёбрами как занозу в течение шести лет — наконец-то, казалось, могла снова дышать.       Хосок наклонился к нему, как заговорщик. — Как это было? Проснуться рядом с ними обоими?       Юнги беспомощно улыбнулся. Он потёр экран телефона большим пальцем. — Я вошёл. Мука была повсюду. Бёль был в моей рубашке — клянусь, он украл её специально. Тесто в волосах Чимина. Чимин ругал меня за мой запас сахара, как будто я лично его предал. Бёль сделал блин в форме моей головы. С одним глазом.       Намджун издал звук восхищения. — Это самое домашнее дерьмо, которое я когда-либо слышал.       Юнги просто смотрел на пол, его рот дёргался от воспоминаний. — Я думал, что потерял их, когда проснулся один. Но они были просто… в моей кухне. Смеялись. Вели себя так, как будто всегда были там. — Его голос понизился. — Это было… Я не могу это описать словами.       Хосок толкнул его с улыбкой. — Ты же сфотографировал, да?       Юнги посмотрел на него из-под лобья. — …Я сделал пять.       Намджун захихикал. — И это уже твоя заставка.       Молчание Юнги было слишком громким.       — О МОЙ БОГ. Ты такой мягкий. — Хосок взвизгнул, толкнув его в плечо.       Юнги бросил в него ручкой. — Я вас обоих ненавижу.       Он натянул капюшон на голову, скрыв половину лица. — Можем мы теперь работать?       Хосок бросил в него подушкой. — Работать? Когда ты хихикаешь как школьник после лёгкого прикосновения пальцем?       — Я не хихикаю…       — Ты такой, — сказал Намджун. — Ты не выглядел таким мягким с тех пор, как мы однажды принесли в студию бездомного кота, и ты назвал его своим сыном.       — Я не…       Хосок наклонился и прошептал, как дьявол на его плече: — Подожди. Вы целовались над ребёнком? Наклонились над спящим Бёлем и целовались, как подростки?       Юнги закрыл лицо руками. — Я выброшусь из окна.       Намджун схватился за грудь. — О БОЖЕ МОЙ, ОНИ ЭТО СДЕЛАЛИ…       Юнги провёл руками по лицу. — Мы ничего не делали. Это был поцелуй, невинный. Заткнись.       Хосок свистнул. — Значит, история «из врагов в возлюбленных» закончилась. Теперь вы погрязли в домашней рутине. Семейные киновечера. Одинаковые пижамы.       Намджун завыл. — Одинаковые зубные щётки…       Юнги не стал это отрицать, потому что в голове уже видел:       Бёль крепко спит на груди Чимина.       Чимин крадёт спортивные штаны Юнги в два часа ночи.       Крошечные зубные щётки, выстроенные в ряд рядом с его.       Завтра снова блины. Или послезавтра. Или всегда.       Намджун наклонился. — Каким был поцелуй, хён? А? Он был нежным? Камера кружилась вокруг вас, а на фоне играла романтическая музыка?       Хосок толкнул его локтем. — Да... было хорошо?       Юнги замолчал. Его губы беспомощно изогнулись. — Было очень хорошо. Как… ужасно хорошо.       Они замолчали.       Затем Намджун, так мягко, что это почти больно: — Тебе конец.       Юнги опустился в кресло, скрывая ошеломлённую улыбку за ладонями.       — … Думаю, я пропал уже шесть лет назад.       Хосок задыхался от смеха. — О боже мой. Тебе конец, Аппа Юнги. Прощай, плохой мальчик. Привет, эра домохозяина.       Юнги показал им обоим средний палец, но его улыбка была неудержима. Он натянул капюшон на голову, скрыв лицо, но полностью обнажив душу.       Намджун и Хосок обменялись улыбками.       — Я пришёл сюда, чтобы страдать, — пробормотал Юнги, смущённый.       — Ты пришёл сюда, чтобы закончить свою песню, — поправил Хосок, — но вместо этого ты раскрыл свои эмоции.       Намджун улыбнулся. — В любом случае, нам нравится развитие событий. Поздравляем с твоим преображением в мягкого парня. Теперь ждём приглашения на ужин.       — И ещё, — добавил Хосок с притворной серьёзностью, — пользуйся средствами защиты. У тебя уже есть один хаотичный ребёнок.       Юнги бросил в него ручкой — промахнулся, потому что всё ещё слишком широко улыбался.

