В объятиях яда

리노

Больше всего на свете Ли Минхо любит кошек.       Вопреки расхожему мнению, что кошки — это воплощение коварства и непредсказуемости, Минхо еще не встречал существ более понятных и умиротворенных.       А у него три кота в питомцах: он точно знает, о чем говорит.       Кошки не терпят суету, живут своей размеренной кошачьей жизнью и довольствуются тем, что у них есть.       Иногда Минхо хочется быть одним из них. Иногда он хочет забыть, каково это — быть человеком с амбициями, имиджем и обязанностями. Просто лежать на солнце, ласкаясь в его мягких блеклых лучах.       Кошки ‐ это те, кого любят безоговорочно. Им не нужно ничего никому доказывать, не нужно ничего завоевывать. Их любят, просто потому что они есть.       Минхо ненавидят, просто потому что он есть.       Не то чтобы это его сильно огорчает. Не в его характере устраивать истерики из-за неравномерного распределения любви человечества. А даже если так и было когда-то давным-давно, то он в этом не признается даже на смертном одре.       Просто всеобщая ненависть, знаете ли, временами играет против тебя.       Именно по этой причине ни одна живая душа не предупреждает Ли Минхо, что пятница станет для него настоящим адом. Никто из отдела не забирает это дело себе. Вселенная не посылает сигналы, черные кошки не перебегают дорогу, зеркала не бьются.       Минхо собирается на работу в эту пятницу, как в самый обычный день. Он рассчитывает вечерком наведаться в бар «Большая скала» с Джисоном, потому что они всегда где-то тусуются перед выходными.       Для них пятница — это отдушина, глоток воздуха после недели, выжженой общением с людьми. Хуже работы с людьми— только работа с маленькими людьми. Минхо так временами ненавидит все, вокруг и сразу.       И все же именно в пятницу Минхо вызывают на дело, которое Минхо из будущего будет проклинать.       К моменту, когда Джисон (чертовы гражданские с нормированным графиком труда и отдыха) уже, наверное, выпивает по третьему заходу ориндейна или амаретто, Минхо добирается до места преступления — особняка в районе чеболей на отшибе Сеула.       Он на смене уже одиннадцатый час. Выглядит, должно быть, как заебавшийся ходячий зомби, а его шмотки помяты, как из стирки.       Минхо обожает пользоваться детективским преимуществом — не носить полицейскую форму, несмотря на заверения Джисона, что Минхо чертовски горяч в ней. Вообще, Джисон много всего говорит: наверное, поэтому у них с Минхо не сложилось. Зато собутыльник из него на редкость замечательный.       Минхо затаскивает свою тушку на место преступления. Это лаборатория; на входе ему выдают маску. Первая мысль — отравление. Минхо надевает ее и осматривается. Все в таких же масках. Куча криминалистов шатается тут и там; кинолог пытается приструнить слишком взбешенного добермана рядом с собой, пока беседует с Ян Чонином — начальником опергруппы Минхо.       Он с ненавистью сосредотачивается на причине, по которой вообще-то приперся в такую даль — на теле. Даже скорченное в муках боли, лицо жертвы — совсем молодой девушки — сохраняет аристократическую утонченность. Будь Минхо натуралом и будь она жива, он бы на нее, возможно, запал.       Минхо мотает головой и вглядывается в проступившие на бледном лице сосуды. Очевидно, отравление. Глаза в конвульсиях закатаны, рот криво открыт, ноздри раздуты, шея будто повернута набок. Ворот поло под белым халатом встормошен, как если бы жертва пыталась его оттянуть, чтобы вдохнуть больше воздуха. Застывшие в форме веток изветшалой ольхи руки с длинным цвета фуксия маникюром тянутся к потолку — к, Минхо прослеживает взглядом, вентиляционному винту.       Признаков борьбы нет. Рядом с жертвой яростно разбросаны пробирки и склянки и опрокинут стул. Если жертва упала с него, пока задыхалась, на бедре и локтях при экспертизе тела найдут гематомы.       Минхо отходит от трупа, и сразу рядом становится чувак и фоткает погибшую. Зрачки Минхо на секунду сужаются из-за вспышки.       И его внимание привлекает бумажка рядом с туфлями-скарпинами жертвы. Это записка. Улике присвоен номер четыре. Минхо наклоняется под такой угол, чтобы можно было разглядеть содержание: «Безотказной любимой». Минхо морщится и выпрямляется.       К нему наконец подходит Чонин, и он почти в противогазе. Хотя Минхо старше его почти на три года, менталитетом Чонин как старик: он кряхтит из-за фантомной головной боли, когда прогнозируют ретроградный меркурий, и жалуется на все бренное в этом грешном мире. Вообще, все в их отделе те еще нытики.       — Добрый вечер, — страдальчески вздыхает Чонин, потирая уставшие глаза под опущенной оправой очков. Минхо молча кивает. — Почему Господь не дал нам отдохнуть?       — Ближе к делу, — сухо требует Минхо.       Он не любит ждать и тем более не любит, когда кто-то помладше заставляет его вспомнить, что Минхо по-прежнему всего лишь детектив, и предпочитает занимать мозг чем-то полезным.       — Ты говнюк, — флегматично охает Чонин.       Он своими длинными тощими пальцами роется в тонне закрепленных к клипборду доков. Он выуживает нужный листок с обзором дела и протягивает его Минхо.       Минхо пробегается глазами по основным данным, отмечая знакомые детали.       Жертва: доктор Жизель Учинага Эри, 30 октября 2000 года рождения, известный фармаколог, была найдена мертвой в своей хорошо оборудованной домашней лаборатории.       Дата смерти: 25 января 2025 г, 6.12 РМ.       То есть два часа назад.       Предварительная причина смерти: удушение токсичным газом. Предположительно, группы «новичок».       — Пока все. — Чонин опережает вопрос Минхо. — Поболтай со свидетелями.       — Кто они? — осведомляется Минхо и в темп Чонину двигается в угол помещения, к окну.       Они выглядывают на улицу и видят, как в беседке напротив них, поджав ноги под скамью, сломленно сидит белокурая молоденькая лаборантка.       — Из оставшихся Ким Минджон, — кивает в ее сторону Чонин и стягивает очки на маску. — Она нашла Учинагу и позвонила в полицию.       Минхо кивает, оставляя Чонина. Он молча выходит на улицу. Холодный воздух впивается в кожу, но он даже не морщится. Подходит к лавочке и опускается рядом.       — Вечер, — здоровается он, наконец снимая маску. Только сейчас он понимает, что в горле першит и его подташнивает.       Ким Минджон неопределенно машет рукой.       — Я детектив Ли. Я хочу услышать от вас все полезное, что вы сможете рассказать.       Минхо вытаскивает портативный диктофон и кладет его в сложенные ладони Ким Минджон.       — Ну… — Она задумчиво смотрит на добермана, которого вывели из здания. Теперь пес лежит на дорожке возле клумбы, измученный. Губы Ким Минджон подрагивают в улыбке. — Вчера Жизель попросила меня закончить отчет по экспериментам. Для академической коллегии. Она… хотела запатентовать последнюю разработку. Сегодня, когда я принесла отчет, дверь в лабораторию почему-то не открывалась. Хотя у меня был доступ. Мне сразу стало не по себе. Жизель последние дни была на взводе. Перестала ходить в рестораны…       Ее голос обрывается. Ее взгляд теряется в пылинках в воздухе ее личного пространства.       Минхо нетерпеливо стучит ей по колену шариковой ручкой.       — И?       Ким Минджон ежится снова.       — Я позвонила Гонилю… Гу Гонилю и Ли Джуену. Это практиканты из академии. Их приставили Жизель в этом году. Они разбираются в системах безопасности. Они приехали, вскрыли дверь. Остались снаружи, а я зашла…       Она замолкает, губы подрагивают.       — И? — Минхо уже чувствует, как поднимается раздражение.       — Я увидела ее… Доктор была мертва. И я, наверное, просто закричала, потому что Гониль и Джуен сразу прибежали. Мне было так страшно. Я просто не понимала, как это могло произойти. Я была в шоке, мне так хотелось заплакать. Только вчера она просила меня сделать отчет, а сегодня она…       — И что? — голос Минхо становится резким. Он не собирается слушать очередную истерику очередного свидетеля. Ему бы сейчас домой — к Суни, Дуни и Дори. Но ебучая работа есть работа.       — Она умерла…       — Что было дальше?       — Ну… Мы вызвали полицию. Мне было страшно, я хотела позвонить маме. Я не очень хорошо помню, когда они приехали, потому что…       — И что?       — И мне стало плохо.       — И что?       — И полиция приехала, а я переживала, что…       — И что?       — Почему вы так со мной разговариваете?       — Почему вы так со мной разговариваете? — передразнивает ее Минхо, язвительно растягивая ее слова.       Ким Минджон хмурится.       — Детектив Ли, я не-       — Боже. — Минхо устало накрывает ладонью лоб. — Просто расскажите, что заметили. Без нытья. Без соплей. Только факты. Я хочу закончить это дело. Я работаю с трупами.       — Именно поэтому вы работаете с трупами, — в голосе Ким Минджон звенит обида. — Вам вообще плевать, как я себя почувствовала, когда увидела свою коллегу в…       — Да, плевать, — холодно соглашается Минхо и профессиональным тоном продолжает: — Что можете сказать о практикантах?       — Я не хочу с вами говорить. Вы отвратительны.       — Что можете сказать о практикантах? — упрямо повторяет Минхо, не меняя интонации.       — Я не буду отвечать.       — Это сопротивление следствию.       — Пусть меня допрашивает кто-то другой.       — Вас допрашиваю я, — монотонно говорит Минхо, и лед в его голосе, по-видимому, пугает девушку. — Хотите или нет, я заставлю вас дать показания.       — Вы угрожаете мне? — брови Ким Минджон взлетают вверх. — Я же записываю на диктофон…       — И что? — Минхо прерывает ее. — Сначала вы ноете, а потом отказываетесь дать показания. Сегодня гребаная пятница, а я на третьем деле. Хватит меня бесить.       — Все, — она решительно поднимается с лавочки и смотрит на Минхо, как на грязь у себя под ногами. — Я не буду с вами говорить. Отведите меня к вашему начальнику.       — Пишите отказ от дачи показаний лично мне.       — Дайте ручку.

