Глава двадцать вторая. Габриэль Найтингейл
29 июня 2025 г., 23:09
«Спустя миллиард и сотню переделанных вещей, К. кажется нашёл хобби??? По крайней мере, ему понравилось возиться с пластелином, глиной и всякой фигнёй. А я говорил ему, что не может быть, что ему вообще ничего не нравится делать, кроме как кататься по ночам!!!»
— Запись из личного дневника Габриэля Найтингейла.
***
Пускай это и было до глубины души ожидаемо, Габриэль всё равно искренне на секунду растерялся, когда закрыв за собой дверь, осознал, что ничего в его доме не поменялось за день его отсутствия. Мебель стояла на тех же местах, что и раньше. Непомытая с утра посуда лежала стопкой в раковине. Из гостиной доносился приглушённый звук телевизора, и когда Габриэль прохромал глубже по коридору, то его отец как раз горбился над кофейным столиком, пытаясь управиться со шприцом. Ему следовало поступить так же, как и всегда — пройти мимо, притворившись, что он ничего не видел, закрыться в своей комнате, принять душ, перебинтовать некоторые из неудачных ранений, и просто прилечь поспать. Но он не мог. Внезапно, он будто был одержим — ненавистью, раздражением, обидой. Он вошёл внутрь гостиной, тяжело волоча за собой мокрые ботинки по твёрдому полу до тех пор, пока не остановился напротив своего отца. Джордж Найтингейл медленно приподнял на него голову, поглядывая сквозь штору растрёпанных волос, и… Испуганно вздрогнул, выронив из рук шприц. Его спина выпрямилась, и схватившись за сердце, он невнятно, едва различимо позвал его: — Габриэлла? В любой другой день, Габриэль бы пропустил чужую осечку мимо ушей. Но сегодня, после всего произошедшего, после липкого имени матери, сходящей с уст Мондего, Габриэль попросту не мог себя заставить притвориться, что этого не произошло. Он мелко задрожал. — Это твой сын. — Габриэль, — протянул Джордж с чуть более выраженной тревогой. — Поразительно. Ты помнишь об этом, — сухо прошипел он. Отец принялся судорожно тереть глаза, будто не до конца понимая, выглядел ли Габриэль так, как выглядел или то была очередная наркотическая иллюзия подсознания, что не было для него ни редкостью, ни новостью. — Что с тобой? — Промямлил он. — Ты в порядке? Габриэль нервно улыбнулся. Был ли он в порядке? Он очень сомневался в этом. Потому что он только что лишился единственного ответственного взрослого в своей жизни, который всегда понимал и принимал его, несмотря ни на что. И это не было случайностью или волей судьбы — это было убийство, и убийцей был Габриэль. И потому что Габриэль не мог винить себя за сделанное, но он не также не мог перестать винить себя за то, что он оказался в этой ситуации и вовсе. Чья наивность если не его, погубила их обоих, Габриэля и Мондего? Разве не должна была плохая репутация тренера что-то сказать ему об этом человеке? Не мог ли он вдуматься в личность этого человека, когда Кавински ни раз говорил, что он напоминал ему о его отце? Почему не стал пытаться разобраться в этом, когда Ронан с Адамом чётко и ясно сказали ему в лицо, что Мондего — дикий и странный? Почему он был так глуп? Почему цепляться за тренера было важнее, чем обращать внимание на очевидное? …Потому что у него никогда не было отца? — Это всё твоя вина, — просипел он. Чарльз Мондего так хорошо притворялся, что мог им стать, когда хотел. И Габриэль верил. Потому что когда подработок не хватало, а траты росли, то кто выручал его покупкой продуктов или «случайными» приглашениями в рестораны для обсуждения игр? В единый раз, когда Габриэль едва не попался на проверку от социальных служб, кто прикрыл его, отвадив их подальше? Кто обнимал его и трепал по волосам после каждой игры? Давал советы, которые никто больше ему дать не мог? Кто выбивал ему повышенную стипендию и помогал ему с поиском университетов? Благодаря кому он впервые выбрался на поездку с командой в Нью-Йорк? Не Джордж Найтингейл, это уж точно. Как он должен был замечать странности в Чарльзе Мондего, когда его папа был этим? Столь скользкий человек как тренер обращался с ним лучше, чем когда-либо обращался с ним его отец. И да, Джордж никогда не бил и не ненавидел