•◍✧⁠*⁠。

      В тот момент, когда открылась входная дверь, всё было кончено.       Вот они.       Три взрослых мужчины — так они себя называли.       Один с подушкой, готовый закричать в неё (Джин).       Один с уже вынутой камерой телефона (Чонгук).       Один, вибрирующий заговорщицкой энергией, как ребёнок, съевший слишком много сахара (Тэхён).       — ЭТО ЖЕ... — голос Джина раздался из прихожей, как боевой клич.       — Я СЛЫШУ ЕГО МАЛЕНЬКОЕ ДЫХАНИЕ, КЛЯНУСЬ... — Чонгук промчался мимо кухонного острова, как олимпийский спринтер.       Тэхён драматично появился в тапочках с пухом, его лицо сморщилось, как бумажный пакет. — МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ПОДСОЛНУХ!       — МАЛЕНЬКАЯ ЗВЁЗДОЧКА!       — НАШЕ СОЛНЦЕ ВЕРНУЛОСЬ!       Бёль моргнул, сидя на руках у Чимина, широко раскрыв глаза от удивления, а затем ахнул, как будто увидел рай.       — МОЙ ДЯДЯ ТЭ!!! ДЯДЯ КУКИ!!! ДЯДЯ ПРИНЦЕССА ДЖИННИ!!!       И вот так, в одно мгновение, начался хаос.       Трое взрослых мужчин бросились к нему, как будто их выпустили из пушек.       — ТЫ ВЫРОС ЕЩЁ НА САНТИМЕТР, КЛЯНУСЬ — ТЫ ТЕПЕРЬ ВЫШЕ МЕНЯ, — закричал Чонгук.       — Ты пахнешь улицей, ты, восхитительный маленький гремлин! — завыл Джин, вырывая Бёля из рук Чимина, как будто тот ничего не весил.       — Я так по тебе скучал, что чуть не купил козлёнка, чтобы справиться с этим, — драматично всхлипнул Тэхён, цепляясь за крошечные ножки Бёля, как за святые реликвии.       — Я ТОЖЕ СКУЧАЛ ПО ВАМ ВСЕМ! — радостно закричал Бёль, размахивая руками, как маленький пират. — Я БЫЛ ВО МНОГИХ МЕСТАХ В ТЕЧЕНИЕ ДВАДЦАТИ ЛЕТ!       — Это было три месяца, — безразлично ответил Чимин, прислонившись к стене, уже наполовину развеселённый, наполовину измученный.       — ДВАДЦАТЬ ЛЕТ, — настаивал Бёль, смертельно серьёзный.       — Время — это обман, — торжественно согласился Чонгук, обнимая щёки Бёля, как будто тот был редким алмазом. — Как ты стал ещё милее?! Ты каждый день ел сахар?       — Да, — серьёзно кивнул Бёль. — Папа сказал, что это топливо для моего роста.       — Твой Папа ничего такого не говорил, — резко ответил Чимин, хлопнув его по затылку.       — Врёшь, — сладко сказал Бёль. — Папа иногда забывает вещи.       — Я не… — начал Чимин, но Джин прервал его возмущённым вздохом.       — Оставь его в покое! Он чувствительный! Ему нужно выплачивать эмоциональные налоги! Ему нужно обнимать плюшевых зверюшек!       — У МЕНЯ ПЯТЬДЕСЯТ ПЛЮШЕВЫХ ЗВЕРЮШЕК! — торжествующе объявил Бёль.       — Я любил и заботился о каждой из них, пока тебя не было, — сказал Тэхён, полный искренности, с подозрительно стеклянными глазами.       — И я люблю ТЕБЯ! — визгнул Бёль, уткнувшись лицом в щёку Тэхёна. — Ты самый пушистый из всех.       Чимин растаял на месте.       — Мне нужно присесть, — прошептал Чонгук. — Моё сердце. Мои лёгкие. Мои кости. Он назвал Тэ самым пушистым.       — Я скучал по такому хаосу, — заявил Джин, обнимая Бёля крепче, как давно потерянного щенка.       — Давай больше никогда не позволим тебе уехать, — прошептал Тэхён ему на ухо.       Чимин стоял в дверях, наполовину обутый, с сумкой, соскользнувшей с плеча, совершенно невидимый для своих так называемых лучших друзей, которые теперь исполняли безумный ритуал групповых объятий вокруг его ребёнка.       Бёль был занят криками о блине, который он испёк и который был похож на лицо Юнги. Чонгук задыхался, как будто только что услышал самый великий поворот сюжета в истории. Джин схватился за сердце.       — Блинчик? Наша звезда создала ИСКУССТВО, находясь вдали от дома?!       — Он нарисовал ему один глаз, — сказал Чимин. — Это было ужасно.       — Он унаследовал свой талант от меня, — торжественно заявил Чонгук. Бёль кивнул, как вероломный ребёнок, каким он и был.       Тэхён сжал щёки Бёля. — Ты хорошо ел? Выспался? Аппа кормил тебя? Он чистил тебе зубы…?       — Он был в порядке, Тэ, — прервал его раздражённый Чимин. — Живёт лучшей жизнью со своим Аппой.       — Аппой, да? — Джин повернулся так быстро, что Чимин чуть не вздрогнул.       — Пак. Чимин. — Его тон заставил душу Чимина покинуть его тело.       Глаза Тэхёна расширились. — Ты…       Чонгук наклонился вперёд, глаза его были дикими. — … ПОЦЕЛОВАЛ ЕГО?!       Чимин застонал, проведя ладонью по лицу. — Я знал, что не должен был отправлять эту фотографию…       — Я приготовил для маленького, и поцеловал большого... приготовил?! ПОЦЕЛОВАЛ?! — завыл Джин, схватив его за плечи, как будто собирался провести экзорцизм. — Ты послал нам смайлик, а потом весь день не отвечал на звонки!       — Я не игнорировал вас... я был занят…       — ЗАНЯТ? — закричал Тэхён, а Бёль закричал тоже, просто потому что его любимый дядя закричал. — ЗАНЯТ ЧЕМ?       Бёль любезно пояснил: — Аппа поцеловал Папу, когда я спал!       Чонгук закричал, как кипящий чайник. — ВЫ ЦЕЛОВАЛИСЬ В СПАЛЬНЕ?!       Чимин уткнулся лицо в спину Бёля. — Я сожалею обо всем.       — Покажи нам фото ещё раз, — потребовал Джин.— Перешли его ещё раз. В лучшем качестве. Я хочу проанализировать его причёску после сна…       — Ты спал в его постели? — драматично ахнул Тэхён, тыкая Чимина в щёку, как любопытная тётя. — Или ты… ты сделал это на кухонном столе?       — ТЭХЁН!       Бёль широко раскрыл глаза. — Сделал что? Папа снова готовил?       Чонгук чуть не упал от смеха. — Технически…       Чимин бросился зажать рукой рот Чонгука. — Не смей развращать моего сына…!       — Слишком поздно, — безразлично ответил Джин. — Ты, похоже, развратил себя на кухне Юнги…       — МЫ НЕ…! — взвизгнул Чимин. — Это был один поцелуй. Заткнись!       Бёль радостно хлопал в ладоши, как будто ему рассказывали его любимую сказку на ночь. — Аппа сказал, что сегодня вечером он придёт за едой!       Тэхён засиял. — Значит, это свидание.       Чонгук улыбнулся. — Домашнее продолжение.       Джин хлопнул себя по груди. — Я так горжусь и так возмущён одновременно.       Чимин вздохнул. — Я больше никогда не буду ничего рассказывать вам, идиоты.       — Врёшь, — пропел Тэхён, прижимая щёку Бёля к своей. — А теперь садись. Все подробности. Как он выглядел? Что он сказал? Ты плакал?       Чимин ворчал, позволяя себе быть затащенным на диван под взглядами трёх дознавателей. Бёль плюхнулся ему на колени, как самопровозглашённый терапевтический кот.       — Ладно, хорошо. Это было… сладко.       — Аввввввв… — взвизгнул Тэхён.       — Он сказал, что хотел тогда ухаживать за мной. Типа, бранч, цветы и настоящее ухаживание…       Джин драматично ахнул. — Шесть лет, а ты всё ещё его романтическая комедия…       — И потом он поцеловал меня, — закончил Чимин, покраснев и закрыв уши Бёля. — В своей кухне, где повсюду было мыло для посуды и мука. А потом он сказал, что сегодня наше первое свидание.       Затем все трое взорвались.       — МЕНЯ БУДЕТ ТОШНИТЬ!       — ОН СКАЗАЛ, ЧТО ЭТО СВИДАНИЕ?!       — МНЕ НУЖНО СЕСТЬ… ПОДОЖДИ, Я УЖЕ СИЖУ…       — ТЭХЁН, НЕ КУСАЙ ПОДУШКУ…       — Клянусь Богом… — Чимин провёл руками по лицу, но его щёки всё ещё были розовыми, выдавая его. — Это просто… Это один ужин. Это не…       Чонгук наклонился над спинкой дивана, волосы упали ему на глаза. — Один ужин, который превращается в одну ночёвку, которая превращается в ещё одно «ой, я забыл здесь свою рубашку»…       Тэхён фыркнул. — К Августу он переедет к нам.       Бёль, не подозревая о взрослых интригах, поднял свои плюшевые игрушки. — Аппа тоже может спать здесь сегодня ночью?       — О БОЖЕ… — взвизгнул Чонгук. — Тебе конец, хён.       Тэхён обхватил щеки Бёля ладонями, игнорируя сдавленный звук, издаваемый Чимином. — Солнышко, если Аппа хочет спать здесь всю жизнь, мы построим ему гнездо.       Бёль торжественно кивнул. — Хорошо. Тогда мы можем съесть блинчики и пельмени.       Чимин сдался. Он уткнулся лицом в плечо Тэхёна и пробормотал: — Убейте меня.       Тэхён погладил его по волосам и злорадно хихикнул. — Нет. Мы оставим тебя в живых. Для свадьбы.       Бёль просто напевал, счастливый и не обращая внимания на взрослые ссоры вокруг него — уже мечтая о завтраке с семьёй на следующий день.

•

      Через несколько минут Тэхён окружил Бёля крепостью из подушек и подкупил его закуской (клубничный йогурт — это дипломатия, Чимин-а).       Бёль, полностью подкупленный, сидел, скрестив ноги на диване, и кормил маленькими ложечками свою плюшевую армию — Стари, Суни и Муни, выстроившихся в ряд, как VIP-гости на королевском банкете.       В тот момент, когда плюшевый йогуртовый банкет начался, трое взрослых мужчин набросились на него, как волки, вынюхивающие слабость.       — Хорошо, — прошипел Тэхён, глаза его блестели. — Выкладывай. Выкладывай всё. Чай. Океан. Всё.       Чимин вздохнул, опираясь локтями о стол. — Вы такие драматичные…       Чонгук кивнул, совершенно серьёзно. — Мы обещаем, что не будем кричать. Или плакать.       Джин скрестил руки, сохраняя невозмутимое выражение лица. — И говорите потише, а то ваш гениальный ребёнок научится новым ругательствам.       Чимин хлопнул себя по лбу. — Ребята…       — Шёпотом. — Джин резко указал на Бёль, который был занят воркованием: — Открой рот, Муни!       И Чимин наклонился, понизив голос, как будто они сплетничали в крепости из одеял, где обитают привидения.       — В ту ночь. Шесть лет назад. После того, как мы… ну, ты знаешь. — Он беспомощно махнул рукой. После того, как мы разрушили всю нашу жизнь в одном гостиничном номере.       Три головы кивнули так сильно, что выглядели как бобблхеды на концерте.       Чимин скривил рот. — Я пытался связаться с ним после УЗИ и получил этот холодный ответ.       — Ага, мы планировали убийство, — прошептал Тэхён.       — Я искал киллера, — с невозмутимым выражением лица сказал Джин.       Чимин дёргал нитку на диванной подушке. — Это был не он, кто ответил.       Тэхён открыл рот от удивления. — Что, чёрт возьми…       Глаза Чонгука расширились, как луны. Лицо Джина исказилось, как будто он только что откусил лимон.       Чимин заставил их замолчать злобным взглядом и пальцем на губах. — Муни получает свой йогуртный самолётик, вы, животные.       Он продолжил, голос его был напряжённым, но спокойным. — Оказалось… это был его менеджер. Менеджер ответил. Солгал мне. И солгал ему — Юнги тоже просил его связаться со мной. Он хотел увидеть меня снова. Менеджер сказал ему, что я не заинтересован. Так что мы оба сидели шесть лет, думая, что другому всё равно.       