Переплетение

      — Ты вновь привела меня сюда, — когда голос окончательно сливается с бушующей силой, Апата становится рядом: как человек, как материальное существо, лишь с едва видным эффектом туманности.       Осколок раздражительности впился в грудь, я шиплю, делая шаг в сторону и не смотрю в сторону пятого архива — мне не хочется стоять рядом, слушать её голос: неприятное, холодящее нутро предчувствие посылает по коже мурашки, что бегут по спине неприятным щекотливым чувством. Апата хихикает, вновь задирает подбородок, закатывая глаза: для неё это всё забава, не имеющая никаких-либо принципов.       Садист и палач, что убила не мало душ, почему именно Апата стала пятым архивом, если это от неё надо защищать фолиант?       — Это ведь ты воздействовала на меня?! Ты заставила меня воспользоваться колдовством Клауса, это были твои воспоминания! — обида льётся из губ. Я сжимаю кулаки, сильнее натягивая ткань пиджака.       — Ты так долго думала, — смеётся, — лишь труды Нурэ-онна позволяют мне стоять рядом с тобой, и лишь она была способна обуздать само пространство. Этот край острова, где мы сейчас стоим — могила Тамаёри — абсолютного элементаля, рождённого из пены морского бога.       — Тамаёри… — задерживаю дыхание, качнув головой, — Ёри. — Апата кивает, уже, наверное, осведомлённая об новом потоке воспоминаний, — так вот почему её внешность была такой нетипичной для жителей материка… — бурчу себе под нос, а Апата продолжает:       — Тамаёри была одной из нэги… — я вопросительно посмотрела на неё, пятый архив усмехается, — жрица, которая упокоевала неспокойные души, но время никого не щадит, даже долгожителей.       — Как ты умерла? — нагло перебиваю, подняв на неё взгляд. — Ты ведь кицуне — долгожитель, возрастом тебя тоже не взять. — мёртвая тишина заливается звонким смехом.       — Долго соображаешь, — приглушённым тоном парирует Апата, — тёмное колдовство имеет цену, особенно, когда ему не отобрать годы твоей жизни. Когда мир перевернулся, настал мой последний рассвет, на восходе Тамаёри одержала победу над обезумевшей лисой — так элементаль штормов остался один, став шестым архивом, но кто бы мог подумать, что она найдёт пристанище на этом острове!       Меня окутывает чувство тайны. Апата не говорит о своём прошлом, пока силком не выловишь, но в момент она сама противоречит своим словам: она не может говорить о других последователях, но сейчас так смело раскрывает других предшественников. Архив имеет свои правила и устои, даже те, о которых мне только предстоит узнать, но она…       — Но цена есть не только у силы, но и у времени: Тамаёри страдала от неупокоенных душ, несчастная до самой смерти слушала мольбы о помощи от тех, кому не могла помочь. Покойники липли к ней, как на смольный ствол. А как известно, большая сила — колоссальные последствия: архив не позволил ей упокоится и лёг проклятием на душу, то что ты видишь перед собой — выброс эмоций и силы, а так как она не отошла в мир ушедших, то он продолжает буйствовать также, как и боль Тамаёри внутри. — Апата делает шаг вперёд, больно беря меня за плечо, словно цепляется когтями, — ты должна остановить её мучения, во что бы это не стало. Твоё же доброе сердце не оставит шестой архив после тысячи лет мучений? — лилейно протягивает.       — Но я была там! Это слишком опасно! — опасливо отхожу назад, пугаясь мысли, что мне придётся вернутся.       — Неправильно, — она крепче сжимает плечо, — я шла к этому несколько сотен лет, и не позволю отступить, — Апата склоняется над ухом, — иначе я уничтожу не только тебя, но и всю шайку, в которую ты влилась, — морозящий душу холод. Замираю, чувствуя, как немеют колени.       — Не пытайся запугать меня, — с лживой уверенностью вторю её шепоту, — ты всего лишь дух, привязанный к архиву.       Смех воистину лисий издаётся из пятого архива, и её глаза уверенные, нетерпящие отказов, прищуренные и едва сверкнувшие тускло-красным светом. Ощущаю себя добычей, в которую вот-вот вгрызутся в глотку или сломают позвоночник. Почему-то внутри рта отчётливо чувствую привкус крови, стоит Апате ещё сильнее сжать плечо, заставляя меня вскрикнуть.       — Но я могу уничтожить их твоими руками, — дыхание у самого лица. Меня вновь пробивает морозящий душу страх. — Ты осознанно шла в ловушку, младой архив. Я помогу тебе успокоить Тамаёри, но ты нынешний архив возьмёшь над ней власть, только так от моей помощи откупишься. Не забывай: ты властвуешь моим архивом.       Я дёргаюсь, но её рука стальной хваткой удерживает меня на месте. Её тон бескомпромиссный, вселяющий уверенность в том, что она выполнит задуманное, и мне совсем не хочется проверять это. На чашу весов упало не только ответственность за безопасность мира от планов Чена, необузданный и неопознанный полностью архив, но и душа полубогини, что может уничтожить не только меня, но и дорогих друзей.       — Ого, какая огромная махина, — сзади появляется взбудораженный Джей, что взмахивает руками. За ним следуют остальные ниндзя, Сенсей. Апата растворяется, словно её никогда не существовало.       — Во имя первого мастера, — выдыхает Сенсей, — в нём титаническая сила негатива, что его поддерживает?       — Отлично, помимо пропавшего Чена и Скайлор, у нас прибавляется ещё огромная дрянь, что сносит всех нас одним видом! — голос Кая походит на приглушённый рык. Он нервно проводит рукой по волосам с яростью рассматривая шторм.       