━◦○◦━◦○◦━◦○◦━◦○◦━◦○◦━◦○◦━

— Ты заебал, Ли, — чистосердечно признается капитан, когда на следующее утро Минхо закономерно вызывают на ковер.       Милашка Ким Минджон оказывается доебистой дрянью.       — Пока я читал ее жалобу, уши сворачивались в трубочку, — капитан щелкает зажигалкой, но не закуривает. — Хотя каждому слову верил.       — Я устал покрывать тебя, — морщится капитан. — Уже пятый раз за месяц. На прошлой неделе вообще пришлось просить Феликса лезть в чертовы камеры, редачить запись с твоего допроса.       Это маленько незаконно. Минхо задумчиво скребет щеку.       — Я не виноват, что тот человекоподобный остолоп не мог вразумительно объяснить, нахрена ему…       — Это не дает тебе права орать на подозреваемого, — яростно обрывает его капитан. — Превышение должностных полномочий — такое же правонарушение, как любое другое преступление.       Минхо скрепя сердце пропускает мимо ушей, что его только что святотатственно приняли за то же дерьмо, с которым он денно и нощно борется.       — И что? — спрашивает Минхо. Тон не меняется. Все тот же заебанный, плоский голос, будто он спрашивает о погоде.       — Мало, что тебя все в участке недолюбливают? Хочешь весь мир против себя настроить?       Минхо фыркает и скрещивает руки. Он не мог бы забить еще больший хуй на это.       — Это вас колыхать вообще не должно.       Минхо ждет сакраментальное «Будешь отрабатывать», потому что после каждой такой выходки Минхо эта фраза неминуемо звучит.       Только вот капитан почему-то подозрительно помалкивает. Минхо чувствует себя не своей тарелке и скрещивает еще и ноги у икр.       — Минджон написала на тебя жалобу.       — И что?       — И отдала ее не только мне.       Минхо медленно, с сарказмом, что говорится, моргает.       — Ее жалоба дошла до прокуратуры.       Пауза.       — И сейчас к нам едет…       Тук-тук.       В дверь кабинета капитана отбивают уверенный стук. Минхо даже секунды не требуется, чтобы сложить дважды два и понять: это уже здесь.       Капитан дает вялое «Войдите», и дверь с тихим скрипом открывается.       Минхо еще не общался с кем-либо из прокуратуры, но тот, кто вошел, не соответствует ни одному ожиданию Минхо.       Все потому, что в кабинет вваливается не сутулый мужчина среднего возраста, а какой-то пацан. Высоченный. Тощий. Слишком молодой. И улыбается — фальшиво и выверенно.       Его вид кричит о тошнотворном пафосе: прямая осанка, черный балмакаан поверх графитового костюма английского кроя, идеально уложенные волосы (миддл-парт-фейд, конечно), пижонская горбинка на носу.       Только глаза живые — бегающие, немного щенячьи.       — Господин Ким… — внезапно подобострастно начинает капитан, вставая из-за стола.       — Вы ошиблись кабинетом, ачжосси, — лениво бросает Минхо, без особого интереса разглядывая дизайнерские шмотки вошедшего.       — Здравствуйте, капитан Пак, — невозмутимо говорит этот господин Ким и так же фальшиво улыбается. Потом пронзительно смотрит на Минхо. — Я знаю этот участок. Я не мог ошибиться.       Он становится рядом с плечом Минхо с механической точностью: словно у него парктроник в глазах. Минхо терпеливо ждет, пока тот отклоняется капитану, и уже сам готовится кланяться в ответ. Только вот господин Ким ограничивается поклоном исключительно шефу.       — Проблемы с субординацией? — хмурится Минхо.       — Я полагал, они у вас, — отвечает Ким. И его голос звучит так вежливо, что хочется схватить его за идеально завязанный галстук и придушить.       Минхо переживает, что если бы пил воду сейчас, то поперхнулся бы. Он щетинится:       — Не я вломился посреди разговора.       — Но вы прервали капитана Пака.       — И что, а кто сделал это первым?       — О чем вы?       — Это вы постучали и-       — Довольно, Ли! — рявкает капитан, как будто внезапно отрастил яйца. — Прокурор Ким, это тот самый Ли Минхо. Ли, это Ким Сынмин, прокурор. Его назначили за твое лучшее на свете поведение.       Минхо сжимает кулаки. Прекрасно, мать вашу, кисло думает он, просто зашибись.       — У-у-у, — делано разочарованно тянет Минхо. — За лучшее на свете поведение полагаются премии, а не личный надзиратель.       — Сделайте правильные выводы, чтобы в следующий раз все получилось наоборот, — с улыбкой, которая, по-видимому, кажется акульей только Минхо, предлагает прокурор Ким.       Капитан глухо мычит из угла кабинета, поддакивая. Минхо хочется оторвать этим придуркам бошки.       — В общем, — говорит Пак. — Прокурору Киму поручено разобраться с тем, как ты обошелся с Ким Минджон вчера, И подобрать меры, чтобы это не повторилось.       — Для объективной оценки ваших методов работы и подбора наиболее подходящих дисциплинарных мер, — подхватывает Ким Сынмин, — мне потребуется сопровождать вас во всех служебных мероприятиях.       Минхо застывает.       — Он что, реально будет ходить за мной, как хвост? — он надеется, что звучит достаточно безразлично, потому что действительно зол, но не хочет доставлять им удовольствие видеть это. — Шутка про надзирателя все еще шутка, если вы не поняли.       — Это не шутка, — шипит шеф, прожигая во лбу Минхо дыру.       — Не переживайте, капитан Пак, — куртуазно, почти кокетливо, мать его, щурится капитану Ким Сынмин. Минхо хочется сблевать. — Мы непременно сработаемся. И я назначу меры, которые… — он бросает взгляд на Минхо, — «скорректируют» поведение нашего субъекта.       Пока до Минхо доходит, что его, как преступника, только что оклеймили субъектом, Ким Сынмин, будто они лучшие подружки сто лет, кладет свою длиннющую руку на спину Минхо и буквально выталкивает его из кабинета. Потом выходит сам, щебеча по сто любезностей в секунду.       Но как только дверь захлопывается — его лицо мгновенно каменеет, и поток дифирамб в одночасье прекращается.       Минхо прислоняется к стене и с презрением пялится на Ким Сынмина, принимающегося поправлять лацканы пиджака под пальто с раздражающей аккуратностью.       — И как же вы будете проверять меня? — осведомляется Минхо. — У вас пропуск на места преступления есть-то?       — Тронут вашей заботой. — Ким Сынмин снова тянет улыбку, и Минхо уже считает ее самой уродливой, что он видел в своей жизни. — Конечно, есть. Как у меня его может не быть?       — Действительно, блять, — закатывает глаза Минхо и передразнивает: — Как у самого вас не может быть пропуска?       Какой же кретин, думает Минхо. Как же хочется ему вмазать, думает Минхо.       Ким Сынмин снова улыбается, но теперь не фальшиво, а недовольно, и Минхо не выдерживает.       — Вы обдолбаны? Заебали улыбаться. Вам не идет.       На три секунды в коридоре повисает гробовая тишина.       Улыбка Кима сразу как-то исчезает, сменяясь ледяной сдержанностью. Минхо не знает: лучше была та слащавая маска дружелюбия или сменившая ее внезапная пустота в его глазах.       — У меня стальные нервы, детектив Ли, — шелестит голос Ким Сынмина. — Я работаю с такими, как вы, постоянно. Увидимся позже.       Он поворачивается на каблуках своих безупречных оксфордов, чтобы уйти по направлению в архив.       Минхо резко выдыхает. Ему не претит и мысль о том, что за ним, как нянька, будет везде следовать кто-то. А если этим кем-то станет это напыщенный индюк Ким Сынмин…       Минхо уже готов лезть на стену.