его, но что с того? В его жизни он не присутствовал. И отцом не был. — О чём ты, Габриэль? — Ты сломал мне жизнь! Это было первым проявлением эмоций со стороны Габриэля за последние часы. Оглушающая пустота, осевшая в его груди, когда он осознал кем в действительности являлся его тренер, отступила, сменившись этим — противным гневом. — Ты! — Повторил он, нависая над отцом. — Посмотри! Посмотри, что ты со мной сделал! Будь у Габриэля Найтингейла любящий отец, заботящийся о нём, а не заставляющий брать на себя ответственность, отец, приходящий на его игры, и учащий ему не доверять мужчинам вроде Мондего, стал бы он тянуться к тренеру? Будь Джордж Найтингейл хоть на одной игре своего сына, то не осознал бы он, что тренер его сына был тем же пугающим мужчиной из жизни своей погибшей жены? Не спас бы он сына, будь он здесь? Хотя бы раз? — Габриэль… Джордж тяжело выдохнул, отводя взгляд. — Посмотри! — Голос Габриэля поднялся на визг, и он вцепился в плечи отца, невольно вынуждая его вернуть внимание на своё лицо. — Это всё твоих рук дело! — Габриэль— — Ты сделал из меня жертву! Ты сделал из меня монстра! Этого хотела моя мама?! Лицо Джорджа Найтингейла посерело. Он инстинктивно сжался, но Габриэль не мог разглядеть что за эмоция плескалась в его светлых глазах — его собственные плотно застелали слёзы. Всё, что ему оставалось это кричать в надежде быть услышанным, и трясти его за плечи со взявшейся из ниоткуда силы. — Прости, — прохрипел отец. — Габриэль, прости. Что-то сломалось. И Габриэль зарыдал. Его отец даже не понимал за что извинялся. Не знал, что произошло. Он вряд ли бы вспомнил этот разговор завтра. Но что оставалось делать ему? Ему, который не сможет забыть сегодняшнюю ночь никогда? — Я ненавижу тебя, — прошипел он сквозь всхлипы. — Я знаю. — Я ненавижу тебя сильнее, чем ты когда-либо возненавидишь себя! Слышишь?! Джордж едва слышно шмыгнул носом в ответ. Но чужие слёзы значили совсем ничего. Впрочем, как и его собственные. Он не мог обратить вспять прошлое, не мог заставить себя быть умнее, изменить ход истории и исправить всё поломанное. Это не было сном, а в реальности его силы значили совсем ничего. Габриэль выпустил отца из смертельной хватки. Будь у него больше сил, он бы попросту разгромил всю эту комнату. Но он так устал. Его ладони вновь кровоточили, боль в теле вновь начинала напоминать о себе, а глаза невольно смыкались. Он хотел спать. Спать и больше не просыпаться, чтобы проживать это. — Сын, постой— — У тебя больше нет сына. И может, его никогда и не было. Габриэль дополз до своей комнаты, даже не пытаясь смахнуть слёзы с лица. На кровати лежала Библия. На рабочем столе, поверх скомканного бумажного листа — записки — красовалась небольшая фигурка ручного производства. Иронично — ястреб, сидящий на крыше золотой клетки. Мысль, что с прихода Кавински ещё даже не прошли сутки, а его жизнь уже поменялась вот так вот, пугала его. Но он заставил себя подойти поближе и отодвинуть фигурку — не поднять, потому что мысль, что он мог запачкать кровью что-то столь ценное, что-то, сделанное руками любимого им человека, вызывала в нём приступ тошноты. Со скомканной записки на Габриэля смотрело ироничное послание. В контексте произошедшего сегодня — почти издёвка. выбирайся из клетки поскорее, пташка. иначе мне придётся улететь одному, хохо. Будь это обыкновенный день, Габриэль бы от такого подарка только переисполнился нежным чувством и испустил бы девичий визг. Но сегодня ему не оставалось ничего, кроме как зарыдать снова — громче прежнего — и осесть на пол, сворачиваясь калачиком на полу. Он не знал сколько времени прошло, прежде чем он заставил себя вталкать таблетки в рот, сглатывая их вот так вот, невольно царапая горло об неприятное ощущение, спотыкаясь об удушенный кашель. Габриэль Найтингейл не хотел ничего — и он хотел всего одновременно. Больше всего, он хотел, чтобы это закончилось. Но он знал — чувствовал — этого дождаться ему было просто не суждено. Потому что что-то начиналось. Но Габриэль не чувствовал себя королём — только охотником. И он знал наверняка как заканчивали люди вроде него.
