В объятиях яда

리노

Не то чтобы Минхо не любит рисование. У него, правильней выразиться, не лежит к этому душа. Повторить «Сикстинскую мадонну» Рафаэля или «Ночной дозор» Рембрандта? Для него это было из области невозможного — да и кому нужны такие копии?       Стиль рисования – Минхо это скорее что-то из оперы карикатурного дудлинга.       Как-то Джисон подбил его изобразить своих друзей. Хенджин был ламой на четырех палочках. Феликс — укуренным подобием на цыпленка. Сам Минхо — человекоподобным жирафом. Единственным, кто хоть отдаленно напоминал человека, вышел Джисон. Но и он жутко обиделся, когда увидел этот портрет, потому что… Ну не было это уродливо блять; Минхо просто так видит и все — так уж получилось. Да простит бог искусства ему это кощунственное прикосновение карандаша к бумаге.       Просто кому-то это дано, кому-то – нет. Талант — штука избирательная. Давайте будем честными.       А вот Хенджин рисовал с упоением. О нем часто складывалось неправильное впечатление — за счет смазливой внешности, но за ней скрывался художник редкой чуткости. Мир для Хенджина был открытой книгой: он мог изобразить любой объект, схватывал малейшие детали, улавливал тончайшие изменения эмоций. Он жил в гармонии с окружающим миром, а его талантливая рука фиксировала эту поразительную связь.       Хенджин втянул Минхо в свой дивный мир. Бесконечные рассказы о мастерах, обязательные посещения всех выставок, зубрежка имен и стилей. Минхо до сих пор слышал тот охуевший вопль, когда он в пылу спора о Бэнкси перепутал Лучо Фонтана с Она Каварой. Господи, Хенджин такую истерику устроил. «Да как так, да ты с ума сошел, да они с диаметрально разных мест, Минхо ты ебанутый», и т.д. и т.п.       Хенджин в целом всегда был драма-квин, но Минхо любил его именно таким. И чтобы больше не терзать нервную систему этого пиздабола (да и свою собственную), Минхо как-то раз сел и изучил все это говно вдоль и поперек. Вызубрил. Выстрадал.       Так что Минхо, к сведению, далеко не профан в этой теме.       Именно поэтому торопливые попытки говнюка Ким Сынмина «просветить» его по пути на раут он воспринимает святотатством.       — Считаете меня тупым простачком, прокурор Ким? — журит Минхо. Они снова едут в блядском S-Class’е господина Ушлепка. — Думаете, искусство — привилегия избранных, вроде вас?       Чмошник, думает Минхо. Невыносимый высокомерный ублюдок.       — Не все мои знакомые в нем разбираются, честно говоря, — спокойно отвечает Ким. — Я всего-то хотел, чтобы вы были в состоянии поддержать диал-       — Добрый самаритянин, блять, — закатывает глаза Минхо и отворачивается к окну. — Мне не нужны ваши подачки.       Это противоречит тому, что Минхо едет в костюме, купленном Кимом, на раут по наводке от Кима в машине Кима. Но в данном случае цель оправдывает средства.       — Я это делаю для себя, — холодно напоминает Ким. — Чтобы не краснеть за неотесанного грубияна, которого приведу.       — Господи, заткнитесь уже наконец.       Естественно, Ким не затыкается. Кто Минхо такой, чтобы так с ним общаться; они вообще-то все еще на работе и его высказывания будут дословно занесены в отчет и бла-бла-бла. Напряжение в салоне подавляет, но Минхо слушает вполуха, потому что ему до пизды. Его дело наверняка уже переполнено самыми лестными словами о доблестном детективе Ли, так что Минхо терять?       Прошло две с половиной недели с их эпичной перепалки в ателье. Все это время Минхо не шифруясь солил этому невыносимому, ублюдочному мудиле Киму. Он в ахуе, что Ким ему помогал после всего этого, но знаете? Минхо похуй. Он, хотя она оказалась полезной, не просил помощи.       Они прибывают в какой-то невъебенный фешенебельный отель в Каннаме. Машина скользит под мраморный козырек перед парадными дверями, и Минхо с Кимом покидают салон.       Минхо чувствует себя крошечным перед этим зданием, когда они идут ко входу. Перед охранником, когда он чекает их имена в списке приглашенных. Перед зеркальными лифтами, стремительно уносящими их вниз. Перед толпой, когда они оказываются в большом роскошном зале с колоссальными колоннами, тянущимися к позолоченным сводам потолка.       