𝐻𝑒 𝐻𝒶𝓈 𝒴𝑜𝓊𝓇 𝐸𝓎𝑒𝓈

•◍✧⁠*⁠。

      Последующее утро было тёплым и ленивым, солнечный свет проникал сквозь чёрные бархатные шторы Чимина, из-за чего было невозможно определить, который час, в большой кровати царила сонная тишина.       Юнги проснулся первым, веки были песчаными, горло сухим, но ему это совсем не мешало. Не тогда, когда Чимин уютно устроился под его подбородком, как живой обогреватель, с мягкими растрёпанными волосами и слегка приоткрытым ртом.       Это было приятно. Он чувствовал себя как дома, но чего-то не хватало. Другой половины его сердца.       Не было ноги Бёль, застрявшей в его рёбрах. Не было тихого храпа и плюшевых игрушек, тыкающихся ему в бедро. Не было Аппа, у меня урчит в животе в неподходящее время.       Юнги нахмурился, моргнув, чтобы прогнать сон. Он приподнял голову, чтобы осмотреть беспорядочно разбросанные одеяла. Бёля не было.       — …Детка? — прохрипел он.       Чимин зашевелился и тихонько застонал, уткнувшись носом в грудь Юнги, как будто хотел зарыться там навсегда. — Ммм? Что? — Его голос был хриплым, но сладким. Это было всего лишь второе утро, когда он просыпался рядом с Юнги, но ему казалось, что он делает это уже много лет.       — Где наша маленькая звёздочка? — пробормотал Юнги, поглаживая большим пальцем тёплое бедро Чимина под одеялом.       Чимин открыл глаза — мутно. Затем расширил их. — Подожди…       Они так быстро вскочили с кровати, что чуть не споткнулись друг о друга. Комната Бёль? Пустая — точно такая же, как они её оставили вчера вечером, плюшевые игрушки на полу, старая коробка с архивом всё ещё в углу. Гостиная? Слишком тихая — подозрительно тихая, учитывая, что они жили с тремя взрослыми мужчинами, которые в совокупности обладали самообладанием щенков.       — Бёль! — позвал Юнги, и его голос эхом разнёсся по квартире.       — Тэ, клянусь Богом, если это игра в прятки в семь утра… — проворчал Чимин, дёрнув дверь гостевой комнаты, как человек, готовый совершить преступление. — Кук? Джин-хён!       — Чимин… — голос Юнги прорезал нарастающую панику. Он стоял у обеденного стола и смотрел на что-то.       Чимин подошёл, волосы торчали, как у одуванчика. Он прищурился, глядя на записку в руке Юнги. Они прочитали её вместе.

РОДИТЕЛЯМ,

Не паникуйте. Бёль в безопасности. Он с тремя крестными отцами.

Мы похитили его, чтобы укрепить отношения между дядей и племянником.

У ВАС ДВОИХ ЕСТЬ НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ДЕЛА.

НЕ УПУСТИТЕ ЭТОТ ДРАГОЦЕННЫЙ ПОДАРОК ОТ НАС.

Вы можете поблагодарить нас позже.

P.S. Безопасность обязательна, ребята.

— С любовью, руководство 💅

      Чимин уставился на записку, волосы торчали дыбом, рот был открыт, как у возмущённой золотой рыбки. — О боже мой. Они же НЕ…       Юнги уже разглядывал маленькую подарочную коробку рядом с запиской. Он открыл её, замер, а затем рассмеялся так громко, что задыхался.       Внутри: блестящая папиросная бумага, большой глупый бант — и прямо посередине? Достаточное количество презервативов, чтобы хватило на мировое турне, три разных вида смазки (одна с подозрительной надписью «Клубничный Поцелуй»), роскошные салфетки и подозрительно агрессивный энергетический напиток, засунутый в угол с неоновым стикером: ПЕЙТЕ ВОДУ, СЛАБАКИ.       Под ним драматическая надпись Тэхёна:       С опозданием на шесть лет. Не высовывайся, пока не сможешь ходить, детка 🩷       Чонгук добавил просто каракули в виде кролика, держащего бутылку смазки и ухмыляющегося, как отродье Сатаны.       Чимин возмущённо пискнул и уткнулся лицом в плечо Юнги. — Они дикие. Они безумны. Они УКРАЛИ МОЕГО РЕБЁНКА ДЛЯ ЭТОГО.       Юнги, всё ещё смеясь как сам дьявол, бросил записку на стол и притянул Чимина ближе к себе за бёдра. Его голос стал тише, тёплым и порочным в ухе Чимина.       — Они полезны, вот что они собой представляют, — прошептал он, обнюхивая ухо Чимина, где он знал, что Чимин тает быстрее всего.       — Юнги…! — шипел Чимин, хлопнув его по груди, но его рука просто сжалась, а пальцы вцепились в его рубашку. — Буквально утро — они ждут, что мы…       — М-м-м, — промурлыкал Юнги, прижимаясь носом к его подбородку, а большим палецем забираясь под подол пижамы Чимина. — Не можем их разочаровать, верно?       Когда Чимин снова пискнул, задыхаясь, наполовину возмущённый, наполовину опасно влюблённый, Юнги поцеловал его, не оставив места для споров.       Чимин задыхался, руки взлетели, сжимая рубашку Юнги, затем опустились, затем схватили его волосы, как будто он забыл, что делать. Шесть лет. Шесть потраченных впустую лет. Всё это обрушилось на этот грязный, идеальный поцелуй.       Руки Юнги скользнули ниже, нашли изгиб бёдер Чимина, и сжали их так, как будто он никогда не собирался отпускать. Их зубы стукнулись. Языки переплелись. Это было беспорядочно, отчаянно и так хорошо.       Чимин застонал, когда Юнги мягко толкнул его спиной к стене, прижав бедром между ног и без предупреждения втиснувшись в него.       — Ты всё ещё так же вкусен, — прорычал Юнги в его рот, голос его был разбит. — Всё ещё целуешься, как сам грех.       — Ты всё ещё… — Чимин прервался, задыхаясь, когда Юнги укусил его губу, всасывая её между зубами. — …заставляешь меня чувствовать, будто я горю заживо.       — Тогда давай гореть.       Юнги поцеловал его шею, зубами скользя по нежной коже, как будто он написал карту тела Чимина секретными чернилами. Он нашёл место под его челюстью, которое он очень хорошо помнил после их первой ночи вместе, место, которое заставляло Чимина стонать, и присосался к нему, пока не почувствовал, как Чимин задрожал.       — В спальню, — задыхаясь, прошептал Чимин. — Сейчас же. Если только ты не хочешь сделать это у стены, как будто нам снова по двадцать…       Юнги отодвинулся настолько, чтобы посмотреть на него: покрасневший, с растрёпанными волосами, широко раскрытыми тёмными зрачками. Он улыбнулся, обнажив зубы.       — В спальню. Но после я нагну тебя над этой стеной.       Чимин издал несвязный звук, который был заглушён, когда Юнги снова поцеловал его, более грубо, более глубоко. Затем Юнги схватил его за бёдра и поднял с пола, как будто он ничего не весил.       Чимин вскрикнул, инстинктивно обхватив Юнги за талию ногами, задыхаясь от его поцелуев. — О боже. Ты стал сильным…       Юнги фыркнул ему в шею. — Думаю, ты скоро узнаешь, насколько я силён, малыш.       — Шесть лет сожалений, — продолжил он самодовольно, кусая ухо Чимина, когда он начал идти по коридору, пока Чимин цеплялся за него, как коала. — Считай это своим покаянием.       Смех Чимина растаял в ещё одном мягком, отчаянном стоне, и они спотыкаясь побрели в спальню.