Я аккуратно подхожу к нему и неуверенно касаюсь предплечья, нутром ощущая не только гнев, но и злобу от бессилия. Красный ниндзя нервно ведёт плечом в сторону и отворачивается, поворачивая голову в сторону.       — Кай, мы найдёт Скайлор, но это… — указываю на бушующий ветер, — это место смерти одного из морских долгожителей Тамаёри, которая не может отойти в иной мир.       — Архив? — спрашивает Сенсей, приподнимая бровь. Киваю, — это плохо, если энергия формировалась столько лет, душа уже сгнила и нам, навряд ли удастся, привести её к свету.       — И мы не знаем, как её уничтожить, — вклинивается Ллойд, — её не видно, но вот ощущается очень даже больно, — он потирает побелевший порез.       — Тамаёри лишь единожды упоминается в писаниях одного из безымянных монахов. По легенде даже при жизни она обладала связью с водой, способной одним взглядом поднять самые разрушительные волны, но при этом в её водах покой находили сотни тысяч мёртвых во времена первой войны с Оверлордом. Когда покачнулось равновесие мироздания, Тамаёри стала мостом между миром ушедших и покойниками, которых поглотили тьма и ужас.       Я не раз слышала, как оба Сенсея не раз упоминали первую войну с Оверлордом при этом всегда отмечали, что она была первая. Мне приходилось читать множество свитков, трудов историков, но про первую войну ничтожно мало записей, так откуда Сенсеи знают такие детали? Не замечаю, как поглаживаю ткань белой ленты от наплыва любопытства.       — Тогда почему бы нам не оставить всё как есть, вроде эта штука не цепляет основную часть острова, — предполагает Коул, заводя руки за голову, но Сенсей отрицательно качает головой.       — Энергия плотная, осязаемая и имеет чёткую границу, при этом стабильная, а это значит, что накопленную внутри энергию удерживают. Никто не даст вам гарантии, что плотину не прорвёт и половину острова не обуздает хаос, который уничтожит всё живое.       — Но у нас другая проблема — Чен, — аккуратно напоминает Зейн.       Ловлю себя на мысли, что очень непривычно видеть старого друга в строю, но от этого тёплое, как весеннее солнце, счастье греет внутренности, создавая чувство полноценности. Лёгкая улыбка ползёт по лицу, и проблема ненадолго отходит на задний план.       — Да, Чен… — проговаривает Сенсей, устало потирая глазницы, — вернёмся на базу и решим, что делать дальше…       Я задумываюсь, вихрь Тамаёри манит, но слова Сенсея и усталость после схватки берут вверх, заставив меня нехотя согласится. Кивнув, я разворачиваюсь, оставив Ллойда и ниндзя у края, их силуэты таят в морском тумане, пока я отдаляюсь в сторону леса. Ветер хлещет по лицу, едва царапая кожу, издаются неприятные склизкие звуки от утонувших в грязи ступнях.

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

      Светлые ресницы дёргаются, когда миловидная шатенка открывает покрасневшие глаза. Она с недоумением рассматривает маленькую коморку, что едва достигает размера с кладовую. Я продолжаю размеренно смачивать ткань в холодной воде, но умиротворённая улыбка так и рвёт расплыться на лице.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю сходу, заметив широко раскрытые глаза.       Она до сих пор бледна, как ядовитый гриб, дыхание хриплое, а мелкая дрожь пробирает огрубевшие от работы руки. Но она жива — это главное и это неимоверно успокаивает. Подношу к её лбу мокрую тряпку, стирая проступившие капли пота. Девушка напрягается, смотрит, не повернув даже ко мне голову. Её ладонь дёргается сильнее, когда я перехожу от лица к липкой шее.       — Почему твоё лицо кажется знакомым? — хрипит незнакомка, закрывая глаза, — я думала… знала, что умру…       — Как видишь, я оказалась настойчивее смерти, — хихикаю, мягко взглянув на девушку, — Меня зовут Адель, и я одна из конкурсанток хозяина этого дворца.       — Мастер стихий? — боязливо шепчет, шире раскрывая глаза. И это реакция вызывает неконтролируемый смешок.       — Совсем нет, просто травник, — успокаиваю, — я попала сюда случайно.       Дверь шумно раскрывается и с громким хлопком врывается взъерошенная Йоко с тяжёлым, неровным дыханием. Она несколько раз моргает и пару капель стекают по её щекам. Йоко с радостным вскриком подбегает к кровати, берёт больную за руку и смеётся:       — Жизе-ель, — лепечет девушка, позволив мне узнать имя больной, — жива, ты жива! Как чувствуешь?! Больно?! Голова болит?! А…       — Йоко-Йоко-Йоко, — тараторит Жизель, выставляя перед собой руки, — угомонись, чудная, — хрипло смеётся и закашливается. Йоко испуганно отскакивает, но недалеко и потом сразу возвращается к кровати, испуганно смотря на меня.       — Она в порядке… — тихо проговариваю Йоко и поворачиваюсь к двери с лёгкой улыбкой. Аккуратно тяну за ручку и выхожу из коморки, кинув в последний раз взгляд на дорогое резное дерево.       Главное ведь я смогла? Спасла кабуки и сохранила надежду в маленькой Йоко на счастливое будущее, но на душе спокойнее не становится: каждую секунду, минуту, что я прихожу в сознании, меня не покидает мысль о шторме на краю острова. Странное чувство боли и безнадёжности укрылось в ветрах и воздухе, заполонило собой берега и воду. И эта зацикленность на странной аномалии не уходит, только плющом разрастается в голове. Вместе с этим всё более ужасающим становится поведение пятого архива, пассивность Азуры и моя реакция на книгу Клауса.       