Помещение сверкает огнями; звучит живая музыка; официанты снуют между гостями, предлагая изысканные закуски и напитки. Костюм, заказанный Кимом, сидит безупречно, но Минхо все равно ощущает себя изгоем в море блеска и гламура. Это давит, сука.       — Ну что, — голос Кима, бодрый и с легкой, почти неприличной игривостью, врезается в его размышления. — Готовы к светской жизни?       Минхо криво усмехается в ответ. Он ненавидит такие мероприятия. Фальшивые улыбки, пустые разговоры, перезвон бокалов — вакханалия. Только вернисажа не хватает. А может, он уже прошел.       Но ради дела придется потерпеть.       Чтобы не затеряться в монохромном море черно-бело-бежевых смокингов и вечерних платьев, Минхо инстинктивно держится в тени господина-Ушлепка-ой-то-есть-Ким-Сынмина.       Ким лишь хмыкает и незаметно для окружающих берет его под локоть. Даже если Минхо хочется возмутиться и въебать ему по носу, он молчит. И дело не в ебучем парфюме Кима, вовсе нет; Минхо вообще-то культурный человек в конце концов.       Они медленно продвигаются сквозь толпу. Минхо ловит странный, пристальный, заставляющий внутренности сжаться взгляд одного стремного официанта и, тушуясь, старается слиться с обстановкой. Но Ким, хотя и внимательно осматривает каждого встречного, то и дело останавливается для сраных реверансов. И сальность, с которой некоторые люди провожают прокурора взглядом, реально напрягает Минхо.       Они останавливаются у островка фуршета.       У Минхо появляется возможность в полной мере оценить шмот Кима. И, как бы Минхо не хотел признавать, тот в своем вычурном коктейльном костюме выглядит просто пиздато. Льняной пиджак, безупречно сидящий на плечах, подчеркивает линию спины, а брюки — худобу его бедер. Ну просто ходячий манифест элитарности и элегантности, ебтить.       Так, кстати, считает не только Минхо. Шепотки и оценивающие взгляды нескольких проходящих господ явно скользят не только по костюму Кима, но и задерживаются на его заднице. Блять, — мысленно чертыхается Минхо, чувствуя нелепый прилив возмущения.       Минхо резко отводит глаза на закуски. Не его дело.       — И каков план действий? — спрашивает он.       Глаза разбегаются от разнообразия еды. Минхо берет ближайшую к нему тарелку канапе и протягивает ее Киму. Упрямец не берет ни одной шпажки. Минхо вдруг с тревожной ясностью осознает: щеки прокурора кажутся впалыми, тени под глазами — глубже обычного. Он сегодня вообще ел?       Они разворачиваются спиной к столам, чтобы обозревать зал, и становятся плечом к плечу.       — Как будем искать нашего господина Д? — продолжает Минхо. — Вы знаете, как он выглядит?       — Я ищу, детектив Ли, — цедит Ким. — Это невысокий, плечистый мужчина на пару лет старше вас. Большой нос, пухлые губы.       Он вертит головой, слегка щурясь, и выискивает цель в толпе. Минхо тоже напрягает зрение, сверяясь с мысленным фотороботом.       — Кстати, — между делом, почти небрежно добавляет Ким, — в последние несколько раз профессор Учинага не появлялась на раутах. И отказывалась от гольфа, от ужинов. Я подозреваю, что ее финансовое положение могло пошатну-       — Добрый вечер, — вдруг раздается за их спинами. Они синхронно оборачиваются. Перед ними — супружеская пара за пятьдесят, излучающая ауру власти и аристократии. Их лица кажутся чертовски знакомыми, но Минхо не может вспомнить, где мог их видеть. — Сынмин?       Краем глаза Минхо чувствует, как Ким делает почти рефлекторный шаг назад и чуть выпрямляется, становясь бездушной статуей формальности.       — Здравствуйте, папа, мама, — Ким совершает безукоризненный, но мертвый полупоклон. Минхо удивленно смотрит на него. — Позвольте представить: Ли Минхо. Минхо, мои родители: Ким Джихун, Ким Суа.       — Очень приятно, — с воодушевлением кивает Минхо, мысленно потирая руки. Родители Кима — настолько отличная возможность, что Минхо игнорирует переход на неформальный тон. Игра стоила свеч.       — Сынмин, — тонко вступает Ким Суа. Она смеряет Минхо фриковатым, сканирующим прищуром, чертовски похожим на сынминовский. Семейка долбанутых эксцентриков. — Разве сегодня ты не должен быть здесь с Минхи? — Она слегка наклоняет голову. — Ты вообще читал подпись к приглашению? Оно было рассчитано на пару.       — Я понимаю, — парирует Ким Сынмин с ледяным спокойствием. — Как только оно пришло, мы немедленно уведомили организаторов, что Минхи не сможет присутствовать. Ее группа уехала в тур по Японии несколько дней назад.       — И поэтому ты решил привести господина Ли? — строго осведомляется Ким Джихун. — В качестве спутника на благотворительный вечер, посвященный сохранению традиционных корейских ценностей?       — Не спутника, а сопровож-       — Господин Ким, — вмешивается Минхо. Его внутренний бесенок ликует при мысли подпортить безупречную репутацию Ким Сынмина. — Позор, Сынминни вам не сказал? Вообще-то, мы с ним вместе-       — Вместе учились в университете, — теперь прерывает Ким Сынмин, агрессией в бархатной перчатке заканчивая фразу вместо Минхо. — Минхо и я давно не виделись, и я предложил ему пойти, раз Минхи не смогла.       — Это не было твоим лучшим решением, сынок, — скептически вскидывает брови Суа. Она глядит на Минхо, как на размазанного на подошве дождевого червя. — Лучше бы ты пришел один. Или вовсе не утруждал себя.       — Да, мама, — кивает Ким Сынмин с непроницаемым лицом. Минхо хочет открыть рот, чтобы сказать что-нибудь противное, но Сынмин щипает его за локоть — Минхо сдавленно ругается себе под нос. — Больше не повторится.       Еще один поклон, властный толчок в лопатку Минхо, заставивший его автоматически склонить голову тоже, — и Ким уже увлекает их прочь.       — Вы с ума сошли? — яростно шипит Ким, наклоняясь к уху Минхо, пока они идут сквозь толпу; его пальцы впиваются в плечо Минхо с удивительной силой. — Одно неверное слово, неправильное толкование фразы — и нам обоим крышка!.. Вы понимаете это? Наша карьера, репутация, все!       — А врать про универ — это норм? — язвительно бросает Минхо, когда Ким наконец замедляет шаг в относительно свободном углу. — Не знал, что вы так виртуозно пиздите. Но ваши слова вообще-то легко проверить.       — Мои родители… Они не поверят даже в правду. — Ким резко проводит ладонью по лицу, и в его глазах мелькает глубокая усталость — почти отчаяние. — Такие требовательные. Такие предвзятые. Делаю все, что требуют, а они... Эх, неважно.       Минхо прочищает горло. Мда уж. Вроде перед ним — жутко бесящий взрослый мужик, а вроде — и жаль его. Минхо пытается разрядить напряжение, повисшее после слов Кима:       — Поэтому вы так отреагировали на мои гейские шутки, хах? — криво усмехается он.       И с осознает двусмысленность ровно в тот момент, когда Ким пялится на Минхо, будто у него появилась вторая башка — да еще и запела.       — Вы гей? — осоловело шепчет Ким. Он остро осознает толпу вокруг и явно боится быть услышанным.       — Блять, — жмурится Минхо, чувствуя разливающийся в ушах жар стыда. — Это роляет? Я имел в виду, что вы испугались, что кто-то подумает, что вы гей, поэтому так резко отреагировали, и поэтому я… — Минхо замолкает. Какую же ахинею он несет, господи. Ким смотрит на него как на долбоеба. — Кхм, забудьте.       Ким еще какое-то время выносит Минхо мозг тем, что такое манеры, профессиональная этика и необходимость держать язык за зубами. С горем пополам они пробиваются сквозь людскую толчею.       И вдруг — резкая остановка. Ким замирает, и сквозь общий гул пробивается его шепот. Странное благоговение, смешанное с ледяной осторожностью:       — Это он. Там.       Минхо инстинктивно прослеживает направление едва заметного кивка прокурора. В самом дальнем углу помещения, сливаясь с глубокой тенью у колонны, стоит молодой человек в темном костюме и очках. Он, вполоборота повернувшись к стене, говорит с кем-то по телефону, и линия его плеч выглядит напряженной.       — Идемте, — безапелляционно командует Ким.       