•◍✧⁠*⁠。

      Дверь спальни едва закрылась, как Чимин отцепил ноги от талии Юнги и немного неуверенно опустился на пол. С покрасневшим лицом он подошёл к туалетному столику, открыл ящик и зажёг одну свечу. Пламя мерцало, а в воздухе витал аромат тёплого кедра и чего-то горько-сладкого.       Юнги наблюдал за ним с кровати, в спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах, с растрёпанными волосами после рук Чимина. Он выглядел нечестно — с весёлыми тёмными глазами и кривой ухмылкой, позволяя своему омеге суетиться, как будто у них было всё время в мире.       — Это не романтическое освещение, — пробормотал Чимин, поправляя положение свечи. — Это для атмосферы. Для аромата. Не для… для романтики.       — Верно. — Голос Юнги был сдержанным, но его улыбка была совсем не такой. Он упёрся руками за спиной в матрас, напрягая бицепсы. Ему нравилась эта застенчивая сторона Чимина, как будто это был не тот самый человек, который однажды разрушил его одним подмигиванием, прежде чем опуститься перед ним на колени.       — Я серьёзно, — Чимин надул губы, розовые и покрытые следами поцелуев. — Я просто хочу, чтобы в комнате пахло кедром и сожалением.       Юнги улыбнулся. — Тебе не нужно пытаться быть соблазнительным.       Чимин остановился на полпути, затем повернулся с гневным взглядом и румянцем, расцветшим на его щеках.       — Заткнись.       — Заставь меня, — пробормотал Юнги под нос, и как его голос уже звучал так сексуально.       Чимин фыркнул. — Мы должны действовать медленно, — настаивал он, хотя оба знали, что терпение — это ложь, которой они никогда не учились.       Шесть лет разлуки… шесть лет притворства, что всё кончено… и теперь они были родителями, а не безрассудными двадцатилетними, которым не о чем было беспокоиться. Он сглотнул, нервно теребя пальцами. — Вино. Взрослый разговор. Может, перекусим.       Он повернулся, взял с полки два бокала, готовясь потянуть время. Но когда он снова повернулся к нему, Юнги уже встал с кровати и приближался — без рубашки, в широких спортивных штанах, свисающих с узких бёдер, кожа золотистая в мягком свете свечей.       Он выглядел как ходячий грех. Как грех Чимина.       — Чимин-а, — тихо сказал Юнги, подойдя ближе. Достаточно близко, чтобы взять стаканы из его рук. — Мне не нужен алкоголь, чтобы хотеть тебя.       Чимин с трудом сглотнул, его взгляд упал на губы Юнги, на его горло, затем ниже — и тут же отвернулся.       Взгляд Юнги пронзил его, тёплый и серьёзный.       — Мне это было нужно с другими людьми. Чтобы размыть их. Чтобы они казались менее неправильными.       Он смотрел на Чимина тёмными глазами, с приоткрытыми губами, с той тихой болью в взгляде, которая не притупилась за шесть лет.       Пауза. Затем тише:       — Но с тобой мне это никогда не понадобится.       Колени Чимина задрожали. В комнате пахло кедром и чем-то более сладким, свеча не могла заглушить боль, которая теплилась в его груди.       Юнги отложил бокалы в сторону, обняв Чимина за талию, как будто боялся, что тот исчезнет, если он не будет держать его. — Потому что никто другой никогда не был тобой.       Между ними воцарилась тишина.       — Ты такой драматичный, — прошептал Чимин дрожащим голосом. — Тебе стоит написать об этом песню.       Юнги наклонился и коснулся губами губ Чимина. — Я написал. Ты всегда был припевом.       И тогда Чимин сломался — привстал и поцеловал его, как будто шесть лет ждал, чтобы вспомнить, как это делается. Их рты жадно соединились, языки скользили глубоко, зубы отчаянно скрежетали. Руки Чимина блуждали по груди Юнги, плечам, зарываясь в его волосах.       Ладони Юнги скользнули под подол рубашки Чимина, большие пальцы прослеживали рёбра и кожу, ладони запоминали его, как будто он был сделан из текстов песен.       Чимин тихонько вздохнул ему в рот, мягко и жадно, прижимаясь ближе, пока не осталось места, куда можно было прижаться.       Когда они отрывались друг от друга, чтобы вдохнуть воздух, ресницы Чимина трепетали, а губы были опухшими. Он выпустил из груди задыхающийся, разбитый смех. — Боже. Я снова чувствую себя двадцатипятилетним.       — Ты выглядишь на двадцать пять, — прохрипел Юнги, покрывая поцелуями уголок его рта и спускаясь по подбородку. — Но красивее.       Чимин слабо ударил его по груди, хотя его пальцы сразу же вернулись на прежнее место. — Похвали меня позже. Нам нужно установить правила.       Юнги рассмеялся, его тёплое дыхание коснулось шеи Чимина. — Боже, ты не изменился.       — А ты изменился, — прошептал Чимин, кончиками пальцев прослеживая линию живота Юнги — впадину и рельеф мышц, которых раньше не было. — Ты кажешься… больше.       Юнги наклонил голову, его тёмные глаза блеснули. — Везде?       Щёки Чимина покраснели. — Заткнись.       Юнги с трудом сдержал улыбку. — Какие правила, хм?       Чимин ткнул его пальцем в грудь, совершенно серьёзно. — Правило номер один: только с презервативом, иначе ничего не будет. Я до сих пор в шоке.       Юнги рассмеялся, низко и разбито. — Согласен. Больше никаких неожиданных детей.       Чимин бросил ему смешную коробку с презервативами и смазкой, которую дяди оставили как свадебное приданое.       Юнги легко поймал её, улыбка стала ещё шире. — Твои друзья — демоны.       — Они очень заботятся о моей пояснице, — парировал Чимин.       Юнги фыркнул. — Мы никогда не расскажем Бёлю, как он появился на свет.       — Согласен, — сказал Чимин. — Предотвращение травм.       Юнги рассмеялся, затем бросил коробку на кровать, схватил Чимина за бёдра и снова прижал его к себе. — Так что мы будем осторожны, — прошептал он, касаясь губами уха Чимина. — Но не стеснительны.       Чимин задрожал, улыбка дрогнула. — Я никогда не стесняюсь. Просто внимателен.       Рука Юнги снова скользнула ниже, под рубашку, пальцы побежали по обнаженной коже, достаточно горячей, чтобы Чимин задыхался. — Тогда подумай об этом, — прошептал он, губами прослеживая изгиб шеи Чимина, зубами слегка касаясь её. — Я собираюсь напомнить тебе, каково это — шесть лет без меня. И снова разрушить тебя.       Чимин затаил дыхание, закрыл глаза, руки скользнули под пояс трусов Юнги, тёплые ладони, дрожащие пальцы, жаждущие, как будто они никогда не забывали, как прикасаться.       — Ты слишком много говоришь, — прошептал он, губами касаясь губ Юнги.       Ладонь Юнги скользнула по задней части бедра Чимина, кончики пальцев проскользнули под подол его большой пижамной рубашки, касаясь мягкой впадины его бедра, а кожа была такой тёплой и знакомой, что у него защемило сердце.       — Знаешь, — пробормотал Юнги, целуя шею Чимина, ощущая там его трепещущий пульс. — Шесть лет. Шесть грёбаных лет. Я думал о тебе каждый раз, когда напивался.       Чимин сжал пальцами волосы Юнги, дёрнув их настолько, что тот зашипел. — Ты же не…       — О, да. Мне было очень плохо, — прохрипел Юнги, отстранившись настолько, чтобы поймать его взгляд — расширенные зрачки, приоткрытый рот, трепещущие ресницы. — Каждый раз. Каждый раз, когда я видел твоё имя в заголовках, твоё лицо на плакатах.       Чимин задыхался, дрожащим смехом, разбитый и не верящий. — Ты лжец…       Юнги зарычал — зарычал — и поцеловал его сильно, заглушив остатки протеста. Его рука скользнула вниз, между бёдер Чимина, пальцы коснулись жара там — гладкого и стыдно готового. Та же мягкость, которую он запомнил в темноте так давно.       — Ты думаешь, я не хотел? — задыхался Чимин, прижав лоб к лбу Юнги, их дыхание смешалось. — Я… я смотрел твои фотографии с тура. Слушал твои песни в три часа ночи и… чёрт, Юнги… я трогал себя и представлял, что это ты…       Проклятие вырвалось из Юнги, грязное и грубое, он сильнее прижал ладонь, заставляя Чимина беспомощно прижаться к ней.       — Да, малыш? Расскажи мне, — прохрипел Юнги, прикоснувшись носом к щеке Чимина. — Расскажи мне, о чём ты думал.       Чимин вздохнул, его бёдра раздвинулись шире, обхватив бёдра Юнги, чтобы притянуть его ближе, ближе, пока между ними не осталось воздуха.       — Ты… всегда ты… твои руки, твой голос, то, как ты разрушил меня той ночью… заставил меня просить ещё…       Зубы Юнги вонзились в его плечо, не настолько, чтобы оставить след, но достаточно, чтобы Чимин застонал. — Чёрт, детка. Шесть лет. Я должен был быть здесь... я должен был сделать тебя настолько полным мной, что ты бы никогда не забыл.       Он отодвинулся настолько, чтобы снова посмотреть на него — на его взъерошенные волосы, красные губы, на тот маленький браслет, который ловил свет, качаясь на запястье Чимина.       — Носишь мой браслет, пока умоляешь меня?       Смех Чимина стал греховным и задыхающимся, его глаза сияли от жара и воспоминаний. — Буду носить его, когда ты будешь трахать меня... буду носить его каждый день, чтобы все знали, кому я принадлежу.       Юнги пробормотал проклятие, потеряв контроль, грудь сдавило от слишком многих вещей, которые он не мог выразить сразу. Он целовал линию рёбер Чимина, спускаясь по мягкому изгибу его живота, где бледные растяжки проступали на коже, которым он готов был поклоняться всю свою жизнь.       — Идеально, — прошептал Юнги, голос его дрогнул, когда он прижал лоб к животу Чимина — туда, где когда-то жил их ребёнок, где вся его жизнь изменилась, а он даже не знал об этом. Он поцеловал это место — сначала нежно, потом жадно.       — Всё ещё так чертовски идеально. Скучал по тебе... скучал по этому... чёрт…       Он снова поцеловал его, захватил губы Чимина в очередной сильный поцелуй зубами и языком, проглатывая тихий звук, который издал Чимин, когда бедро Юнги оказалось между его ног.       Когда Чимин отстранился, это было только настолько, чтобы выпалить слова между быстрыми, отчаянными вздохами.       — Ты знаешь… — он задыхался, когда зубы Юнги сомкнулись на его челюсти. — …сколько раз я хотел… чёрт… стащить тебя с этой дурацкой сцены…       Юнги прикусил его, чтобы заставить замолчать на секунду. — Да? — прохрипел он. — С какой сцены, а? В какой раз?       Смех Чимина сменился стоном, когда Юнги прижался губами к его шее, открыв рот и облизав её. — Каждая сцена. Каждая чёртова церемония награждения. Каждый раз, когда ты стоял там — самодовольный — притворяясь, что не хочешь наклонить меня над столом после афтерати...       Юнги зарычал, прижавшись к его коже. — Ты помнишь, как ты назвал мой альбом «переоценённой колыбельной для тревожных мальчиков, которые не могут трахнуться» в прямом эфире?       Чимин рассмеялся, но его смех оборвался, когда Юнги медленно и намеренно провёл большим пальцем по его соску, пока Чимин не задёргался беспомощно. — Я был пьян… чёрт… Я хотел, чтобы ты на меня посмотрел.       Юнги укусил его чуть выше сердца, улыбка отпечаталась на коже, ставшей розовой и тёплой. — Я смотрел. Смотрел, как ты прошёл мимо меня в этом дурацком серебряном костюме…       — Ты ненавидел этот костюм, — задыхаясь, прошептал Чимин, голос его дрогнул, когда большой палец Юнги снова обвёл его, жёстоко и сладко.       Юнги ухмыльнулся, прижавшись к его груди, и языком пробежал по следу, который оставил. — Я дрочил на тебя в этом костюме. Дважды.       Смех Чимина оборвался стоном, и краска залила его горло. — Я надел его для тебя, ты тупой альфа — хотел, чтобы ты меня увидел. Хотел, чтобы ты об этом пожалел. Хотел, чтобы ты сломался — посмотри на меня, когда ты продолжал притворяться, что тебе всё равно…       Бёдра Юнги прижались к нему, прижимая к кровати, и жар между ними был ошеломляющим. — Не волновало? Я чуть не последовал за тобой в ванную в ту ночь, ты маленький…       — Следовало бы, — задыхаясь, прошептал Чимин, приподнимая бёдра, когда Юнги опустил рот ниже, зубами прочертив линию по его рёбрам, а языком успокаивая боль.       — Я стоял перед зеркалом — причёсывался — надеясь, что ты войдёшь…       Юнги замер настолько, что поднял глаза, волосы упали ему на глаза, губы были опухшими и разбитыми.       — Ты думаешь, я не хотел? Ты думаешь, я не стоял там, в той гримёрке, дрожа, пытаясь выглядеть крутым перед камерами, когда всё, чего я хотел, — это найти тебя и упасть на колени…       Ногти Чимина царапали его рёбра, вызывая у него очередную дрожь. Его голос был ядом и мёдом, низким, злым и сладким. — Я хотел, чтобы ты разрушил меня на этой дурацкой мраморной раковине, Юнги.       Что-то тёмное мелькнуло в глазах Юнги, шесть лет обиды, желания и глупой гордости разразились одновременно. — Боже, ты такой мальчишка.       — Да? — прошипел Чимин, извиваясь под ним, когда бёдра Юнги снова опустились, медленно и безжалостно. — Тебе это нравится.       Юнги рассмеялся, низким, грубым смехом, который пронзил грудь Чимина. — Да. Мне это чертовски нравится.       Он снова поцеловал его, грязно, смазанно, отчаянно. Их бёдра грубо тёрлись через тонкий хлопок, всё это напряжение трещало на их коже.       Когда они оторвались друг от друга, голос Чимина был разрушен, глаза стеклянные. — Я ненавидел тебя, знаешь?       Юнги прижался лбом к лбу Чимина, их дыхание смешалось, горячее и прерывистое.       — Скажи ещё раз, что ты меня ненавидишь, — прорычал он голосом, мягким как грех. — Посмотрим, что я с этим сделаю.       Чимин затаил дыхание, его ресницы затрепетали, когда его бёдра задрожали под ладонью Юнги. Он чувствовал жар в каждом слове, обещание, скрытое в разбитом голосе Юнги, и это заставило всё его тело напрячься от желания.       — Боже, я ненавижу тебя, — прошипел Чимин, вызывающе сверкнув глазами и вцепившись пальцами в волосы Юнги, притягивая его к себе нос к носу, дыхание к дыханию. — Я ненавижу твой вкус…       Юнги медленно нажал большим пальцем, описывая грязный круг, от которого Чимин задыхался и извивался под ним. — Да? Ненавидишь и то, как я тебя трогаю?       Чимин открыл рот, выдав мягкий крик, и его ресницы затрепетали. — Я… я ненавижу, как ты на меня смотришь…       Юнги рассмеялся мрачно и мягко, его губы задрожали. — Повтори это.       Чимин беспомощно поднял бёдра, гоняясь за трением. — Я ненавижу… чёрт… ненавижу, как ты… боже…       — Да? — пробормотал Юнги, его губы коснулись уголка открытого рта Чимина, а большой палец стал двигаться чуть грубее. Другой рукой он задрал рубашку Чимина, заправив её под мышки, чтобы видеть всё: бледную кожу, покрытую розовым румянцем, поднимающуюся и опускающуюся грудь, дрожащий живот, кожу, просящую о прикосновениях. — Ты ненавидишь это? Ты ненавидишь, когда я делаю это…       Он провёл ртом по шее Чимина, губами и зубами улавливая его пульс, медленно всасывая, пока стон Чимина не оборвался на полуслове.       Стон Чимина оборвался на полуслове, пальцы впились в волосы Юнги, дёргая их, чтобы удержаться. — Ты… ты… заткнись…       Юнги зло улыбнулся. Он спустился по кровати, ладонями раздвинув бёдра Чимина, пока тот не оказался широко раскрытым. Его. Всё это — после шести лет, снова его.       