Поднимаю голову, стараясь оторваться от навязчивых мыслей, что цепями охватывают голову. Из стороны в сторону качаю головой и провожу ладонью по виску, второй рукой поглаживаю ткань сумки, где лежит наследие Нуррэ-онна. Выхожу к выходу, откуда раздаётся весёлый гогот мастеров и всплеск воды. Опираюсь на стену, наблюдая, как взбудораженная толпа топит паром, на котором мы когда-то приплыли. Отвожу взгляд и провожу невидимую линию по каждому узору змеи, по каждой трещине на земле, по бегающим солнечным следам, что стрекочут на красных стенах.       — Адель, — меня отзывает Сенсей Гармадон.       Дёрнувшись, поднимаю голову на мастера. Он держит руки за спиной, идёт медленно, но уверенно. Внутри поднимается волна тревоги, когда Сенсей подходит ко мне, одаривая строгим, в некотором смысле, удушающим взглядом, которому не нужны слова, чтобы описать состояние мастера: он взволнован не меньше, стоит так прямо и каждая мышца на тренированном теле напряжена, как закрученная до упора пружина. Не задумываюсь и делаю шаг назад, нервно пересчитывая кирпичи на каменной парадной дороге.       — Вы напряжены, Сенсей, — эти слова больше походят на писк маленькой полевки, чем на уверенно произнесённый факт. Не осмеливаюсь смотреть ему в глаза и нагло избегаю зрительного контакта.       — Ты имеешь догадки, что находится на краю острова в эпицентре бури? — хрипло спрашивает, у меня спирает дыхание.       — Там очень много зла и обиды, — шепчу, быстро потирая предплечье, будто пытаясь согреться. — словно кто-то через века тащил на себе груз ненависти.       — Именно, — кивает мастер Гармадон, — мы столкнулись с уникальным случаем, — он взмахивает рукой, приглашая пройти с ним по лесной тропе.       Покорно следую за ним, то и дело глубоко вздыхая тропический влажный воздух и внимательно рассматривая, как капли падают с изумрудных листьев, как несколько ящериц расползаются под ногами, а насекомые перелетают с цветка на цветок. Я борюсь с желанием зарыться в блокнот и окунуться в изучение острова, чтобы только перестать думать о Чене, Клаусе, Азуре, Апате и Тамаёри…       — За всю свою жизнь я не часто сталкивался с неупокоенными душами, — начинает мастер, привлекая моё внимание, — а с душами, что не могут вознестись в мир ушедших никогда: дух, страдающий от времени, не подвластен к переговорам.       — И как же тогда быть? — поднимаю на него взгляд, — Апата требует усмирить её, сделать частью архива, но…       — Мы запечатаем её, — прерывает меня Сенсей стальным тоном, заставив меня шире раскрыть глаза.       — Запечатать душу, что и так была измываема временем? — недоверчиво переспрашиваю, — это жестоко.       — Но иного выбора нет, — он окидывает меня строгим взглядом, — во времена, когда серпентины ещё не были нам врагами, нефрит считался камнем-проводником, способным заключать внутри себя неосязаемую энергию и душ. Он удерживает негатив, поэтому во времена императорского правления, местные оммёдзи делали из него талисманы и обереги… — он задумчиво смотрит вперёд, пока до меня доходит смысл его слов.       — Нефритовый клинок станет её новой тюрьмой, — выдыхаю, хрипнув от жалости, — но наши шаманы никогда не работали с нефритом, я не знаю как…       — Нет причин для страха, я подскажу, но, Адель, — его тон пробирает до мурашек, — но после миссии, я хочу взять под контроль тебя и архив.       — Вы? — дрожащим голосом вновь переспрашиваю, но потом успокаиваюсь и уже тише продолжаю, — Сенсей… Вы ведь это не только что придумали? — хмурюсь, прищуриваясь.       — Для тебя уже не секрет, что Мистаке беспокоится о твоём состоянии. В твоей крови не бурлит страсть к сражениям, поэтому обучение с Ву станет для тебя грузом, а Мистаке уже не так проворна как раньше. Но я оставлю за тобой право выбора, Адель.       — Хорошо, — не задумываясь, отвечаю, — мне нужно равновесие, Сенсей. Равновесие между собой и тем, кем хочет видеть меня архив, но этот баланс кажется не постижимым!       — И я помогу тебе отыскать его, как тот, кто долгое время свёл свой путь с тьмой, — подытоживает Сенсей Гармадон, — и как бы нам не хотелось, но тебе придётся слушаться пятого архива отшельника, потому что Тамаёри столь же опасна, как и непредсказуема.       — Я не справлюсь… — истерично шепчу, покачивая головой, будто пытаюсь вытрясти из неё саму мысль о предстоящем. — Тамаёри, нефритовая тюрьма, вся эта сила… — голос дрожит, колени подгибаются от подступающих эмоций, — я не вынесу этого, Сенсей! Я травник… Травник, который хочет познать мир и это…              — Слишком, — спокойно соглашается Гармадон, — но страх не должен владеть тобой, Адель. Путь равновесия никогда не бывает легок, как и путь спасения всего живого, — очевидно подмечает мастер, заставив меня ещё больше поникнуть.       За спиной шуршит листва, и этот лёгкий, почти невесомый шаг я узнаю почти сразу. Волна негодования окатывает стремительно, и я невольно выдыхаю, прищурившись. Мне совсем не хочется оборачиваться и видеть изящный силуэт молодой кабуки, но вот только чувствую пронзающий взгляд на своей спине. Сенсей напрягается не меньше моего и разворачивается в сторону девушки.       — Ей нужна будет помощь, — ровно произносит Рин. И всё же я заставляю себя нехотя взглянуть на кабуки, — и я хочу подставить Адель своё плечо, если что-то пойдёт не так.       — Удобный же момент ты выбрала, — недовольно фыркаю, скрестив на груди руки.       В память вгрызается осколки её холодного тона, как под её не сожалеющий взгляд меня уводили на церемонию, как чуткая Йоко почувствовала не ладное, глядя на свою защитницу. Но даже так мне хочется ей сочувствовать, да только обида стальной иглой бьёт по сердцу. Мы не пересекаемся взглядами, я даже голову в её сторону не поворачиваю.       — Я не имею права просить, но всё равно попрошу, — она уважительно склоняет голову, вцепившись в тяжёлую ткань фиолетового кимоно, — я услышала достаточно, чтобы оценить риск этой миссии. По силе мне не сравниться с мастерами стихий, но этого и не надо, позвольте стоять за её спиной, если ваш план пойдёт не так…       — Мы уже отобрали участников для этой миссии, — отчеканивает Гармадон, — кабуки не место среди яростных вод.       — Тогда я буду в их числе, — Рин не спрашивает, утверждает, — я знаю этот остров, знаю каждую тропу и мне не надо отдавать приказы, чтобы я пошла в жерло вулкана, — тараторит кабуки, а потом плотно смыкает губы, подняв взгляд на Сенсея. Тот оборачивается ко мне, а я невольно, почти незаметно, киваю.       — Ты не видела, что творится на берегу… — начинаю, но Рин перебивает:       — И я пойду на риск! — она опускает голову, шикнув, — я ничем не хуже этих… — в момент она мнётся, закусывая губу…       — Парней в пижамах с супер силами? — улыбаюсь, сдвинув вопросительно брови. Рин невнятно бурчит, но держится очень уверенно. Я хихикаю и закатываю глаза, едва расслабившись.       Сенсей Гармадон тяжко выдыхает, устало почёсывает подбородок и закрывает глаза, словно он несёт на себе весь груз этого мира. Хотя стоит быть честной, без него всё бы развалилось ещё до начала турнира.       — Одержимую спасением девушку не остановит даже бегущий в её сторону буйвол, так что пойдёшь с Адель и Ллойдом. — мастер Гармадон тяжко выдыхает. Сдался ли он от натиска упрямого взгляда Рин, или всё же увидел в ней пользу, так и остаётся для меня вопросом.       И больше не теряя драгоценного времени, мы возвращаемся во дворец, где Сенсей, не медля, раскрывает множество свитков, удачно найденных в библиотеках Чена. Я быстро пробегаюсь взглядом по очертаниям обрядов, слов и некоторых пометках и задумчиво тереблю атласную ленту банта. И кажется даже моё дыхание сливается с тишиной холодных стен, пока моё внимание полностью обращено на жёлтые плотные листы… Рин глядит с не меньшим интересом, опершись на края дубового стола. Мы обе окончательно утопаем в мыслях, отделившись от реальности.       — Я уже догадываюсь, что мы не первые пытаемся утихомирить Тамаёри, — Ллойд появляется за спиной.       Комната заливается обоюдным звонким девичьем вскриком. Руки Рин соскальзывают с угла стола, утаскивая за собой хлипкий свиток. Слышится шуршание бумаги и сливающиеся в едино дыхание двух напуганных девушек. Я хватаюсь за сердце, ударившись поясницей о жёсткий край дуба.       — Что же ты так подкрадываешься?! — ворчит Рин, поднимая с пола свиток.       — Я… Ты… — мнусь на месте, пытаясь отдышаться и успокоить клокочущее в груди сердце. — Ллойд…       Зелёный ниндзя осматривает нас недоуменным взглядом, который медленно перетекает в виноватый. Он улыбается, неловко почёсывая затылок. Бросает краткие извинения, под невнятно бурчащую в недовольстве Рин.       — И у него это не получилось, — продолжает негодовать кабуки, — раз за разом, стихия уничтожала десятки его солдат, каждая попытка одержать власть — обращалась погибелью, и этот трус испугался, что его авторитет пошатнётся, и он вернётся к своему ничтожному существованию, — голос Рин без злорадства, есть в нём что-то отчаянное и потерянное.       — Тамаёри… — жалостливо выдыхаю, почувствовав, как влага скапливается в глазах.       — Эй, — мягко отзывает меня Ллойд, — ты чего?       — Я… — осекаюсь, — не знаю. Но как подумаю о том, что Тамаёри… Ёри…тысячу лет не могла найти покой.       Дверь тихо скрипит, Сенсей Гармадон тяжёлым шагом заходит в кабинет, держа руки за спиной.       — Судьба не подчиняется даже самым сильным из нас, — наставляет мастер Гармадон, — мы постоянно бьёмся за место под солнцем, но даже оно не вечно.       — Да… — отворачиваюсь, потирая предплечье.       Сенсей Гармадон наставляет, пока я мантрой повторяю слова обряда, репетирую действия и вчитываюсь в свитки. В комнате повисает напряжение: Рин молчит, плотно сомкнув губы, Ллойд не отрывным взглядом изучает старинные записи.       — Срочное донесение! — в помещения врывается Тёрнер с видной отдышкой, — Скайлор смогла донести до Нейро план Чена: он хочет использовать её силу, чтобы осуществить трансформацию!       — Но без большого энергетического ядра это невозможно, — поворачиваюсь к мастеру скорости.       — Только если он не рискнёт использовать жизненную силу Скайлор, — опасливо предупреждает Сенсей, — трансформация будет неполная, но она может стоить чужой жизни! Ждать нельзя: Адель, Ллойд, Рин — вы продолжаете миссию Тамаёри, я с остальными мастерами отправлюсь на поиски Чена. И запомните: ни в коем случае не берите голыми руками одержимый предмет!