Рука Тэхёна взлетела, как будто он снова оказался в старшей школе. — Так вы оба просто… гнили от разбитого сердца шесть лет из-за одного лживого менеджера?!       Чимин рассмеялся резко и тихо. — Да. И потому что мои глупые гормоны не помогали. Я запаниковал, я сбежал — он подумал, что я исчез. Я думал, он меня бросил. А тот менеджер… — Он сжал переносицу. — Этому человеку повезло, что я его ещё не запустил на солнце.       Чонгук выглядел так, будто собирался ударить по холодильнику. — Хён. Хён. Это значит… вы двое… Бёль… ты сделал всё это в одиночку… из-за того… того…       — Менеджера, — Тэхён выплюнул это слово, как будто оно обжигало ему язык. — Какой? Имя. Адрес. Любимый способ смерти. Слабости.       Чонгук схватился за грудь, как трагический герой. — О боже. О боже. Это хуже, чем я думал.       Джин выглядел так, будто через две секунды он перевернёт весь стол. — Ты знаешь, сколько ночей ты плакал на моём диване, Пак Чимин? Ты знаешь, сколько раз я хотел поехать в студию Юнги и разбить ему лицо — когда это даже не была его вина?! Я заменю все специи в его кухне ядом.       — Ш-ш-ш! — шикнул Чимин, глядя на Бёль, который, к счастью, напевал песню про йогурт.       Глаза Чонгука опасно блеснули. — Хён. Будь честен. Мне разбить ему коленки? Я надену маску.       — Я поведу, — торжественно сказал Джин.       — Я буду снимать, — не менее торжественно добавил Тэхён.       Чимин закатил глаза так сильно, что они, казалось, могли застрять. — Он теперь не имеет значения. Не стоит тратить на него энергию. Да, я зол, но теперь мы знаем правду. Это не мы. Мы оба были идиотами, не подозревая, что нас так сильно обманули.       Тэхён сдулся, а затем сразу же оживился, как заводная игрушка. — Так теперь ты перестал его игнорировать.       Улыбка Чонгука стала дикой. — И ты поцеловал его. Дважды.       Джин наклонился, его глаза блеснули. — И ты кормишь его ужином сегодня вечером.       Чимин закрыл лицо руками. — Не начинай…       Слишком поздно. Тэхён начал дрожать на месте. — Это ваш второй шанс на романтику. Домашнее продолжение. Поцелуи на кухне. Ланч-боксы в студии. Хихиканье.       Чонгук шепнул театральным шёпотом: — Одна кровать.       Джин шепнул в ответ: — Две подушки.       Тэхён: — Одно одеяло.       Чонгук: — Без одежды…       — ЭЙ. — Чимин хлопнул себя по колену. — Не в присутствии Бёль, ты, похотливый…       Бёль невинно поднял глаза, с йогуртом вокруг рта. — Папа, что значит «похотливый»?       — НЕЕЕЕЕЕТ! — Джин наклонился и прижал подушку к ушам Бёль. — ИГНОРИРУЙ НАС! ПРОДОЛЖАЙ ЕСТЬ ЙОГУРТ! ТОЛЬКО НЕВИННОСТЬ!       Чимин уставился в небо, шепча потолку: — Я вас всех ненавижу.       Тэхён плакал в декоративную подушку. — Нет, ты нас любишь. А мы любим тебя. И твою маленькую хаотичную семью. И твои домашние блинчики. И твои поцелуи у раковины.       Чонгук драматично всхлипнул. — Мы будем дядями на свадьбе. Мы наденем костюмы. Джин-хён будет плакать. Тэхён украдёт микрофон и произнесёт тост в стихах.       Итак, Чимин сидел там, покрасневший до корней волос, окружённый хаосом и йогуртовыми преступлениями, тремя лучшими друзьями, тихо обсуждающими скромный поджог, и целым мягким, пугающим будущим, расцветающим за его глазами, как начало чего-то наконец-то правильного.       Может быть, призрачные годы действительно закончились.       Может быть, на этот раз у них всё получится.