Он зацепил пальцем за пояс боксёров Чимина, медленно спустил их — обнажив мягкую, покрасневшую кожу, уже блестящую от влаги. У Юнги потекли слюнки при этом виде, боль в животе расцвела острой и сладкой.       — Всё ещё так красиво говоришь, — промурлыкал Юнги, опустив голову, чтобы поцеловать внутреннюю часть бедра Чимина — лёгкое прикосновение зубов заставило его вздрогнуть. — Всё ещё так сильно для меня намокаешь. Ты это тоже ненавидишь?       Смех Чимина оборвался на хныке, бёдра дёрнулись, когда язык Юнги коснулся места, которое, как он знал, заставит его вздрагивать. — Заткнись…       Юнги промурлыкал у его кожи, губы приближались всё ближе и ближе, дразня и пробуя на вкус. Его пальцы скользнули по влажной коже, размазывая её с медленной, опытной жестокостью. Чимин задрожал под ним, бёдра раздвинулись шире, даже не задумываясь.       — Ты это ненавидишь, — протянул Юнги, голос его был низким и грязным, глаза прикованы к покрасневшим щекам Чимина. — Но посмотри на себя. Ты течёшь для меня. Кто теперь лжец, детка?       Чимин выгнулся, задыхаясь от мягкого, отчаянного звука, пальцами сжимая простыни над головой. — Юнги… пожалуйста… не дразни…       — О, теперь ты стал вежливым? — ухмыльнулся Юнги, прижав губы чуть выше того места, где Чимин хотел этого, но пока не давал. — Попроси поласковее.       Чимин зажмурил глаза, голос его дрогнул под тяжестью шести лет желания. — Чёрт… пожалуйста… я сделаю всё, что угодно, Юнги… пожалуйста… только…       Юнги не заставил его ждать. Он прижался к нему горячими влажными губами, медленно проведя языком по гладкой коже, и бёдра Чимина подскочили с кровати с хриплым криком, который пронзил Юнги прямо в спину.       — Всё ещё такой сладкий, детка, — прошептал Юнги, дразня его языком, пока всё тело Чимина не задрожало. — Моё клубничное варенье.       Звук, который издал Чимин, резкий, сырой, вырвавшийся из его груди, пронзил Юнги прямо в позвоночник. Он застонал, язык скользнул глубже, медленно и уверенно, наслаждаясь каждым маленьким подёргиванием и проклятием, вырывавшимся из прикушенных губ Чимина.       — Чёрт… Чёрт… Юнги…! — Чимин впился пятками в кровать, обхватил плечи Юнги бёдрами, как будто хотел удержать его там навсегда. — Боже… чёрт, я ненавижу тебя… я ненавижу…       Юнги отстранился настолько, чтобы улыбнуться ему, его рот блестел, голос был испорчен. — Продолжай говорить это.       Чимин гневно посмотрел на него сквозь слёзы, набегавшие на глаза, грудь его поднималась, голос дрожал. — Я ненавижу… я ненавижу… не останавливайся…       Юнги рассмеялся, тихо и прерывисто, затем снова прижался губами — язык раскрывал его, два пальца скользили ниже, чтобы помочь, чтобы раскрыть его шире, пока Чимин не зарыдал от этого, сладкий и грязный, и всё, о чём Юнги мечтал в одиночестве годами.       — Ты так сильно меня ненавидишь, — прорычал Юнги, голос его был приглушённым, когда он проник языком глубже, пальцы сгибались внутри него как раз так, как надо, рот был скользким и неумолимым. — Давай же, ненавидь меня сильнее, детка…       Чимин так и сделал. Его проклятия растворились в прерывистых стонах, бёдра беспомощно дёрнулись вверх, бёдра дрожали вокруг головы Юнги. В комнате пахло кедром, потом и сексом — слишком сильно, слишком хорошо.       — Чёрт возьми… твой рот… — Чимин откинул голову назад, волосы растрепались на подушках, румянец залил его горло и грудь. Он уже был близок. Он ненавидел это, любил это, нуждался в этом, в каждой его части.       — Аппа стал тщательным, — прохрипел он, злобно ухмыляясь.       Чимин застонал при этих словах, и в его голосе смешались стыд и желание. — Юнги, чёрт, заткнись, не надо... Ты злой!       — Тебе это нравится.       — Я ненавижу то, что мне это нравится.       Но он больше не спорил — не мог. Не тогда, когда губы Юнги снова прижались к нему, язык скользил горячо и медленно, пальцы нажимали глубоко и уверенно. Спина Чимина выгнулась на кровати, огонь внутри него горел всё сильнее с каждым движением, с каждым низким рыком, который вибрировал в нём.       И Юнги — шесть лет пустых комнат, холодных ночей, сжатых кулаков вокруг воспоминаний, которые никогда не тускнели — поклялся, что превратит каждую каплю этой ненависти обратно в любовь, снова и снова, пока Чимин не забудет, как дышать без него.       Он не останавливался. Не тогда, когда бёдра Чимина дрожали вокруг его плеч, не тогда, когда его вздохи разбивались на маленькие крики, которые разрывали что-то сырое в груди Юнги. Он будет разрушать его медленно. Заслужит обратно каждое пропущенное сердцебиение.       — Чёрт… Юнги… Я… — голос Чимина прервался, бёдра беспомощно дёрнулись в его рот, руки схватились за простыню, затем за волосы Юнги, дёргая их так сильно, что это стало больно. Браслет качнулся на его запястье, отражая мерцание свечи, как знак. Его.       Юнги тихонько загудел, язык работал глубже, пальцы сгибались там, где они знали, что Чимин сломается — в том месте, которое заставляло его задыхаться от рыданий. Он отодвинулся настолько, чтобы провести зубами по внутренней стороне бедра Чимина, чувствуя, как тот дрожит под его руками.       Он почувствовал острую боль от ногтей Чимина, царапающих его грудь, когда он поднялся — оставляя тонкие красные линии, которые он позже будет носить как секретную медаль.       Чимин кончил с задушенным криком, запрокинув голову, с покрасневшими и поднимающимися грудью, бёдрами, дрожащими вокруг плеч Юнги. И Юнги выпил это, как спасение — отстранившись только тогда, когда Чимин безвольно рухнул на простыни, дрожа, с ошеломлённым смехом, вырывающимся из его разбитого горла.       — Господи…       — Не тот человек, — прохрипел Юнги, голос его был низким и грубым, когда он поднялся, обхватив руками покрасневшее лицо Чимина. Он поцеловал его медленно, глубоко — липко и с открытым ртом — убедившись, что Чимин почувствовал вкус самого себя на языке Юнги.       — Всё ещё ненавидишь меня, клубничное варенье? — прошептал он, прижавшись к его губам, большим пальцем медленно описывая круги на гладкой горячей коже ниже, дразня его настолько, чтобы Чимин задёргался.       Чимин выпустил из себя задыхающийся, полуразрушенный смех — слёзы блестели в уголках его глаз. — Я ненавижу… Я ненавижу… Люблю… Чёрт… Пожалуйста…       Смех Юнги был тихим, прерывистым рычанием в его горле. Жар закрутился внизу живота, острый и сладкий. Он прижал ещё один поцелуй к трепещущему пульсу Чимина — затем прикусил, достаточно, чтобы заставить его пискнуть и сжать пальцы.       — Хороший мальчик, — прорычал Юнги, медленно вытаскивая пальцы и наблюдая, как лицо Чимина искажается от потери. Он сел на пятки, вытер рот тыльной стороной ладони и окинул его взглядом: раздвинутые ноги, поднятая до рёбер рубашка, капли, стекающие на дорогие шёлковые простыни. Идеально.       Чимин затаил дыхание, когда увидел, как Юнги наконец спустил его штаны, лениво покачивая бёдрами, когда отбрасывал их в сторону, тёмные глаза всё время прикованные к нему, как обещание.       — Ты смотришь, — подразнил Юнги, наклонившись над ним, положив ладонь рядом с головой Чимина, а другую скользя между его бёдрами, пальцами пробираясь сквозь влажную теплоту, пока мягкий вздох Чимина не превратился в дрожь.       — Заткнись, — задыхался Чимин, ресницы его трепетали, когда его бёдра качались в такт прикосновениям. — Просто… боже…       Юнги наклонился, поцеловал его медленно, глубоко — пока Чимин не задыхался в его рту, руки его взлетели, чтобы сжать его волосы, притягивая его ещё ближе. Их кожа слипалась, горячая и скользкая, сердца бились как сумасшедшие.       — Скажи мне, — прошептал Юнги, прижавшись к его губам, голос его был хриплым и тёмным. — Скажи мне, что ты этого хочешь.       Чимин открыл глаза. — Я хочу этого. Я хочу тебя.       — Да? — Улыбка Юнги стала острой, сладкой, зубы блеснули, когда он откинулся назад, чтобы схватить нелепую коробку, которую оставили дяди, разорвав её одной рукой, а другой продолжая дразнить медленными кругами, от которых бёдра Чимина дёрнулись.       Он поднял глупую розовую бутылочку, приподняв бровь. — Правда? Клубничный поцелуй?       Чимин хрипло рассмеялся, уткнувшись горящим лицом в плечо Юнги. — Вини Джин-хёна. Он отвратителен. Просто… давай уже…       Улыбка Юнги стала дикой, он наклонился, чтобы поцеловать его так сильно, что Чимин почти забыл, как дышать.       Затем он разорвал упаковку зубами, как в ту ночь, и фольга зашуршала в тишине между их вздохами. — Шесть долбаных лет. Я компенсирую каждую секунду.       Чимин смотрел, как Юнги надевает презерватив, его глаза были тёмными и голодными. Он обхватил бёдра Юнги, притягивая его к себе, пока тупое давление не вызвало шипение из их горла.       — Если ты не войдёшь в меня в течение следующих тридцати секунд, я позову дядюшек.       Юнги рассмеялся, прижав лоб к ключице Чимина. — Мальчишка.       — Отчаянный, — поправил Чимин, поднимая бёдра. — И очень гибкий. Не трать это впустую.       Когда Юнги наконец — наконец — вошёл, Чимин выпустил из себя звук, настолько сырой, что казалось, будто он проглотил звёзды.       — Боже, — простонал Юнги, замерев внутри него, прижав лоб к подбородку Чимина. — Ты — чёрт, ты чувствуешься…       — Не говори «домом», — прошептал Чимин, быстро моргая.       — Я хотел сказать рай, — пробормотал Юнги, смахнув влажные волосы со лба. — Но да. И то, и другое.       Чимин снова моргнул. — Ты отвратителен.       Юнги снова поцеловал его, губами коснувшись его улыбки. — А ты всё ещё такой узкий.       Чимин задыхался от смеха — прерванного стоном, когда Юнги вошёл глубже. — Я тебя ненавижу.       — Ты сжимаешься.       — Я действительно тебя ненавижу…       Они оба расхохотались до потери дыхания — пока Юнги не двинулся.       Тогда они перестали смеяться.       Ритм был медленным — намеренным, как будто Юнги вырезал каждый сантиметр его тела в свою память. Пальцы Чимина скользили по его спине, ногти оставляли следы, от которых Юнги зашипел. Бёдра поднимались навстречу каждому толчку, рот открывался, издавая мягкие, жаждущие звуки.       Это не было безумным.       Это было полно лет гнева, желания и недопонимания, выливающихся в каждом стоне, каждом толчке, каждом шепоте «Боже, я скучал по тебе».       — Юнги — сильнее... — задыхался Чимин, голос его дрогнул, когда бёдра Юнги резко двинулись вперёд. — Я могу это выдержать — не обращайся со мной, как с хрупким...       — Ты уже разбил меня однажды, — пробормотал Юнги, нежно укусив Чимина за плечо. — Я всё ещё собираю себя по кусочкам.       Чимин обхватил его лицо ладонями, прижав их лбы друг к другу — их дыхание смешалось, пот капал между ними.       — Тогда разбей и меня, — прошептал он, дрожащим голосом. — Давай будем вместе.       Это разрушило всё, что ещё оставалось у Юнги.       Он трахал его сильнее — глубже — бёдрами ударяя по Чимину, пока изголовье кровати не задрожало, а свеча не затрепетала.       Чимин выгнулся, откинув голову назад, обнажив красивую шею, и при каждом толчке рыдал имя Юнги, как будто пытался вытатуировать его на стенах.       Их тела хлопали друг о друга в тихой жаре комнаты, запутавшись в простынях и старых эмоциях, пока между ними не осталось места, только пот и трение, рты и любовь, которая никогда не уходила.       — Ты в порядке? — хрипло спросил Юнги, его голос был огрубевшим, он целовал подбородок Чимина, ощущая вкус соли и кожи.       Чимин ответил разбитым смехом. — Слишком хорошо… Боже, Юнги…       Юнги наклонил бёдра — нашёл место, которое заставляло Чимина дёргаться под ним.       — Там? — прорычал Юнги резким голосом. — Хочешь там?       — Там… чёрт… там… не останавливайся…       Юнги не останавливался.       Он продолжал ударять в это место снова и снова, темп был изнурительным, дыхание застревало в горле каждый раз, когда тело Чимина сжималось вокруг него, между ними раздавались мягкие, грязные звуки.       Каждый раз, когда Чимин задыхался, произнося его имя — прерывисто, сладко, разбито — Юнги чувствовал это в самой глубине своего позвоночника.       — Скажи это ещё раз, — задыхаясь, прохрипел он, трахая его ещё сильнее, пот капал с его подбородка. — Скажи моё имя так.       — Юнги… чёрт… Юнги… — рыдал Чимин, ногтями царапая ему спину, оставляя следы, которые он найдёт завтра и будет носить как доспехи. — Скучал по тебе… скучал по этому…       Юнги низко зарычал, голос его сломался, когда он поднял одну из ног Чимина выше, проникая глубже, безжалостно. — Всё ещё так хорошо — чёрт — всё ещё идеально — всегда идеально...       Руки Чимина были в его волосах, на его спине, дёргая, сжимая, как будто он утонет, если отпустит. Их рты снова соединились — влажные, грязные, зубы стучали, языки переплетались, как будто им не хватало.       Когда Чимин отстранился, это было только для того, чтобы задыхаться — глаза стеклянные, голос пропал. — Я близок... чёрт... Юнги…       — Я держу тебя, — прошептал Юнги, рука двигалась между ними, поглаживая его в такт каждому глубокому толчку его бёдер. — Отпусти, детка. Позволь мне увидеть тебя — я хочу, чтобы ты кончил на меня…       И Чимин сделал это. Он кончил с прерывистым криком, рыдая имя Юнги, вырывающееся из его груди, бёдра дрожали, жар разлился между ними. Он дрожал, цепляясь за Юнги, как будто тот исчезнет, если он отпустит его.       Глядя на него таким, весь покрасневшим, разбитым, с блестящим от пота горлом, Юнги полностью растаял.       — Чимин… — Его голос дрогнул, бёдра задрожали. — Чёрт… я…       — Кончи… — прошептал Чимин, опустив ладонь ниже, чтобы удержать его там. — Хочу… хочу тебя… всего тебя… пожалуйста…       Юнги погрузился в него глубоко, простонав в горло Чимина, когда кончил, дрожа так сильно, что его зрение затуманилось. Мир растворился в звуке их дыхания, мягком скрипе кровати, влажном пульсе кожи, прижатой слишком близко.       Они остались так — задыхаясь, дрожа, прижавшись слишком близко, чтобы когда-нибудь снова разойтись.       Юнги покрывал поцелуями всё тело Чимина — висок, подбородок, грудь, влажную изгиб, где его рёбра дрожали при каждом неровном вздохе.       Чимин сжал его за шею, притягивая к себе, не позволяя отодвинуться ни на секунду.       После долгой тишины Чимин прошептал, голос его был хриплым, сладким и слишком тихим: — Ты не имеешь права уходить снова.       Губы Юнги скользнули по его горлу, как призрак, и он произнес клятву прямо на кожу. — Я не уйду. Никогда не хотел уходить.       — Даже после всего?       Юнги улыбнулся, прижавшись к пульсу, который наконец успокоился под его губами.       — Особенно после всего.