      ━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

      — Неописуемо… — выдаёт Рин, — я уже позабыла, как здесь мрачно.       — Ты была здесь? — спрашивает Ллойд, скептично глянув на кабуки.       — Чен долго пытался обуздать эту силу, — безэмоционально произносит Рин, уплывая от точного ответа, — но она была не склоняема. И мы здесь обретём смерть или…       — Чен отвратительный шаман, — перебиваю её, улыбнувшись, — Тамаёри уникальна: она не душа, но и не элементальная сущность… — недоговариваю, почувствовав сильный порыв ветра и шепот, звучащий над ухом: «Поэтому не глупи и слушайся меня» — хитрый голос Апаты, — «Тамаёри не увидеть, не услышать до тех пор, пока пространство не явит истину. Тридцать вторая страница трудов Нуррэ-Она …»       Руки сами тянутся к сумке, в которой. Наследие Нурэ-онна отзывается липким, прохладным присутствием, будто влажная чешуя обвивает запястье, холодит кожу сквозь перчатки. Я задерживаю дыхание, медленно расстёгивая застёжку, которая издаёт тихий щелчок. Кончиками пальцев нащупываю знакомый переплёт: шершавый, как живая кожа, с выдавленными знаками, которые когда-то были старинными рунами.       — Адель? — осторожно зовёт Ллойд, шагом поравнявшись со мной. От пронзающего шумного ветра его глухой голос уносится в глубь вихря, — в порядке?       — Да, — тихо отвечаю, опустив голову, — но мне так больно понимать на что мы обрекаем Тамаёри…       Введу головой в сторону, отбрасывая навязчивые мысли. Тяжёлая книга Клауса оседает в ладонях тяжёлой ношей, и я невзначай провожу по фиолетовой кожаной обложке с серебряной змеёй по середине, что изогнулась кругом с открытой пастью. Открываю тридцать вторую страницу. На пожелтевшей бумаге замысловатыми линиями выписана схема: круг, девять линий, печать и стилизованный силуэт змеи, обвивающей нефритовое кольцо. Под этим короткий текст: «Не видеть, не слышать, не трогать пока пространство не будет вскрыто.       Наверху написано большими буквами «Истинна», оно перечёркнуто, где уже другим, более неаккуратным почерком намечено: «Нефритовая печать душ». Неосознанно усмехаюсь и поднимаю голову.       Рин идёт чуть впереди, её шаги осторожны, но вполне уверенны. Конец копья тихо цокает по вырубленной в камне тропе. Тропа сужается опасно, ведёт к самому краю острова, где небо сливается с кипящим морем. Ветер воет, хлещет по ногам, неся в себе чужую боль. Чувствую солёный привкус на губах, холодные капли на коже шеи, и напряжённый воздух, таящий в себе тихий, как сновидение, шепот. Сердце клокочет внутри, вызывая вибрацию в коленях, заставляя ноги подгибаться.       Вихрь Тамаёри клубится впереди. Почти осязаемый столб воды и воздуха, высотой с гору дотягивается до границы обрывистых облаков. Аномалия будто сталкивается с невидимой стеной, которая не позволяет яростному шторму растечься по всему острову.       Мы делаем первые шаги вперёд, навстречу дикой, необузданной энергии шестого архива. Мрак быстро охватывает нас с головой, лёгкие жжет от бушующего дождя, что едва позволяет полноценно вздохнуть. В далеке, в самой гуще тумана воздух разрезает треск молнии. Песок под ногами обращается в зыбучую трясину. Ллойд идёт слева тяжёлыми шагами, руки выставлены перед собой в любой момент готовые выстроить барьер. Рин держится рядом со мной, прикрывая спину.       Мы останавливаемся у самого бушующего берега на ровном месте без трещин. Я глубоко вдыхаю морской воздух и поднимаю руку, давая сигнал Ллойду поднять барьер. Рин встаёт на позицию сзади меня, пока я вырисовываю мелом, насколько это возможно, печать. В центр кладу нефритовый клинок, заранее намочив его морской водой и проведя перед ним несколько рун, значение которых я пока не знаю. Ладони щиплет от трения об грубый камень. На сторонах света ставлю заранее подготовленные бумажные печати с чернильными рунами: «Вода, земля, воздух» и руна связывающая духов с пространством.       Когда-то Апата сказала, что руны опасны, и я даже боюсь представить какие последствия буду ждать, но мне нельзя отступать…       — Кто-нибудь знает, что будет ждать нас дальше? — кричит Рин, пытаясь превозмочь рёв ветра.       — Тамаёри почувствует знакомую, связывающую её с этим миром энергию и проявит свой физический облик, а обряд нефритовый печати позволит нам увидеть истинное проявление шторма! — кричу, заканчивая подготовку.       Провожу лезвием по ладони и капаю кровью на клинок: она будет обязана выявить себя на энергию нового архива… Её проклятия.       — Готовы? — спрашиваю больше себя, чем их.       Ответом становится рёв шторма, когда я получаю два медленный кивка Ллойда и Рин. Вихрь Тамаёри будто чувствует, что его тюрьма вот‑вот изменится. Каменные глыбы стонут, вода вздымается выше, воздух густеет от солёного тумана. Я хлопаю в ладони над клинком. — Энергия архива… очисти круг… — шепчу, и архив внутри откликается.       