Они подходят ближе и оказываются в поле зрения господина Д, Чана. Тот, будто его ебашат током, обрывается на полуслове и поспешно выключает (читать: отрубает намертво) свой телефон.       — Прокурор Ким, — загнанно кивает он Сынмину и обращается к Минхо. — Господин?..       — Классные очки, — отрешенно замечает Минхо. Это очки с шикарной черной дизайнерской оправой с крупными блестяшками по бокам. Минхо где-то видел такие, но снова не помнит, где. Бан Чан улыбается до ямочек на щеках. Минхо мотает головой. — Ли. Ли Минхо.       Господин Д смотрит на него так же, как Ким, когда понял, что Минхо гей.       — Так это вы детектив Ли? — спрашивает господин Д со странной надеждой в глазах. — Вы ведете дело Жизель Учинаги Эри, верно?       Минхо кивает, хмурясь. Даже если этот чувак — частный детектив, его осведомленность для гражданского настораживает.       — Меня зовут Кристофер Бан Чан. Я работаю частным детективом в Апгуджонге.       Они пожимают руки. Минхо и Ким переглядываются. Его глаза такие серьезные и участвующие, что Минхо мутит. Пидорас, — поэтично мелькает в его голове. И, похоже, в ту секунду он пялится на Кима как-то очень странно, потому что тот внезапно меняется в лице. Его взгляд становится спокойным и немного отстраненным, как обычно. Он кивает на Бан Чана.       Бан Чан как по команде с деловой четкостью продолжает:       — Думаю, вы подошли неспроста, детектив Ли. Я знаю, что вы ведете дело моей покойной клиентки. Готов сотрудничать.       Минхо редко встречает свидетелей такой собранности. Он, не теряя времени, ему легко улыбается и достает диктофон:       — Следователь Ли Минхо. Запись диалога с господином Кристофером Бан Чаном. Господин Бан, как Учинага вас нашла? Зачем вы ей понадобились?       — Она сама меня отыскала, — Бан Чан задумчиво трет мочку уха. — Как и вы, на одном из этих… раутов. Сказала, что чувствует слежку и у нее слишком хорошая интуиция, чтобы ошибаться.       Чан делает паузу, словно припоминая.       — Она попросила отследить один номер. Обычная просьба. Договорились связаться через пару дней. Номер нашелся — швейцарский; владелец — простой работник порта, таможенник. Я думал, все. Но на следующий день… — Голос Чана слегка дрожит. — Начались звонки. Постоянные. Один за другим. Учинага стала давать все новые и новые номера и рейсы в сеульском порте.       Картинка встает на место — у Минхо в памяти всплывает переписка Учинаги и Чана, состоящая, в основном, из денежных переводов. Вот почему их было так много, понимает Минхо.       — Она диктовала их прямо во время звонка. Всю информацию я сводил на отдельную флешку. У меня для каждого клиента — свой накопитель.       Бан Чан многозначительно смотрит на Кима. Минхо еле сдерживает ухмылку. Значит, и для Сынмина есть такая флешка — он тоже клиент Чана. Прокурор остается невозмутим, но Минхо знает — он понял намек.       — …А накануне… Накануне смерти, — Чан пытается продолжить, но его глаза темнеют. — Она позвонила. Снова. Но голос другой — убитый, что ли. Сказала, пропало три с лишним фунта нейротоксина.       — Какого именно? — спрашивает Минхо, чувствуя, как по спине бежит холодок.       Минхо автоматически делает пометку: чекнуть все изученные Учинагой нейротоксины.       — Вид не уточняла, — отвечает Чан, — но я предполагаю, «новичок» или тот… ее собственное детище. И знаете что? Она не просила его вернуть. Только найти тех, кто это сделал. Только лица.       — Как будто она знала, зачем это украдено, — отрешенно замечает Ким, отражая предположение, промелькнувшое в мыслях и у Минхо. — И ей нужны были лишь исполнители.       — Да, — соглашается и Чан. — У меня были сомнения в откровенности Учинаги. Но я не думал, что это нечто столь серьезное. Решил, банальная кража разработки для патента, но…       Бан Чан замолкает, и напряжение, сковывающее его тело, становится почти осязаемым. Его глаза мечутся по сторонам. Дерьмо, думает Минхо. Мысли об экспериментальной подоплеке преступления приобретают под собой почву.       