•◍✧⁠*⁠。

      Чимин не был уверен, сколько времени они пролежали так — без сил, задыхаясь, с кожей, всё ещё покрасневшей и липкой от первого раунда. Но боль не утихла. Наоборот, она обострилась. Изменилась.       Из неистовой стала привычной.       Из потребности превратилась в жажду.       Из «наконец» стала «снова».       Он почувствовал это сначала по тому, как пальцы Юнги не переставали двигаться. Ленивые круги у основания позвоночника. Опускаясь ниже, дразня обнажённую кожу там, где они всё ещё были соединены. Напоминание о том, что они ещё далеко не закончили.       Юнги сначала не говорил. Просто навис над ним, опираясь на локоть, впиваясь в него взглядом, как будто у него больше не будет такой возможности. Глаза тёмные, тяжёлые, полные благоговения.       Когда он заговорил, его голос был разбит, мягкий и охрипший от слишком многого стона, от слишком многих проглоченных проклятий.       — Ты ещё красивее, когда такой, — прошептал он, смахнув влажный локон с покрасневшего виска Чимина. Он смотрел вниз, как будто шесть лет голодал и только что нашёл свою первую еду — Чимин, раскинувшийся под ним, с губами, опухшими от поцелуев, с засосами на шее, свидетельствующими о том, что он был, и с бёдрами, всё ещё дрожащими от того, как Юнги в последний раз заставил его развалиться. И этот взгляд, мягкий, беззащитный, который Юнги видел однажды.       В ту ночь, когда они зачали Бёль.       Чимин тихонько рассмеялся, задыхаясь, когда рука Юнги снова опустилась ниже. — Потный и испорченный?       — Настоящий, — прошептал Юнги. Его большой палец коснулся ушибленной губы Чимина, надавливая настолько, чтобы тот задрожал. — Мой.       Это вызвало резкое и глупое чувство в груди Чимина — он отвернулся, стесняясь так, как не имел права сейчас. Прошло шесть лет, а он всё ещё не знал, как удержать такую любовь, чтобы она не разлилась повсюду.       Но Юнги не позволил ему отвернуться.       Он наклонился, медленно и уверенно, как будто не было никакой спешки. Поцеловал его подбородок. Уголок его улыбки. Переносицу. И когда Чимин наконец повернулся с приоткрытыми губами и влажными ресницами, Юнги снова поцеловал его полно и глубоко. Не торопясь. Не отчаянно. Просто так.       Поцелуй, который обещал, что мы ещё не закончили.       Чимин тихонько вздохнул, бёдрами прижавшись к простыне. Уже болит. Уже хочется.       Рука Юнги снова скользнула вниз, по его рёбрам, обхватила бедро, чтобы раздвинуть его шире. Лениво. Властно. Прикосновение, которое говорило: «я точно знаю, где ты сломаешься».       — Всё ещё нормально? — прохрипел он, кружа большим пальцем по соску Чимина, пока тот не задыхался и не выгибался ему навстречу.       — Юнги, — скулил Чимин, приподнимая бёдра, голос весь в трепетании. — Если ты не трахнешь меня ещё раз, я начну плакать.       Из груди Юнги вырвался неровный стон. Он наклонился, чтобы поцеловать подбородок Чимина, его голос теперь был тёмным и неровным, вся сладость сменилась жаждой. — Да? Ты хочешь, чтобы я снова тебя наполнил? Чтобы я снова смотрел, как ты кончаешь на моём члене?       Ноги Чимина крепко обхватили его бёдра, ногти оставили свежие следы на его спине. — Не дразни меня, чёрт. Шесть лет, Юнги. Я ждал…       Это сработало.       Юнги отодвинулся настолько, чтобы вытащить член, медленно, осторожно, и Чимин взвыл от потери, но Юнги заставил его замолчать поцелуем. Он одной рукой снял использованный презерватив и бросил его в мусор, не отрывая взгляда от глаз Чимина.       Затем он достал ещё один. Он погладил себя, чтобы снова достичь полной, густой жары, медленными движениями, от которых глаза Чимина стали стеклянными. Затем надел новый презерватив, достаточно медленно, чтобы Чимин заскулил от нетерпения.       — Посмотри на себя, — пробормотал Юнги, его голос стал низким и благоговейным, когда он снова приготовился.       — Уже так измучен, а всё ещё просишь о большем.       Ответ Чимина был звуком, который едва ли можно было назвать словом — что-то вырвалось из него, когда Юнги снова раздвинул его бёдра, выровнялся и медленно вошёл обратно. Дюйм за дюймом, пока Чимин не схватился за его руки, задыхаясь от растяжения, которое всё ещё заставляло его чувствовать себя совершенно по-новому.       — Боже… — простонал Юнги, опустив лоб на висок Чимина, когда он вошёл в него до упора. — Ты чертовски совершенен. Создан для меня, ты знаешь об этом?       Чимин рассмеялся, высоким и разбитым смехом. — Заткнись. Двигайся…       Юнги подчинился. Отстранился. Медленно вошел, затем снова — глубже. Новое скольжение заставило их обоих задрожать. Заставило Чимина выгнуться под ним, впиваясь ногтями в кожу.       Речь шла о том, чтобы вернуть всё.       Потерянное время.       Молчание.       Болезненные ночи, которые Юнги проводил в гостиничных кроватях с кем-то другим, мечтая о прикосновении, которое, как он думал, никогда больше не почувствует. Утра, когда Чимин смотрел, как спит Бёль, и думал, а что если бы.       Теперь это было.       — Юнги… — Чимин задыхался у его шеи, когда угол был идеальным, острым и сладким одновременно. — Сильнее…       Юнги нежно укусил его за горло. — Ты меня чувствуешь? Будешь чувствовать меня ещё несколько дней…       — Пожалуйста, — прошептал Чимин, весь измученный стонами и мокрыми ресницами. — Пожалуйста…       Они целовались, как будто это было необходимо для выживания.       Беспорядочно, с открытыми ртами, языки переплетались между стонами. Чимин укусил нижнюю губу Юнги, и тот зашипел, толкаясь сильнее, бёдра теперь хлопали влажными, непристойными хлопками, наполняющими воздух жаром.       — Ты… — задыхался Чимин, — …ты так хорош в этом, это чертовски несправедливо…       — Это мышечная память, детка, — прохрипел Юнги, прикусывая его шею, просто потому что мог, просто потому что это было его право.       Они продолжали.       Медленно. Потом быстро. Потом снова медленно, как будто ни один из них не мог решить, наслаждаться ли этим или полностью погрузиться в это.       Юнги сдвинулся — опираясь на локоть, одной рукой схватившись за заднюю часть бедра Чимина и прижимая его вверх, широко, непристойно. Затем он сильно толкнул — один раз, два, пока Чимин не завыл под ним, откинув голову назад.       — Всё ещё со мной? — задыхаясь, прохрипел Юнги, потеряв голос.       — Всегда, — задыхаясь, прохрипел Чимин, бёдрами гоняясь за каждым его толчком. — Юнги, я твой…       — Повтори это, — прорычал Юнги, с силой двигая бедрами и попадая в то место, которое заставляло Чимина вздыхать. — Скажи это, пока я внутри тебя…       — Твой… — закричал Чимин, тело дрожало, глаза мерцали. — Я твой… всегда…       Это сломало последнюю толику самообладания, которую ещё сохранял Юнги. Он начал двигаться быстрее, сильнее — звук кожи, смазки и пружин кровати заполнил маленькую комнату, как гимн. Как обещание. Как клятва, которую они давали с каждым толчком.       Чимин снова кончил первым, сдавленным стоном, не прикоснувшись, просто от ощущения, как Юнги снова разрывает его на части. Всё его тело выгнулось, крепко обхватив бёдра Юнги, как будто он никогда не отпустит его.       Юнги кончил через несколько секунд, низкий, хриплый стон вырвался из него, когда он погрузился глубоко, бёдра дрожали в последнем отчаянном толчке.       Когда дрожь утихла, они почти не двигались. Не спешили разъединяться. Рука Чимина нашла затылок Юнги, пальцы вплелись в влажные от пота волосы. Юнги прижался губами к плечу Чимина, потом к шее, потом к уголку его губ, всё ещё пытаясь отдышаться.       Долгое время было тихо — единственным звуком было их мягкое, прерывистое дыхание.       Пока не раздался голос Чимина, тихий, но злой:       — Юнги?       — Да?       — …Нам определенно понадобится третий раунд.       Юнги рассмеялся, прижавшись к его коже, целуя его улыбку, подбородок, изгиб шеи.       — Я влюблён в тебя, ты абсолютная угроза.       — Я знаю, — прошептал Чимин, притягивая его ближе, разбитый и улыбающийся. — Это взаимно.