•◍✧⁠*⁠。

      Сессия только что закончилась, когда Юнги проверил свой телефон.       На экране мигало новое сообщение от Чимина:       Не опаздывай. Бёль ходит перед дверью, как маленький охранник.       Он сказал, что уже скучает по своему отцу. И ещё, дяди тоже будут там 👍🏻       Юнги пристально посмотрел на сообщение, его губы дрогнули.       Затем он поднял глаза на Намджуна и Хосока и выпалил: — Я иду к Чимину на ужин.       Намджун моргнул. — В его квартиру?       Хосок так быстро приподнялся, что чуть не упал с дивана. — К тому, у которого есть три лучших друга, которые знают о тебе всё?       Юнги медленно кивнул. — Именно ту.       Оба ахнули, как будто он только что объявил о королевской свадьбе.       — Ты встречаешься с дядями? — Хосок схватился за грудь. — О боже. У тебя есть наряд? У тебя есть план?       — А у тебя есть оружие? — добавил Намджун. — Я слышал, что менеджер Чимина однажды бросил стул в режиссёра за то, что тот не давал ему должных перерывов.       Юнги застонал. — Они же не мафия.       — Они хуже, — прошептал Хосок. — Они мелочны. Они лояльны. И они очень драматичны.       — Я встречаюсь со всеми ними сегодня вечером. Вместе. Всеми сразу. — Юнги провел рукой по лицу. — Я в ужасе.       Он немного помедлил: — Мне нужна помощь в выборе подарков.       Намджун поднял глаза от микшерного пульта. — Для дядей?       — Ты имеешь в виду трех мужей Чимина? — спросил Хосок.       — Они не…! — Юнги замолчал. — Ладно, духовно, может быть.       — Эмоционально, определённо, — добавил Намджун.       Юнги закрыл лицо руками. — Я просто… Они вырастили Бёля. Они меняли ему подгузники. Держали его, когда он болел. Вероятно, угрожали всем, кто заставлял Чимина плакать.       — Они точно так и делали, — сказал Намджун.       — И что? — подтолкнул Хосок. — Ты хочешь подарить им корзину с фруктами с надписью «извините, что украли вашего почётного сына»?       Юнги гневно посмотрел на него. — Мне нужно, чтобы они не закололи меня декоративным ножом для сыра, Хоби.       Намджун наконец поднял глаза. — Что им нравится?       — Хаос. Драма. Чимин. Бёль. Возможно, поджоги.       Намджун откинулся на спинку кресла, ухмыляясь, как главарь очень несерьёзного ограбления. — Тебе нужны подарки, которые говорят: Я уважаю вашу ужасающую лояльность. Пожалуйста, не ломайте мне коленки.       Хосок щёлкнул пальцами так громко, что раздалось эхо. — Хорошо. Операция: Не Дай Себя Убить Дядям. Подарки: дорогие. Внимательные. Невозможно не полюбить.       Юнги наклонился, как будто они планировали ограбление банка. — Давай.       И так началась миссия. Трое из них пересмотрели все публичные аккаунты дядей, провели тщательное расследование, достойное ФБР, перепроверили лайки и отмеченные посты — потому что, очевидно, отправка сообщения Чимину разрушила бы сюрприз.       Через час их план выглядел так:       Намджун направил на него ручку, как кинжал. — Во-первых: Джин-хён. Менеджер, вторая мама, тайный убийца. Он живёт на кофеине и стрессе. Купи ему что-нибудь практичное, но роскошное — дорогой ежедневник в кожаном переплёте с монограммой. Или ручку Montblanc. Такую, которой подписывают миллионные контракты.       Юнги быстро набрал текст. — Роскошная ручка. Роскошный ежедневник. Ему понравится, правда?       Хосок мудро кивнул. — Он будет делать вид, что ему всё равно, но к завтрашнему дню запишет в него весь план вашей свадьбы.       — Хорошо. Тэхён?       Улыбка Намджуна стала дикой. — Тэхён любит странные вещи. Купи ему что-нибудь художественное, практически бесполезное, но безумно дорогое. Например, художественную репродукцию из ограниченной серии. Или керамическую вазу ручной работы из какой-нибудь парижской мастерской. Что-нибудь, на что он сможет смотреть, играя джаз в три часа ночи.       