Песок и пыль вокруг клинка вспыхивают бледным светом, соль в трещинах камня кристаллизуется в тонкую, почти невидимую сетку. Круг сжимается, как можно ближе к нам троим. Ллойд поднимает руки, и его зелёный купол накладывается поверх, усиливая барьер: воздух вокруг утолщается. Рин поднимает копьё, закрывая мою спину. Книга Клауса в другой её руке раскрывается сама, страницы перелистываются, пока не замирают на знакомом знаке. Чернильные символы на секунду вспыхивают чёрно-фиолетовым пламенем.       — «Тень проявись…» — произносит Апата, её голос звучит одновременно в воздухе и внутри головы.       Чёрные руны, похожие на дым, вырываются из книги и начинают обвиваться вокруг клинка. Нефрит впитывает их, зелёный свет смешивается с чёрным, создавая странное, густое сияние. В тот же миг вихрь Тамаёри дёргается. Я чувствую, как пространство перед нами слегка «трескается». Будто между штормом и клинком пролегла тонкая, почти незаметная линия разреза.       — Ёри, — выдыхаю, и голос срывается. — Тамаёри. Я знаю твоё имя.       Вихрь на миг замирает. Среди пенящейся массы душ проступает силуэт: неясный, но всё же человеческий: женщина с длинными, тяжёлыми, как мокрые водоросли, волосами, глаза два бездонных омутa боли и усталости. Её взгляд падает прямо на меня сквозь барьер. Трупный запах гнили оседает на рецепторы. И на секунду мир сужается до этих двух омутов. Я хриплю что-то невнятное, рассматривая, как худощавое до изнеможения бело-синее тело неестественно дёргается, кладя голову на плечо и приоткрывая иссохшие губы.       Из-под воды слышится рвущийся наружу гул, облака сгущаются, изрыгая из себя раздирающий душу рев. Лица… Человеческие силуэты проглядываются на каждом метре куда я только не бросаю взгляд: они в воде, тянутся к нашим ногам и кричат, они пытаются дотянуться до нас из тумана и кричат с широко открытыми бездонными ртами. Страх закрадывается глубоко внутрь, и сердце начинает рвать от всепоглощающей горечи их криков.       — Что это за… — хрипит Рин, разрезая сгустившийся у барьера туман, освящённым копьем, заботливо сделанным Сенсеем Гармадоном.       — Причина того, что заставляет Тамаёри ненавидеть всех вокруг, — болезненно отвечает Ллойд. Пот стекает ручьями с его лба, а руки всё больше пробирает дрожь.       Она выглядит моложе, чем я представляла: почти ровесница Рин, только взгляд древнее любого из Сенсеев. На шее у неё верёвка с потемневшими печатями и рунами, по которым блуждают крошечные огоньки душ. Тамаёри поднимает руку, и вместе с этим движением сотни душ тянутся за ней, как привязанные. Волна бьётся о барьер Ллойда, и тот скрипит зубами, энергия в нём вспыхивает, удерживая купол. Избранный пошатывается, и я обеспокоенно всхлипываю.       — Пожалуйста, — шепчет ниндзя, — давайте поспешим, сегодня она не в духе.       Я делаю шаг ближе к клинку, почти касаясь лбом рукояти. Мир хаоса снаружи отступает на полшага. Перед взглядом разворачивается другое: бескрайний, тёмный, как ртуть, океан. Вода там плотная и густая. На её поверхности медленно всплывают и тонут лица: мужчины, женщины, дети, солдаты, старики. Над всем этим, стоя по колено в этой чёрной воде, Тамаёри, безразлично наблюдающая за мимо проплывающим «телом». Она едва наклоняется, взбалтывая под собой воду, и душа со стоном растворяется.       — Тамаёри, позволь мне помочь! — отчаянно кричу, и на удивлении слышу размеренный и глубокий голос, раздающийся со всех сторон, будто он пропитал воздух и выходит из каждой души одновременно:       — Архив… Проклятие… Тысяча лет.       — Ты мучилась слишком долго, и я не могу дать забвения, но могу… — Тамаёри опускает глаза на клинок, и она перебивает меня:       — Уйти с тобой? — она клонит голову, — Тюрьма… Вновь?       Когда вода у её ног начинает закручиваться в воронку, я уже почти верю, что она двинулась к клинку по своей воле. Но спираль вдруг ломается. Поток рвётся в стороны, словно кто-то ударил по поверхности океана изнутри. Души взревают, и я от поднявшегося крика, я склоняюсь над землёй, закрывая уши. Рин и Ллойд вторят крику, стараясь удержать круг - единственный маленький островок нашей безопасности.       — Нет… — голос Тамаёри становится ниже, плотнее, режет уши. Волосы вспыхивают синеватым отблеском, волны вокруг неё поднимаются стеной, чёрная пена шипит, вздымаясь выше. — Ещё одна… тюрьма? Ещё одна… вечность?!       Вода взрывается с грохотом. Лица душ всплывают ближе, их шёпот превращается в истерический хор, который бьёт по вискам:       — Не снова. Не снова. Не снова.       Шторм над плато отвечает мгновенно: ветер рвёт воздух с визгом, барьер Ллойда трещит, как разбитое стекло, а свет по нему скользит рваными вспышками.       — Адель! — уже отчётливо доносится его крик сквозь рёв, голос хриплый от напряжения. — Она сопротивляется, круг не держит!       Рин ругается так, как я от неё ещё не слышала: резкой, нецензурной бранью. Она взмахивает копьём, протыкая лицо одной из душ, что поползла по щиту к кругу. Кабуки делает рывок в бок, разрезая плотный туман.       Внутри пространства всё меняется: океан, секунду назад вязкий и почти неподвижный, превращается в кипящий котёл, пузыри лопаются, пар валит клубами. Тамаёри делает шаг вперёд, вода плескается у её бёдер, и с каждым шагом уровень поднимается выше, затягивая в себя всё больше душ. Их лица всплывают, тонут, кривятся в агонии. И мне больно… Тамаёри терпела это тысячи лет, а я хочу обрести её на то же самое только внутри алтаря.       — Ты предлагаешь мне вновь… стать одинокой… — сплёвывает она, в голосе жгучая горечь, глаза сверкают ненавистью. — Архив… Обрёк… На вечную… муку…       Она раскидывает руки и весь чёрный океан откликается, срываясь плотной тяжелой волной на меня. Клинок в моих руках трясёт так, что ладони немеют, локти ноют. И зелёный свет на миг гаснет, вытесняемый синеватым всполохом стихии, который жжёт ладони.       «Она не примет, — холодно констатирует Апата, — Слишком долго её ломали чужими голосами, чтобы она добровольно позволила запереть себя ещё раз.»       Её энергия вываливается вверх, как копьё, пытается окончательно пробить барьер. Ллойд кричит, стискивает зубы и валится на одно колено. Пару капель стекают с моего лица, сливаясь с солёным дождём. Я поднимаю клинок, прикладываю его ко лбу и произношу:       — И свет нефрита утянет… Злоба уйдёт, — произношу слова, крепче хватая рукоять клинка.       Под ногами плато дрожит резко, и это не волны, а что-то из глубины, тяжёлое и древнее. Океан вздрагивает, и в глубине, там, за спиной Тамаёри, раздаётся новый, сухой треск, словно ломающиеся кости. Тамаёри беззвучно открывает рот, вода вырывается вверх, крупными брызгами ниспадая на нас. Пара древних, как сам фолиант, цепей пронзают спину Тамаёри, заставляя ту взвыть вместе с душами.       Вода на миг замирает прямо в воздухе, дрожа. Океан словно схватывается невидимым льдом, и по ней расползаются трещины. Из глубины, как гора, поднимающаяся со дна, медленно вырастает что-то массивное, человекоподобное тело мощное и каменное. Он тяжёлыми шагами, что отдаются эхом по всему пространство, идёт вперёд, волоча за собой то ли огромный меч, то ли осколок камня. Его глаза горят ужасающим безразличием, а лицо не выражает ни одной эмоции - он будто высечен из камня.       Сердце замирает. Кто это? Откуда? Оно держит её? Тамаёри даже не оборачивается, но её голос становится резче, ярость удваивается: — Шан… — и голос вмиг погасает, но Тамаёри не сдаётся, пытаясь атаковать глыбу поднявшимися из глубины копьями.       Каменная громада не отвечает словами, только идёт вперёд и вонзает клинок в землю, посылая по ней широкие трещины. Тамаёри хрипит, сопротивляется, продолжает биться, порождая вибрации воды и земли.       — Обвал! — кричит Рин.       Ллойд поднимает руки вверх. Я вскрикиваю, когда валун ударяется об барьер, и от этого места растёт светящаяся трещина, которая быстро расползается. Оборачиваюсь вместе с Рин к нервному Ллойду. Последнее, что мы успеваем, это вскрикнуть и бросится к ниндзя. Треск. Оглушающий грохот и мы отлетаем по разные стороны от круга. Аномалия полностью берёт нас в свою власть. Задыхаясь от давления в груди и чуть поднявшись на локтях, с дрожью смотрю, как дождь смывает круг и размывает руны.       — Рин… Ллойд… — хриплю, но голос тонет в рёве. Вода хлещет по лицу, песок цепляется за кожу.       Вскакиваю на колени, игнорируя боль в локтях. Ллойд лежит лицом вниз, плечи дрожат, он пытается приподняться, но волна сбивает его снова. Хрипит, кашляет водой. Рин ближе: копьё воткнуто в землю, она рубит им пену, что ползёт к нам живой массой, но силы на исходе, лицо бледное, волосы прилипли ко лбу, глаза дикие от ярости и страха.       — Нет, уходим, — кричит Рин, — Адель, мы проиграли.        Ллойд молча, пытается подняться. Он сводит руки вместе, пытаясь возобновить барьер, но последние силы оставили его, и в ладонях загорается только пару тусклых зелёных искр.       — Прости, — хрипит Ллойд с выдохом.       Я молча смотрю на бушующие ветра и слёзы вновь текут по щекам. Беспомощность рвёт внутренности, а мысли сплетаются и сопротивляются с друг другом. Выбор правильного и неправильного жжёт душу: Тамаёри слишком много страдала, но иначе её гнев разрастётся на всё живое, а мы только разворошили змеиное гнездо. Я делаю шаги вперёд, игнорирую острые, как лезвие, капли ливня и мелкие камни. Нефритовый клинок утоп в грязь откуда выглядывает только его блестящий конец. В отражении вижу своё уставшее, зашуганное лицо и воспоминания вновь рвутся из внутри.       — Кто это, Апата? Кто этот каменистый дикарь? — тихо спрашиваю, но в ответ получаю молчание. Она вновь молчит…       Вытаскиваю нефритовый клинок и крепко держу рукоять. Иду вперёд: как раз к разгоревшейся уже битве. Я слышу лязг металла копья Рин, что продолжает разрезать духов, прочищая для меня путь, Ллойд выпускает последние остатки стихии, чтобы разбить летящие валуны.       — Прости меня… — всхлип, — я понимаю твою боль, Тамаёри.       Поворачиваю клинок тупой стороной и прикладываю его ко лбу, обереги висят на запястье взмокшие и хлипкие. Они издают звон, и я глубоко вдыхаю.       — Душа не нашедшая покой, — шепчу, — будет заточена в свете нефрита…       Взмахиваю клинком, подняв руку вверх. Тамаёри оборачивается на меня и, заметив оружие в ладонях, вновь разрезает шум своим пронзительным криком. Черчу в воздухе руну пространства, и одним мощным движение втыкаю лезвие в землю. Нефрит взрывается светом, зелёные руны расползаются паутиной, цепляя вихрь. Океан вскипает: Тамаёри кричит, Шан молчит, но его цепи рвутся, оба тянутся к лезвию. Пена втягивается вихрем, камень крошится пылью, души воют, растворяясь в зелёном сиянии. Чувствую, как из тела уходит энергия.       Последнее, что я вижу: руки тянутся к телу Ёри, оплетают её шею и тянут к клинку, слышится ехидный звонкий смех. Шестой архив, будто на минуту, приходит в себя: широко раскрывает глаза, из которых течёт мутная, как тина, слеза. Меня съёживает, когда осознание ударяет по голове. Я прыгаю к ней на встречу, и мне лишь едва удаётся коснутся её руки, прежде чем душа растворяется в свете нефрита.       Шторм схлопывается с грохотом. Пена осела лужами, ветер стих шепотом, плато затихло, оставив трещины и эхо. Ллойд валится без сил, Рин осела, хватая воздух; я падаю на клинок, который пульсирует в ладонях силой с ощущаемым внутри гулом вечной войны. Последний тихий шепот Тамаёри «Тысяча лет… ещё?», Шан молчит. Дыхание рвётся и вкус крови во рту, слёзы жгут.       Я же поступила правильно?       Валюсь на колени и больше не силах держать глаза открытыми. Грудная клетка щемит, по лицу стекают мелкие капли крови, смешанные с морской водой и слезами. Медленно веду ладонью по склизкой грязи, вырисовывая незамысловатую линию, прежде чем обессиленная окунаюсь в омут долгожданный тишины.       Прихожу в себя от легкового покачивания и шелеста листьев подо мной. Невнятно мычу, начиная крутить головой. Я прихожу в себя частично: мир до сих пор плывёт, грудь тянет, а ноги с руками ноют. Но отчётливо слышу бурчащие голоса и тепло, окутывающее кожу.       — Вообще-то это ты, зелёный, никакой пользы не внёс! — слышу ехидный, возмущенный голос Рин, обращённый к… Ллойду?       — Прям-таки никакой? — ехидничает Ллойд.       — Ну может быть чуть-чуть, но я всё равно круче вас и без всякой силы! — парирует кабуки, а потом, словно вспомнив что-то важное, добавляет, — живи с той мыслью, что на ровне с великим тобой дралась кабуки без силы стихий! Теперь не такой значимый, да?       Их перепалка заставляет меня улыбнуться, и я хмыкаю, утыкаясь в тёплую грудь носом.       — Эй, — ворчит Рин, — держи крепче, а то уронишь! — кажется свист копья, направленного на меня.       На плечах и ногах хватка становится более крепкой и уверенной. Ллойд снова неразборчиво отвечает и однозначно закатывает глаза, когда удручённо вздыхает. Ещё некоторое время зелёный ниндзя и Рин перекидываются колкостями… Точнее Рин, а Ллойд только поддакивает, иногда вставляя своё слово, прежде чем я выдаю, не выдержав:       — Ну что за ребячество… Вы как налёт кукабарров.       Ллойд смеётся низко, тепло, вибрируя грудью под моей щекой, а Рин взволнованно пищит, обрывая свою тираду. Шутки затихают сами собой, уступая место тропическому шелесту: листья перешептываются над головой, ветер доносит слабый солёный привкус с берега, где только что бушевала Тамаёри. Клинок оттягивает сумку на поясе, пульсируя силой.       Рин замедляет шаг первой, цокот копья по тропе становится неуверенным, прерывистым. Её дыхание выравнивается, не та лёгкая насмешка, что раньше, а нечто тяжёлое, оседлавшее воспоминания о пене, цепях и бездонных омутах глаз Тамаёри.       — Эта… глыба, — бормочет она наконец, голос теряет ехидство, наливаясь тенью. — Кто он? Страж? Проклятие? Или нечто хуже?       — Не знаю… — выдыхаю всё также с закрытыми глазами, успокаиваясь от ровного, глубокого дыхания Ллойда.       — Ну и ладно, — быстро парирует Рин, будто её это совсем не волнует, — рано или поздно истинна явит своё лицо. А пока давайте вернёмся на базу.       Мягко улыбаюсь и киваю, вновь расслабляясь от шума природы и тепла тела. Отдохну, пока даёт время, а потом обязательно открою глаза правды…