•◍✧⁠*⁠。

      Третий раз не начался с голода.       Он начался со смеха.       Они всё ещё были переплетены друг с другом, их тела были тяжёлыми от жары, сна и исчерпанного удовольствия. Чимин теперь лежал головой на груди Юнги, пальцами лениво рисуя круги по слабому шраму возле его рёбер. Юнги обнял Чимина за спину, а другой рукой поглаживал его волосы.       — Ты такой тихий, — пробормотал Чимин через некоторое время тёплым, сонным голосом.       — Я думаю.       — Опасно, — подразнил Чимин.       Юнги усмехнулся. — Я думаю о том, как это безумно… что после всего этого времени ты всё ещё стонешь так же.       Чимин сразу же ударил его по груди, возмущённый. — Ты буквально худший.       — А ты буквально краснеешь.       — Мне больно, — простонал Чимин, уткнувшись лицом в шею Юнги. — На самом деле больно. Мои бёдра дрожат. Моя задница…       — Идеальна, — подсказал Юнги.       — Сломана, — поправил Чимин, хотя он не звучал сердито. — Ты сломал меня.       — Хочешь, я поцелую, чтобы стало лучше?       Чимин фыркнул. — Тебе бы это понравилось, да?       Юнги посмотрел на него — глазами, полными жажды. — Да, — сказал он. — Мне бы понравилось.       Губы Чимина были опухшими, его кожа розовой от трения и ногтей, а голос уже разрушенным после первых двух раундов. Этого должно было быть достаточно. Два раунда, потная кожа, покусанные губы, сердца, бьющиеся так сильно, что они могли чувствовать их в рёбрах друг друга.       Но этого было недостаточно. Не тогда, когда Чимин зашевелился у него на коленях, дрожащими бёдрами, затаив дыхание, почувствовав полутвёрдый член Юнги, всё ещё внутри, всё ещё тёплый.       Не тогда, когда Юнги посмотрел на него, как на что-то святое и грязное одновременно.       Голос Чимина был хриплым, когда он заговорил — наполовину смех, наполовину угроза.       — Ты ещё не закончил, да?       Юнги рассмеялся, звук был испорчен от слишком сильного стона. — Разве я не должен спросить тебя об этом, детка?       — Заткнись, — пробормотал Чимин, слегка покачав бёдрами, чтобы они оба зашипели. — Третий раунд мой.       Он медленно вытащил его — влажное скольжение вырвало стон из горла Юнги. Чимин просунул руку между ними, осторожно снял использованный презерватив и отбросил его в сторону драматичным движением запястья, что заставило Юнги рассмеяться, задыхаясь.       А затем, прикованный к Юнги своими разбитыми глазами, он взял новую упаковку из коробки. Разорвал её зубами, как это сделал Юнги, непристойно и восхитительно.       Юнги ухмыльнулся, глядя на него: — Я должен ещё раз поблагодарить их.       — На спину, — приказал Чимин, голос его был тонким и острым, как сахарное стекло. — Теперь я здесь главный.       Юнги даже не стал спорить — просто позволил Чимину прижать его к кровати, позволил ему смотреть, как Чимин надевает на него презерватив, возвращая ему полную, тяжёлую твёрдость медленными, жестокими движениями и грязным скольжением своего языка.       — Чёрт… — прохрипел Юнги, дёргая бёдрами. — Посмотри на себя…       — Да? Тогда смотри, — прошептал Чимин, забираясь на него сверху и упираясь одной рукой в грудь Юнги, чтобы принять нужную позу. От этого растяжения они оба застонали — Чимин запрокинул голову назад, его локоны прилипли к влажной шее, когда он опускался сантиметр за сантиметром, принимая его всего, без стыда и колебаний.       Руки Юнги летели к его бедрам, пальцы впивались, как будто ему нужно было привязать себя к реальности. — Блядь, Чимин…       — Заткнись… — задыхался Чимин, затаив дыхание, когда он достиг дна, бедра дрожали по обе стороны от бедер Юнги. — Ты уже успел взять на себя управление. Теперь моя очередь. Просто сиди там и выгляди красиво.       Юнги рассмеялся, но смех застрял в горле от того, как Чимин сжал его. — Мальчишка…       — Твой мальчишка, — отрезал Чимин, глаза его были дикими, злыми и такими мягкими, что это было больно.       Затем он начал двигаться, сначала медленно, покачиваясь, что заставило Юнги тихо выругаться и откинуть голову на подушку. Его движение внутри, непристойный скользкий звук каждый раз, когда Чимин опускался — всё это заставляло всю комнату казаться греховной.       Чимин упёрся обеими руками в грудь Юнги, впиваясь ногтями, чтобы удержаться, когда он ускорил темп — скакал на нем плавными, плотными движениями, которые заставляли Юнги беспомощно подниматься.       — Чёрт, посмотри на себя, — простонал Юнги, глаза затуманились, зрачки расширились, когда он провёл руками по бокам Чимина, большими пальцами касаясь потных рёбер. — Так хорошо, детка. Так чертовски хорошо…       Чимин прикусил губу, двигаясь сильнее, быстрее, шлепки кожи теперь были резкими и грязными. Его голова наклонилась вперёд, локоны прилипли к лбу, глаза были прикованы к испорченному рту Юнги.       — Я не позволю тебе забыть, — задыхался Чимин, бёдра двигались сильнее, влажные шлепки были так громки, что эхом отзывались от стен. — Чтобы каждый раз, когда ты трогаешь себя, ты вспоминал, каково это, когда я тебя трахаю.       Юнги застонал, задыхаясь от плотного сжатия Чимина. Сладкое, мучительное сжатие, от которого его пальцы на ногах сгибались. — Чимин…       — Скажи моё имя ещё раз, — потребовал Чимин, его голос был низким шипением. — Скажи его, пока я тебя трахаю.       — Чимин… чёрт, Чимин…       То, как Юнги стонал, заставило Чимина задрожать, он сжал его ещё сильнее, бёдра горели, когда он теперь прыгал ещё сильнее.       Юнги попытался приподнять бёдра, чтобы встретить его, но Чимин толкнул его обратно ладонью на грудь, ногти оставили красные следы на его коже.       — Останься, — приказал Чимин, задыхаясь. — Позволь мне… чёрт… позволь мне…       Его голова опустилась, лоб прижался к лбу Юнги, их губы коснулись друг друга, но не поцеловались, просто дышали одним воздухом, тонущие в жаре друг друга.       — Близко? — спросил Юнги, голос его был разбит.       Чимин застонал, звук вырывался из него с каждым толчком. — Да… чёрт, да, я…       Руки Юнги нашли его талию, направляя его, контролируя его движения, чтобы соответствовать неистовому ритму Чимина, чтобы снова и снова попадать в эту сладкую точку, пока прерывистые стоны Чимина не превратились в неровный, отчаянный крик.       — Чёрт, я… Юнги…       — Кончи для меня, малыш, — простонал Юнги, толкнув всего один раз, глубоко и резко, и это было всё — Чимин развалился на части с задушенным рыданием, разбрызгиваясь по животу Юнги, бёдра зажались, бёдра беспомощно дрожали.       То, как он сжал его, дотянуло Юнги до предела — он тихо выругался, поднялся, погрузившись глубоко до самого основания, и кончил в презерватив с дрожью, которая, казалось, сотрясала его кости.       Они остались в таком положении — тела слились, Чимин дрожал над ним, руки Юнги всё ещё гладили его бёдра, спину, всё, до чего он мог дотянуться.       В конце концов, Чимин позволил себе упасть вперёд, прижавшись лицом к шее Юнги, и слабо хихикнул, когда Юнги обнял его.       — Ты… — задыхаясь, прошептал Юнги, целуя его в висок и всё ещё пытаясь отдышаться. — …самый ужасный. Я умру. Ты меня убьёшь.       Смех Чимина был разбитым, сладким. — Заткнись. Тебе это нравится.       — Да, — прошептал Юнги, прикоснувшись губами к его виску. — Нравится.