Юнги стал писать быстрее. — Понятно. Странное дорогое искусство. Чонгук?       Хосок хлопнул в ладоши. — Легко. Техника. Яркая, но полезная. Купи ему фотоаппарат. Хороший. Чтобы он мог преследовать свою хаотичную семью в HD.       Намджун добавил: — И добавь туда какую-нибудь глупую закуску. Например, двадцать разных пакетиков с рамёном или протеиновые батончики, которые он будет делать вид, что не копит.       Юнги драматично бросил свой телефон. — Ладно. Джин: модная ручка. Тэхён: странное искусство. Чонгук: фотоаппарат и закуски. Я… Я выживу после этого?       Хосок обнял его, как гордая мама. — Хён. Они заживо сожгут тебя. Но они также будут любить тебя. Потому что ты любишь Чимина.       Намджун указал на него. — Но запомни одно...       — Что?       — Ты не завоюешь их сегодня вечером.       Юнги наклонил голову.       — Ты показываешь им, что уже выбрал Чимина. И что ты останешься.       Затем Хосок наклонился, самодовольно улыбаясь. — А Чимин?       Юнги моргнул. — Что?       — Что ты ему подаришь?       Юнги замолчал. Он подумал о Чимине в этой дурацкой большой пижаме сегодня утром, переворачивающем блины с мукой в волосах, розовом и хихикающем, когда они целовались, как будто его не целовали вечность.       — Я… ещё не знаю, — признался он.       Намджун поднял бровь. — Сделай это личным. Пусть это будет как бы сказать: Я вижу тебя. Не только актёра — всего его.       Юнги обдумал это. Кивнул.       — А Бёль? — спросил Хосок, на его лице появилась подозрительная улыбка.       — О. — Лицо Юнги смягчилось так быстро, что это было смешно. — Я купил ему гитару.       Намджун и Хосок замерли на полуслове. — Что?       — Маленькую акустическую гитару, — сказал Юнги, почти стесняясь. — Детского размера. С нарисованными звёздами. С радужным ремешком. С его именем, выгравированным на задней стороне.       Намджун опустил челюсть. — Ты уже купил её?       — Да. — Юнги потёр затылок. — Заказал её несколько недель назад. Я собирался подарить ему её, когда мы будем наедине, но… — Он пожал плечами. — Может, сейчас подходящий момент. Когда все здесь. Весь его мир. Я тоже хочу быть его частью.       Он замолчал, его уши покраснели. — Он любит музыку — он мой сын, конечно же, у него будет собственное оборудование. Я даже заказал мини-фортепиано, но, знаешь, в квартире Чимина едва помещается его коллекция обуви и одежды, так что я оставлю его у себя.       Хосок выглядел так, будто сейчас разрыдается или набросится на Юнги. Может, и то, и другое.       Намджун только тихо и почтительно рассмеялся. — Хён. Это не подарок. Это обещание.       Юнги не стал спорить. Он только улыбнулся — мягко, безнадёжно, уже обречённо — и стал постукивать большим пальцем по столу, как будто репетировал музыку, которую они будут играть в следующий раз.       Крошечная гитара, крошечная звезда, один очень большой омега, который всё ещё заставлял его чувствовать себя семнадцатилетним.       Юнги с вздохом сунул телефон в карман. — Я когда-нибудь женюсь на нём, знаешь ли.       Хосок вскрикнул, схватившись за грудь. — О БОЖЕ МОЙ…       Намджун хлопнул в ладоши, как будто только что одобрил контракт на миллиард долларов. — Мы знаем. А теперь иди, Ромео. Постарайся, чтобы дяди тебя не зарезали.       Юнги полностью натянул капюшон, вздохнув в последний раз и схватив ключи — отчасти из страха, отчасти из-за головокружительного недоверия.       Гитара, обещание, гостиная, полная любопытных лучших друзей, один звёздный парень и омега, который всё ещё имел вкус первого поцелуя.       Один шанс сделать всё правильно на этот раз.       Один ужин, одна гитара, одна сумасшедшая семья и, возможно, следующие шесть лет будут иметь вкус клубничного торта, а не сожаления.