•◍✧⁠*⁠。

      Они не двигались какое-то время. Даже когда пот между ними начал остывать, даже когда весь этот беспорядок заставил Чимина заёрзать, а Юнги тихо рассмеялся ему на ухо.       В конце концов, Чимин сдвинулся, поморщившись, когда липкая жидкость стекла по его животу. Он прижался носом к шее Юнги и пробормотал, голос его был полон сладкой грусти: — Мы отвратительны.       Юнги улыбнулся, задыхаясь. — Мы идеальны.       Но когда Чимин застонал, пытаясь подняться, Юнги обхватил его за талию и перевернул их на бок.       — Не смей даже думать о четвёртом раунде в этой постели, — пригрозил Чимин, стараясь не улыбаться, когда Юнги прижимался к его шее с извиняющимися поцелуями. — Нам нужно принять душ, пока мы не утонули в собственной грязи.       Юнги только неопределённо хмыкнул. — Дай мне ещё десять лет.       — Юнги.       — Я это заслужил, — проворчал он, крепче обнимая Чимина и уткнувшись носом в его волосы. — Ты не можешь просто оседлать меня, как в лихорадочном сне, и ожидать, что я буду функционировать.       Чимин фыркнул. — Ты драматизируешь.       Он поцеловал Чимина в шею, самодовольно. — Это твоя вина, что ты такой красивый, когда грязный.       — Заткнись, — сказал Чимин, покраснев, и спрятал лицо в шее Юнги. — Мы воняем.       — И?       — У тебя смазка на ресницах.       — …Ладно, да, — вздохнул Юнги, наконец ослабив хватку. — Душ.       Он поцеловал Чимина в плечо в последний раз, прежде чем скатиться с кровати, но не забыл взять из коробки ещё один новый презерватив и поднять его между двумя пальцами с лукавой улыбкой.       — Серьёзно? — Чимин приподнял бровь, уже сидя на шатких ногах.       — Ты сказал, что не будет четвёртого раунда в постели, — отрезал Юнги, наклонившись, чтобы укусить нижнюю губу Чимина, и прошептал грязным голосом. — Но ничего не сказал про душ, детка.       Чимин попытался нахмуриться. Но это не сработало. Особенно когда Юнги снова поцеловал его, и Чимин на секунду снова растаял в его объятиях.       Они спотыкались, направляясь в ванную, полупьяные друг от друга, хихикая, когда Чимин чуть не споткнулся о брошенные Юнги спортивные штаны. Юнги легко поймал его, положив руку на поясницу Чимина.       В ванной зажёгся свет. Пар быстро поднялся, когда Юнги повернул ручки, проверяя температуру, пока она не стала почти обжигающей — именно такой, как любил Чимин.       Чимин вошёл первым, тихонько шипя: — Чёрт, как хорошо, — когда вода ударила по его болящим бёдрам, смывая пот и липкость в слив. Юнги задержался на секунду — просто смотрел. Любуясь каждым следом, который он оставил. Красными пятнами на бёдрах Чимина, слабым дрожанием его колен, которое вызвало в Юнги тёмное и гордое чувство. Всё моё.       — Болит, малыш? — хрипло спросил Юнги, входя за ним — новый презерватив тёплым и надёжным лежал в его ладони.       — Заткнись, — отрезал Чимин, но его дыхание замерло, когда руки Юнги нашли его талию, скользя по его бокам.       Они стояли так мгновение, шипение воды и их дыхание эхом отражалось от плитки. Юнги прижался губами к изгибу его шеи, его рот был тёплым там, где вода сделала его кожу розовой. — Ты всё ещё такой тёплый.       — Ты же не будешь сейчас милым, правда? — прошептал Чимин, его голос уже дрожал.       — Нет. — Рука Юнги скользнула по его бедру, лаская внутреннюю часть бедра. Другой рукой он поднял презерватив между глаз Чимина, как невысказанное обещание. — Я хочу, чтобы ты снова умолял меня.       Чимин тихо выругался, затаив дыхание, когда пальцы Юнги скользнули ниже. Затем Юнги отодвинулся настолько, чтобы с ловкостью опытного профессионала надеть новый презерватив.       — Я серьёзно, не плачь мне на плечо из-за неожиданных братьев и сестёр, — прошептал Юнги, кусая Чимина за плечо. — Я должен защитить своего красавчика.       — Ты ненормальный, — задыхаясь, прошептал Чимин, закрывая глаза, когда Юнги прижал его к стеклу, раздвинув его бёдра коленями, и жар проник в его кожу.       Затем Юнги поднял его, сильными руками под дрожащими бёдрами, Чимин крепко обхватил его, вода лилась по их спинам. Пар клубился вокруг них, как обещание.       — Твоя спина… — попытался сказать Чимин, голос его дрогнул, но ноги всё равно сжались ещё сильнее, пятки впились в пол.       — Пусть сломается, — прорычал Юнги, голос его был одновременно грубым и благоговейным, когда он вошёл в него, медленно, глубоко, идеально. — Ты этого достоин.       Угол был непристойным, бёдра тёрлись друг о друга, вода разбрызгивалась, мокрый шлепок кожи эхом разносился по душу, как грязная молитва. Вздох Чимина превратился в стон, голова откинулась назад на плитку, когда Юнги снова толкнул, на этот раз глубже.       Лоб Юнги прижался к его лбу, дыхание было горячим, хватка неуступчивой. Одна рука сжала волосы Чимина, дёргая их настолько, чтобы заставить его стонать в его рот.       — Ты такой… чёрт… такой хороший, — выдохнул Чимин, впиваясь ногтями в гладкую спину Юнги. — Скучал по тебе… скучал по этому…       Юнги укусил его за плечо, губы влажные и отчаянные. — Ты мой. Всегда был.       Они двигались так, как будто были созданы для этого — бёдра ударялись, вода брызгала на их плечи и на пол, пар поднимался от каждого задыхающегося стона и полузадушенного смеха. Чимин цеплялся за него, неряшливый, беззастенчивый, каждый вздох заставлял его дрожать.       — Ты меня убьёшь, — задыхаясь, закружившись, безвольно в объятиях Юнги, прошептал он.       — Тогда я умру вместе с тобой, — прорычал Юнги, проникая глубже, медленно и грязно, пока Чимин закатывал глаза.       Они вместе гнались за этим — мокрая кожа, рты, встречающиеся снова и снова, стук зубов, низкие звуки, эхом раздающиеся по плитке, как признания, которые они никогда не отзовут.       Когда это произошло, это было сильно. Чимин зарыдал в шею Юнги, его бёдра дрожали вокруг него. Юнги излился в него с хриплым проклятием, бёдра дрожали, он держал его, как будто он был чем-то святым, что могло исчезнуть, если он отпустит.       Они прижались к стеклянной стене, вода лилась сверху, груди поднимались и опускались. Их лбы соприкасались — мягкие, сырые, сердца бились, как будто они бежали, чтобы спастись, только для того, чтобы оказаться здесь.       — Ты опасен, — прошептал Чимин хриплым голосом, открыв глаза.       Юнги поцеловал его, медленно, сладко, губами стирая его слова. — Я твой.       Он осторожно вышел из него, снял презерватив, завязал его и отбросил в сторону, не отрывая руки от бедра Чимина, как будто всё ещё не доверяя гравитации, которая могла бы унести его прочь.       Затем он взял мыло, намылил его между ладонями тёплыми, нежными кругами по груди и плечам Чимина, проводя пену по его животу, каждое прикосновение было намеренным.       Чимин затрепетал ресницами. — Ты не должен…       — Я хочу, — прошептал Юнги, прижавшись к его виску и целуя воду с его кожи. — Позволь мне.       Он медленно мыл его, каждый сантиметр, каждый след, который он оставил, шепча слова, похожие на заклинания:       — Ты прекрасен.       — Я скучал по этому.       — Ты заслуживаешь нежности.       Чимин сглотнул, его глаза стали стеклянными. — Ты заставишь меня плакать в душе.       — Ничего страшного. — Юнги повернул его, чтобы ополоснуть под струей воды, большими пальцами поглаживая его подбородок. — Я поцелую и твои слёзы.       Когда он закончил, Чимин в свою очередь притянул его к себе, втирая свой дорогой кондиционер в волосы Юнги, нежно почёсывая его, пока Юнги не растаял, закрыв глаза, как кошка на солнце.       — Твои волосы мягче, чем я помню, — подразнил Чимин, поцеловав его в висок.       — Спасибо клубничному шампуню нашего ребёнка, — пробурчал Юнги, прижимаясь к его плечу.       Они ополоснулись.       Они поцеловались.       Они задержались, как будто им больше некуда было идти.       И когда вода стала тёплой, Юнги взял полотенце и сначала обернул им Чимина — высушивая его волосы одной рукой, он пробормотал: — Какая угроза.       Чимин толкнул его в бок, улыбаясь сонно и ярко. — Ты любишь эту угрозу.       Юнги наклонился, прикоснувшись губами к его уху, и прошептал низким, мягким и совершенно окончательным голосом.       — Да, — пробормотал он. — Я действительно чертовски люблю.

•◍✧⁠*⁠。

      Душ оставил их чистыми, но абсолютно не спокойными.       Они выходят из ванной полусухими, хихикая, оставляя за собой след пара, как будто они подожгли всю ванную, а не только друг друга.       Чимин одет в чёрную рубашку, которую Юнги носил вчера под костюмом — сама по себе преступление, скандально свисающая с одного плеча, подол которой едва прикрывает его задницу. У него есть целая гардеробная, из которой можно выбрать, и он выбирает именно это.       Юнги одел то, что ему навязал Чимин, слишком узкую розовую футболку с блестящими буквами (“Baby Angel” — очевидно, жестокая шутка) и голубые спортивные штаны, которые Чимин заставил его надеть: — «Для цвета», как он утверждал, делая шантажные фотографии, пока Юнги рычал на него сквозь влажные волосы, откинутые назад полотенцем.       Теперь Юнги злобно смотрит на изгиб бёдер Чимина, выглядывающих из-под подола, как будто они угрожают национальной безопасности.       — Пять секунд, — бормочет Юнги. — Веди себя прилично пять чёртовых секунд.       Чимин только гудит, хлопая ресницами, когда он босиком идёт на кухню, как будто он не знает, как он выглядит.       Ещё одна липкая записка на холодильнике с неповторимым почерком Джина гласит:       ЕСЛИ ВЫ, ДВА ЖИВОТНЫХ, НЕ БУДЕТЕ ПИТЬ ВОДУ И ЕСТЬ НАСТОЯЩУЮ ЕДУ, Я ВЫЛОЖУ ВАШЕ СЕКС-ВИДЕО В ГРУППОВОЙ ЧАТ.       P.S. ЕШЬТЕ НАСТОЯЩУЮ ЕДУ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ СЪЕСТЬ ДРУГ ДРУГА.       С любовью, дядя Джин.       Подмигивающий смайлик смотрит на них, как средний палец.       Чимин почти задыхается, прикрывая рот рукой. — Хён сумасшедший.       Юнги срывает записку с холодильника и бросает её в раковину. — Я буду игнорировать их до конца своих дней.       Но он не отступает, а прижимает Чимина к столешнице, опираясь ладонями по обе стороны от его бёдер, его глаза перемещаются от улыбки Чимина к подолу этой проклятой рубашки. На кухне пахнет остатками рагу и свежим кофе, но всё, что чувствует Юнги, — это Чимина и неприятности.       — Ты голоден? — шепчет Юнги, голос его настолько низкий, что у Чимина сдавило колени.       — Умираю с голоду. Потому что кто-то не может себя контролировать и полностью меня испортил, — отвечает Чимин, в его голосе слышится чистый грех. Он обнимает Юнги за шею, ресницы трепещут. — Накорми меня, аппа.       Юнги смеётся, прижимая его к своей шее, этот тёплый, злой звук всегда вызывает ужасные ощущения внутри Чимина. — Ты никогда не заткнёшься, да?       — Заставь меня, — бросает вызов Чимин, что является ошибкой. Потому что руки Юнги скользят под рубашку, тёплые ладони на обнажённых бёдрах, большие пальцы скользят по синякам, расцветающим на талии Чимина.       Прежде чем Чимин успевает моргнуть, Юнги поднимает его на стол — легко, как будто он ничего не весит. Рубашка задирается достаточно высоко, чтобы у Юнги пересохло в горле.       Юнги наклоняет голову, губами прослеживая линию шеи Чимина, зубами оставляя следы, которые любой сможет увидеть, если осмелится. Чимин дрожит, пальцы сжимают розовую футболку Юнги, спина выгибается, когда тот кусает его чуть сильнее.       — Юнги… — пищит Чимин, обхватывая его талию ногами и сжимая плечи руками.       — Ты будешь вести себя хорошо? — шепчет Юнги, касаясь губами чувствительной кожи.       Чимин хихикает — задыхаясь, уже разбитый. — Ни за что.       — Скажи, пожалуйста, — мурлычет Юнги, прижимаясь к его коже, голос тёмный и опасный.       — Пошёл ты, — пытается сказать Чимин, но это превращается в вздох, когда рука Юнги скользит под него, большим пальцем касаясь места, где он уже снова возбуждён и жаждет. Ненасытный.       Холодильник гудит. Часы тикают, приближая час хаоса. Мир вращается для них медленнее.       — Юнги… — скулит Чимин, когда Юнги отстраняется, ровно настолько, чтобы дышать.       — Что? — ухмыляется Юнги, голос его грубый. — Надо приготовить тебе завтрак. Не могу же я тебя морить голодом, правда?       Он откидывается назад, открывает холодильник за головой Чимина, как будто тот не стоит полуголый и дрожащий на столе. Он берёт банку клубничного джема. Поднимает её. Ухмыляется ещё шире.       Лицо Чимина краснеет. — Ты бы не стал.       Улыбка Юнги преступна. — О, но, детка, я бы стал.       Визг Чимина эхом разносится по шкафчикам, когда Юнги открывает крышку, окунает в джем два пальца и проводит ими по внутренней стороне его бёдер, холодный джем встречается с тёплой кожей.       — Юнги…!       — Завтрак в постель? — сладко предлагает Юнги, затем опускается на колени на холодную плитку, со сном на губах и греховным взглядом.       — Или… — Его дыхание обжигает место, где блестит джем. — …прямо здесь?       Визг Чимина превращается в полусмех, полудрожащий стон, когда дыхание Юнги касается беспорядка, который он наделал, и полоска клубничного джема блестит сладко на внутренней стороне бедра Чимина.       — Юнги… — шипит Чимин, но его бёдра всё равно наклоняются вперёд, а подол огромной рубашки Юнги едва прикрывает его.       — Не шевелись, — бормочет Юнги, его голос уже грубый.       Чимин пытается — безуспешно — задыхаясь, когда Юнги сначала целует его внутреннюю часть колена, целомудренно, затем выше. Его язык выскальзывает, пробуя сахар, пробуя кожу, заставляя Чимина дрожать там, где он широко раскинулся на столе, как любимый десерт Юнги.       — Кто так делает в одиннадцать утра? — бормочет Чимин, задыхаясь, когда зубы скользят по месту соединения бедра и таза, слишком близко, но не достаточно близко.       — Ты жалуешься? — гудит Юнги, его рот оставляет липкие следы всё выше и выше, где Чимин уже течёт на тёплые пальцы и холодный мрамор.       — Я ненавижу тебя… — Чимин задыхается, когда Юнги наконец прижимается к нему, языком слизывая сахар с его кожи и опускаясь ниже, глубже, беспорядочно и идеально.       — Ты любишь меня, — поправляет Юнги, слизывая ещеё одну каплю джема. — Ты любишь это.       Руки Чимина хватаются за край столешницы, костяшки пальцев белеют, когда Юнги поднимает его колено, закидывая его себе на плечо, чтобы раскрыть его шире. Холодный холодильник за его спиной не помогает, не тогда, когда тёплые губы Юнги продолжают опускаться ниже, язык давит сладким, липким тёплом чуть ниже того места, где Чимин хочет его больше всего.       — Юнги… — Чимин пытается отругать его, но его голос срывается на беспомощный звук, когда язык Юнги приближается, пробуя на вкус и его, и джем одновременно.       Смех Юнги превращается в рычание, и затем он зарывается лицом между бёдер Чимина — язык лижет его, как будто он жаждет каждой капли сладости, а широкая ладонь прижимается к животу Чимина, чтобы удержать его, когда он пытается вывернуться.       Это неприлично, эти влажные звуки, мягкое чавканье, когда Юнги отстраняется, чтобы просто слизать каплю с пальца.       — Юнги — Юнги, пожалуйста… — бормочет Чимин, когда горячий рот Юнги открывается прямо там, язык дразнит вокруг них, грязно и чертовски тщательно.       — Ты собираешься кончить на меня? — шепчет Юнги, прижавшись к нему, губы влажные от слюны и сахара, голос приглушённый, когда его нос касается нежной кожи. — Собираешься испачкать свой стол?       Единственным ответом Чимина является прерывистый стон — руки отчаянно впиваются в волосы Юнги, бёдра дрожат там, где Юнги держит его широко раздвинутыми, язык проникает всё глубже, пальцы сгибаются в нужном месте.       — Чёрт, чёрт возьми, так сладко, — стонет Юнги, бёдрами толкаясь в край шкафа, как будто он не может с собой поделать. — Мой сладкий мальчик. Все мой.       Ноги Чимина дрожат, всё его тело выгибается, гоняясь за каждым движением языка Юнги, глаза зажмурены, когда всё переворачивается с ног на голову, разрушенное ртом, клубничным джемом и Юнги на коленях, как голодный человек.       Когда он кончает, это разрушает его — его стон приглушается, когда он кусает собственное запястье, дверца холодильника дребезжит за его спиной от того, как сильно он дрожит.       Юнги не останавливается, пока не вылижет его дочиста, каждую каплю сахара, смазки и соли. Он отстраняется только тогда, когда Чимин пытается оттолкнуть его, слишком чувствительный, всё его тело дрожит, как лист.       Затем Юнги целует его бедро, его таз, где рубашка задралась, а затем тянет его вперёд за бёдра, пока Чимин не оказывается прямо на краю, ноги всё ещё дрожащие вокруг него.       — Мой сладкий мальчик, — хрипит Юнги, вытирая рот тыльной стороной запястья, глаза стеклянные и такие, такие далекие. — Лучший чёртов завтрак, который я когда-либо ел.       Чимин падает вперёд, обнимая его за шею, смеясь в влажные волосы, которые всё ещё слабо пахнут его дорогим кондиционером. — Ты сумасшедший. Ты меня убьёшь.       Юнги улыбается, прижимаясь к его рёбрам, языком слизывая ещё одну маленькую каплю джема. — Лучше ты, чем кто-либо другой, детка.       Чимин едва слышно хихикает, хрипло, весело и счастливо. — Хён нас убьёт за это варенье.       Юнги улыбается, его глаза мягкие. — Это того стоит.       Снаружи, вероятно, щебечут птицы, а солнце светит, как ни в чём не бывало. А внутри — Чимин, липкий и дрожащий, лежит на кухонном столе, а у Юнги на подбородке сахар, а в глазах грех.       Но это не имеет значения. Хихиканье Чимина говорит обо всём — яркое и задыхающееся у губ Юнги, когда тот целует его медленно и глубоко, как будто у него есть всё время в мире, чтобы закончить свой обед.

•◍✧⁠*⁠。

      Юнги сейчас сиял.       Ошеломлённый после оргазма, с растрёпанными волосами, в пастельной одежде, прилипшей к тёплой коже, он смотрел на Пак Чимина, сидящего на кухонном столе в одних боксёрках и чёрной рубашке, выглядящего так, будто он владелец этого места. И, возможно, его тоже.       Чимин держал кусочек клубники между губами, а другой зажал между пальцами, ухмыляясь, как грешник. Липко-сладко. Всё ещё покрасневший от того, что произошло ранее. Он не стал надевать брюки, но пришлось надеть боксёры, чтобы не произошёл пятый раунд.       — Эй, — прохрипел Юнги, голос которого всё ещё был испорчен от всего, что они сделали. — Это была моя клубника.       Чимин даже не притворялся виноватым. Он сунул другую клубнику в рот, медленно закрывая губы, как будто устраивал представление — что он и делал. Он самодовольно жевал, не отрывая глаз от рта Юнги.       — Поправка, — сказал Чимин, слизывая сок с большого пальца. — Это был мой фрукт для компенсации после оргазма. Теперь твоя работа — закуски.       Юнги прищурился. — Ты собираешься украсть всю мою еду.       Чимин наклонился над столом, покачивая ногами, его ухмылка была острее любого ножа в ящике. — Я уже украл твою рубашку. И твоё сердце. Еда будет следующей.       Юнги не ответил. Просто шагнул вперёд, вставая между коленями Чимина — руки скользнули под мягкий хлопок, чтобы обхватить его талию, большие пальцы вдавливались в тёплую кожу. Он притянул его к себе, пока их груди не соприкоснулись, дыхание смешалось со сладким запахом остатков джема и сна.       — Ты что-то забыл, — прошептал Юнги, губами касаясь уха Чимина.       Чимин затрепетал ресницами, приоткрыв губы. — Что…       Юнги сначала нежно поцеловал его в плечо, отвлекая его внимание. Затем опустился ниже, покусал изгиб шеи, зубами скользя по мягкой коже, где пульсировала кровь.       Чимин пискнул и отмахнулся от руки Юнги, его лицо покраснело. — Ты просто кошмар!       Юнги только хмыкнул, его рот всё ещё был тёплым на его шее. — Тебе это нравится.       — Может быть.       — Ты точно любишь.

•

      Завтрак был минимальным, потому что Юнги не хватило терпения на что-то изысканное, поэтому он просто намазал тост маслом, пока Чимин всё ещё сидел, как гремлин, на столешнице, болтая ногами и крадя из миски чернику, жалуясь, что после четырёх кругов он заслуживает больше сахара.       — Ты испортишь эстетику, — пробормотал Юнги, намазывая свежий джем — из новой банки, потому что банка с грешным джемом была пуста — на идеально золотистый тост.       Чимин засунул в рот сразу три ягоды. — Они умирают с целью.       Юнги указал на него ножом для масла. — Ты хаос в этой кухне.       — Я хаос. — Чимин гордо улыбнулся, с соком на губах. — Спроси Бёль.       При упоминании их сына шум на кухне стих. В квартире стало слишком тихо без маленьких ножек, бегающих вокруг, без маленького голоса, рассказывающего об их жизни, как чрезмерно восторженный телеведущий. Юнги не раз ловил себя на том, что смотрит в коридор, почти ожидая увидеть маленькие глазки, заглядывающие в дверь.       Чимин улыбнулся. — Ему бы это понравилось. Ты готовишь завтрак. Я краду ингредиенты. Он бы валялся на полу и комментировал всё, как ведущий кулинарного шоу.       Юнги слегка улыбнулся, переворачивая ещё один блин. — В следующий раз мы соберём полный состав из трёх поваров.       — Он настоящий шеф-повар. Ты это знаешь.       — Он кусает масло.       — Он говорит, что это формирует характер.

•

      Когда тосты были сложены в стопку, политы сиропом, а клубника разложена веером, как лепестки, они не стали утруждаться с обеденным столом, а просто остались сидеть, обнявшись, на кухонном столе. Юнги присел рядом с ним и кормил его прямо с тарелки.       Чимин слизывал джем с пальцев, улыбаясь сквозь полуразжёванный тост. — Ты на меня странно смотришь.       Юнги опустил подбородок на ладонь, а локоть опирался на стол. Его глаза были такими мягкими, что у Чимина сжалось сердце. — Просто удивляюсь, как мне так повезло.       Чимин моргнул. — Ты сказал это вслух.       У Юнги дёрнулись уголки рта. — Я знаю.       — Ты никогда не говоришь таких вещей вслух.       — Я развиваюсь.       Чимин подозрительно прищурился. — Ты умираешь?       Юнги закатил глаза, а затем, вместо ответа, наклонился и своими зубами вытащил кусочек тоста прямо из рта Чимина. Чимин позволил ему это сделать, а затем схватил его за подбородок и медленно поцеловал, слизывая сироп с его губ, самодовольный и липко-сладкий.       — Теперь всё имеет твой вкус, — прошептал Чимин, лениво проводя большим пальцем по костяшкам пальцев Юнги под прилавком.       Юнги сглотнул, не отрывая глаз от его лица. — Хорошо.       — После этого ты будешь невыносим, — подразнил Чимин, улыбаясь ему в губы.       — Ещё бы. — Юнги снова поцеловал его, на этот раз медленнее, украв последний кусочек сладости.

•◍✧⁠*⁠。

      Они не сразу вернулись в спальню.       Они пытались. Правда, пытались.       Но где-то между уборкой десертного беспорядка и смехом Чимина, переходящим в поцелуй, Юнги снова притянул его к себе — мягко, отчаянно. Такой, когда ни один из них не двигался в течение долгого времени. Когда обнажённое бедро Чимина оставалось на его коленях, а руки лениво обвивались вокруг шеи Юнги, как сонная кошка. Их дыхание всё ещё не было ровным.       В конце концов, им удалось сдвинуться с места.       Они вернулись к кровати, которую почти не покидали весь день.       Юнги первым упал на матрас, притягивая Чимина к себе, как будто гравитация выбрала своего фаворита. Чимин тихонько вздохнул уфф, когда их груди соприкоснулись, а затем вздохнул, прижавшись к ключице Юнги, щекой прямо над его сердцем, как будто хотел запомнить его биение.       Некоторое время не было слов. Только руки. Медленное дыхание. Периодическое бормотание после сексуального экстаза.       Пальцы Чимина прослеживали линии рёбер Юнги, легко и осторожно — как будто слишком сильное прикосновение могло разрушить чары.       — Я слышу твоё сердце, — пробормотал Чимин.       Юнги наклонил его подбородок вниз, глядя на него. — Что оно говорит?       Чимин улыбнулся, прижавшись к его коже. — Оно громкое.       — Громкое значит, что оно работает.       — Громкое значит, что оно кричит моё имя.       Юнги фыркнул, мягко прижавшись к его волосам. — Боже, ты раздражаешь.       — Тебе это нравится, — отпарировал Чимин, лениво целуя его ключицу.       Юнги не ответил сразу. Просто провёл ладонью по обнажённой спине Чимина, остановившись между его лопатками, как будто не мог вынести мысли о том, чтобы отпустить его.       — Да, — наконец прошептал он. — Мне нравится.       Они лежали так, переплетённые и ещё слегка влажные, с одеялом, натянутым до середины спины Чимина, и одним из бёдер Юнги, зажатым между его бёдрами. Тело Чимина было безвольным на нём, но не казалось тяжёлым. Оно казалось идеальным.       Тёплым. Реальным.       — Шесть лет, — пробормотал Юнги, проводя рукой по волосам Чимина, откидывая их назад от лба. — Мы могли бы иметь это всё это время.       Чимин тихо и устало вздохнул — не совсем с сожалением, не совсем с согласием.       — Теперь у нас это есть, — прошептал он.       Юнги посмотрел на него. Ресницы Чимина трепетали, губы были опухшими от поцелуев, щёки слегка покраснели от жара их раннего хаоса. Изгиб его бёдра идеально ложился в ладонь Юнги, как будто он всегда был там.       Как будто он всегда был там.       Чимин наклонил голову так, чтобы его нос коснулся подбородка Юнги.       Затем, ещё тише, чем раньше, он прошептал: — Не отпускай меня пока.       Юнги сдавило горло. — Я и не собирался.       — Хорошо, — вздохнул Чимин, уже погружаясь в сон. — Если отпустишь, я тебя прокляну.       Юнги тихонько рассмеялся, его грудь поднималась и опускалась под весом Чимина.       — Прокляни меня позже, — прошептал он. — А сейчас спи.       Чимин не ответил. Он просто ещё сильнее прижался к нему, обнял его ещё крепче, одной ногой толкая одеяло, как ворчливый котёнок, пока Юнги не накрыл их обоих как следует.       И тогда он уснул, как уставший ребёнок.       Рот слегка приоткрыт. Дыхание медленное. Голова уткнулась в шею Юнги, как будто она была создана для этого места. Одна рука всё ещё сжимала грудь Юнги, над сердцем, которое, по его словам, кричало его имя.       Юнги на мгновение уставился в потолок.       Не думая. Просто чувствуя.       Такое чувство, от которого грудь болит в хорошем смысле. Такое, которое давит на глаза и грозит выплеснуться наружу, даже если ты не знаешь почему.       Он снова посмотрел вниз.       На Пак Чимина — в его объятиях, разбитого и сияющего, совершенно не осознающего, как он снова разрушает Юнги, просто находясь рядом.       Моя детка. Моя милая, идеальная детка.       Я был слишком жесток с тобой?       Юнги провёл костяшками пальцев по щеке Чимина, достаточно осторожно, чтобы не разбудить его. Но Чимин всё равно зашевелился, сморщив нос и приоткрыв губы в небольшом, измученном стоне, от которого что-то в груди Юнги сжалось почти болезненно.       — Мм… Юнги… — прошептал Чимин, голос его был невнятным от сна. Он прижался ближе, уткнувшись лицом в шею Юнги, и его тёплое дыхание обвевало ключицы.       — Я здесь, беда, — прошептал Юнги, коснувшись губами макушки головы. — Никуда не уйду.       — Мм… хорошо. — Губы Чимина сонно изогнулись на его шее. — Я… прокляну тебя в своих снах, если ты сдвинешься с места…       Юнги тихонько рассмеялся, уткнувшись носом в волосы Чимина. — Проклятия во сне, да? Опасно.       Чимин снова загудел, так тихо и довольствуясь. — Заслужил. Злодей… заставил меня кончить так много… я испорчен…       Юнги рассмеялся, прижавшись губами к линии волос Чимина.       Чимин тихо и довольствуясь загудел. Его рука неуклюже скользнула по груди Юнги, пока не нашла снова ровный ритм, пальцы властно сжались.       — Мой, — пробормотал он, едва слышно. — Юнги мой.       Юнги ухмыльнулся, закрыв глаза.       — Твой, — прошептал он в ответ. — Всегда твой.       Он скорее почувствовал улыбку, чем увидел её: губы Чимина лениво изогнулись на его шее, и он снова тихо вздохнул от удовольствия.       Затем, прямо перед тем, как сон окончательно окутал его, Чимин проговорил, наполовину хихикая, наполовину вздыхая:       — В следующий раз… пять раундов.       Низкий смешок Юнги прогремел у уха Чимина. — Жадный малыш. Сначала поспи.       Чимин ответил лишь тихим, довольным хныканьем — погрузившись глубже, мягче, безвольно и тепло, туда, где ему и положено быть.       И Юнги позволил себе заснуть с улыбкой, укутанный единственной вещью, которая когда-либо действительно казалась ему домом.

•◍✧⁠*⁠。

      В спальне царила тишина.       Позднее послеполуденное солнце пробивалось сквозь занавески.       Юнги проснулся первым, уткнувшись лицом в волосы Чимина, как будто собирался там жить. Чимин немного слюнявил ему на грудь.       Спокойствие. Домашнее счастье. Сладкое безмятежное…       ЗВОНОК.       Оба мужчины вздрогнули так сильно, что ударились головами.       — Ай!       Юнги наощупь схватил телефон Чимина на тумбочке и прищурился, глядя на экран своими опухшими от сна глазами.       ТЭХЁН🐯:       Мы будем дома через двадцать минут. Бёль говорит, что скучает по своему аппе и папе и требует клубничного молока. Готовьтесь 😇💕💕💕💥👶       Юнги прочитал это дважды. Моргнул.       Затем прошептал: — …чёрт.       Чимин так быстро вскочил, что одеяло упало на пол. Его причёсанные волосы торчали в разные стороны. — Они ЧТО?       — Они везут его обратно. Сейчас. Прямо… сейчас-сейчас.       — О МОЙ БОГ… — Чимин выскочил из постели, как кошка из ада. — Юнги, мы совершили в этой комнате как минимум пять преступлений!       Юнги провёл ладонью по лицу. — Ты такой драматичный…       — НА ОКНЕ ОТПЕЧАТОК РУКИ, ЮНГИ.       Они повернулись. Он был там. Подозрительно высоко. Немного размазанный. Обвинительный.       — …Может быть, твой, — слабо сказал Юнги.       — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ.       Юнги потёр лицо. — Успокойся…       — НА КРОВАТИ ЛЮБРИКАНТ.       — Ладно, паника оправдана…       Чимин бросился за брюками. Юнги вышел, бормоча что-то про благовония и Febreze.       Десять минут спустя:       Простыни были в стиральной машине.       Подушки были перевернуты на менее подозрительную сторону.       Юнги вытирал кухонную столешницу, как будто она ему должна была деньги. Банка с вареньем с места преступления исчезла.       Чимин стоял на четвереньках и оттирал липкие пятна, бормоча: — Вот почему люди ждут до свадьбы. Надо было стать монахом.       ЗВОНОК.       Чимин схватил Юнги за воротник. — Не говори ничего странного.       — Я не говорю странных вещей.       — Ты стонал, когда я кормил тебя тостом и сосал мои пальцы…       — ЭТО БЫЛО…       Дверь распахнулась.       — МЫ ДООООООМА! — объявил Тэхён, входя в дом, как хозяин.       — Аппа! Папа! — первым вбежал Бёль в солнцезащитных очках, с венком из цветов на голове и двенадцатью наклейками на щеках, с плюшевой игрушкой под мышкой. — ГДЕ ВЫ БЫЛИ, Я ТАК ПО ВАМ СКУЧАЛ…       Он замер. Понюхал воздух. Прищурился, как подозрительный щенок.       — …Почему здесь пахнет… мылом… свечой… джемом… и… — Он замолчал. — …как когда дядя Джин убирает на кухне после того, как дядя Тэ что-то поджигает.       Душа Юнги покинула его тело во второй раз за день.       Улыбка Чимина была болезненно широкой. — Твой папа сделал тосты с джемом, малыш. Много тостов.       Чонгук засунул голову, улыбаясь. — Тосты, да? Просто тосты? Пахнет… чем-то больше, чем тостами.       Тэхён тихонько свистнул, медленно поворачиваясь кругом. — Здесь так свежо. Вау. Ароматические свечи и новый освежитель воздуха? Большая весенняя уборка, чим?       — Безупречно, — добавил Джин, вглядываясь в коридор, как будто собирался провести криминалистическую экспертизу. — Вся бельевая работает. Столешницы вытерты. Интересно.       Чонгук наклонился и драматично понюхал. — Пахнет, как будто вы потратили много энергии. Вам нужно больше белка? Мы можем купить дополнительные яйца. Или, может быть… больше клубничного джема? Я видел банку в мусорке, хён.       Чимин выглядел так, будто вот-вот вспыхнет. — Кук…!       Бёль невинно моргнул. — Папа, почему у тебя лицо такое красное? Ты бегал?       — Нет, малыш, папа просто согрелся, потому что ты дома…       Джин обменялся взглядами с Тэ и Куком. Все они улыбнулись так дьявольски, что миссия была выполнена.       Затем Бёль бросился вперёд, чтобы прыгнуть на своих двух любимых людей, но Джин мягко поймал его за плечи. — Полегче, звёздочка. Аппа и Папа… устали.       Бёль наклонил голову, подозрительно. — Почему устали? Что они делали?       Тэ поднял брови. — Они… репетировали сцену, верно, хён?       Джин торжественно кивнул. — Очень важную сцену.       Бёль широко раскрыл глаза. — Какую?       Чонгук драматично сжал руки. — Ночь, когда Родилась Звезда.       Глаз Юнги дёрнулся. — Клянусь Богом, Чон…       Бёль прищурился, глядя на Чимина. — Папа, что это за драма? Я её не знаю…       Чимин прочистил горло. — Это новая, малыш. Специальный проект.       Бёль надул губы. — Я скучал по тебе.       Этого было достаточно, чтобы растопить их обоих. Чимин наклонился — осторожно, с шипением, когда его бедная спина протестовала, — но он широко раскрыл объятия для своей маленькой звезды. — Мы скучали по тебе ещё больше, малыш. Иди сюда.       Бёль бросился в их объятия, уткнувшись лицом в грудь Чимина. — Я так по тебе скучал.       Юнги прижался подбородком к голове Бёля, бросая убийственный взгляд на Тэхёна, когда тот наклонился слишком близко.       Но Тэхён только наклонился и прошептал: — Итак, Юнги-хён… та подарочная корзина, которую мы оставили на столе… Она… сработала?       Взгляд Юнги потемнел. — Ещё одно слово…       Тэхён слегка цыкнул языком. — Достаточно простого спасибо.       Бёль оживился, невинно моргнув. — Спасибо за что?       Тэхён погладил его маленькую голову, совершенно серьёзно. — За то, что… дал твоему папе и аппе время на репетиции, чтобы они могли выиграть больше наград.       Бёль просиял. — Они и так уже лучшие! Папа плакал? Он всегда плачет в сериалах.       Юнги открыл рот. Закрыл его. Чимин пискнул: — Никаких слёз, малыш. Просто… много… э-э, реплик. Которые нужно запомнить.       Чонгук наклонил голову, сдерживая улыбку. — Ты запомнил все свои реплики, хён? Или хочешь порепетировать ещё сегодня вечером? Мы можем… снова посидеть с ребёнок.       Джин добавил с невозмутимым выражением лица: — Хочешь, чтобы мы пополнили запас… реквизита? Некоторые вещи выглядят довольно изношенными…       Чимин прикрыл ладонью уши Бёль. — Нет, всё в порядке. Спасибо. Бёль, что ты хочешь пить?       — Клубничное молоко! — визгнул Бёль, не обращая внимания на хаос вокруг.       Юнги быстро поцеловал его в висок, игнорируя хохот дядей. — Сейчас принесу, малыш. Очень холодный.       Джин погрозил ему пальцем, когда тот проходил мимо. — Не забудь потом как следует поблагодарить. Может, в следующий раз мы оставим корзину побольше.       Чонгук хихикнул. — Или инструкцию. Вам двоим явно нужна помощь…       Тэхён щёлкнул языком. — Следующий раз возьми семейную упаковку. Будь благодарен, хён!       Глаз Юнги дёрнулся так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит.       Бёль, ничего не подозревая, напевал: — Клубничное молоко, клубничное молоко...       Чимин уткнулся лицом в плечо Юнги, его голос был приглушённым, но злым. — Я скажу Бёлю, кто потерял его плюшевую игрушку, если вы не прекратите, — прошипел он дядям.       Тэхён ахнул. — Ты же не…       — Попробуй.       Чонгук так сильно рассмеялся, что чуть не поскользнулся на наклейках Бёля. Джин просто поднял руки. — Ладно, ладно. Мы помолчим. Пока.       Бёль поднял глаза и моргнул большими глазками. — Почему Папа снова красный?       Юнги потрепал его по волосам и безразлично ответил: — Потому что у папы аллергия на дядюшек.       Бёль серьёзно кивнул, как будто это было совершенно логично.       И вот так — на липком полу, с подозрительными улыбками, едва скрывая грязные секреты — они все разразились смехом, с клубничным молоком и всем остальным, именно там, где им и положено быть.

•◍✧⁠*⁠。

      Позже той ночью Бёль лежал в своей постели, уютно устроившись между горой плюшевых игрушек, тихонько похрапывая, а в гостиной горел приглушённый свет.       Юнги тащил по кухонному столу недопитую кружку кофе. Он был готов упасть в неё лицом вперёд.       За его спиной вошёл Чимин, всё ещё носящий рубашку Юнги как трофей.       Он обнял Юнги за талию и сонно пробормотал ему в спину: — Знаешь… если они снова предложат посидеть с ребёнком…       Юнги стонет. — Нет.       Чимин напевает, касаясь губами его шеи. — Да ладно. Мне понравилась корзина с подарками.       Юнги повернулся, чтобы посмотреть на него. — Ты ненасытен.       Сонная улыбка Чимина была воплощением греха. — Тебе это нравится.       Затем — мягко, зло — он отстранился настолько, чтобы шепнуть: — В следующий раз нам понадобится больше клубничного джема.       Юнги задыхается. — Пак Чимин…       Из коридора раздаётся тонкий голосок: — Папа? Аппа? Куда вы ушли?       Оба мужчины замирают — как олени в свете фар — прежде чем Чимин бросается в их комнату, как будто он никогда в жизни не делал ничего грязного.       Юнги смотрел ему вслед, тихо ругаясь и безуспешно борясь с улыбкой.       Тихо пробормотал: — Определённо понадобится семейная упаковка.