Он чувствует, что Чан начинает пасовать, и нужно надавить. Выражение лица Минхо становится жестче.       — Что вы нашли? — требует Минхо — без интонации, но почти агрессивно, чуть громче, чем раньше. Ким кидает на него хмурый предостерегающий взгляд, но его губы остаются сжатыми.       Бан Чан глотает комок в горле, его пальцы нервно переплетаются.       — Я поднял архивы камер наблюдения в ее лаборатории. Ничего. Но я вспомнил про первый номер, — говорит Бан Чан. Он заметно колеблется. — Простой, на первый взгляд. Но что-то не давало мне покоя. Я решил копнуть глубже, и… Там была какая-то хрень. Прям конкретно хрень. Оказалось, номер привязан к бывшему члену преступной группировки «JYP».       Минхо знает эту группировку. Ее вообще-то знает каждый: в свое время она была геморроем всея Кореи.       — …Я подумал: ошибка. Как простая ученая может быть связана с… террористами? Я сообщил Учинаге, что узнал все. Но, когда мы встретились, она приказала забыть, удалить все, не лезть дальше. Больше мы не списывались. А еще через день… — Голос Чана срывается в шепот. — …я узнал, что ее убили.       Минхо до вкуса металла прикусывает губу. Они были правы. Он и этот чертов Ким Сынмин.       Это отравление действительно было подготовкой к теракту. Учинага была впутана в криминал по уши: ей заказали оружие/бомбу/вещество (подчеркнуть нужное) на основе «новичка». Об этом кричали баснословные суммы с левых швейцарских счетов. И потому она боялась полиции, когда угрозы стали реальностью. Потому замкнулась, похудела на пятнадцать фунтов от стресса. Потому пожертвования в церковь как искупление. Потому молоток — наверняка под подушкой…       Жизель Учинага Эри зачем-то перешла дорогу своим заказчикам. И ее наказали. Убили ее же детищем, чтобы проверить его в деле, как на подопытном кролике. Смерть как кара за срыв поставки или отказ.       В памяти Минхо всплывают отчеты: ни одного громкого дела с нейротоксинами за последний год – только то, которое расследовали еще они с Хенджином. Затишье перед перед бурей. Пиздец, резюмирует он.       Вопросы роятся, как осы: чем Учинага провинилась? Что сделала не так? Сколько времени «JYP» держали ее на крючке? И главное — если эксперимент сочтут удачным… сколько времени у них осталось до настоящего удара?       — Что было потом? — спрашивает Минхо, и ему приходится держать голос ровно.       — Странные звонки, — отвечает Бан Чан и обводит зал взглядом, как если бы чувствовал себя не на своем месте. — Я проверял номера, но все на подбор — «чистые» обыватели. Но мы-то понимаем… — Он горько усмехается. — Я снова сменил номер — не впервой. И вот уже почти две недели мне не звонят.       Почти две недели. Дохуя времени. Срок, за который можно подготовить ебучий апокалипсис — не то что теракт. Пока изготавливался костюм и Минхо копался в биографических деталях профессора, оно ускользнуло, как сквозь пальцы. И самое страшное: если бы не акт милосердия и терпения Ким Сынмина, Минхо бы все еще не вышел на Чана — Феликс все еще искал его по базам. Минхо не сказал ему про наводку Сынмина, потому что до последнего верил, что это наебка. Оказалось, не совсем.       Атмосфера портится: над ними нависает облако неопределенности и угрозы. У Минхо появляется ощущение лишней пары глаз на себе. Бан Чан стоит бледный: ни жив ни мертв. Даже не глядя на Кима, Минхо ощущает, как тот замирает. Его привычная броня спокойствия трескается, как скорлупа ореха, обнажая искренний шок. Ким Сынмин не тупой — очевидно, пришел к тем же выводам, что и Минхо.       Минхо тихо вздыхает.       — Вам поступали прямые угрозы, господин Бан? — уточняет он, скрещивая руки, чтобы подсознательно обнять самого себя. Тревога Чана заразительна.       — Прямых — нет. Но это… чувство, знаете? — бормочет Бан Чан. — Оно не отпускает уже неделю.       Дерьмо, думает Минхо.       — Вы будете внесены в программу защиты свидетелей. Немедленно, — решительно заявляет Минхо и делает пометку в телефон. Бан Чан с надеждой кивает. — Как вы узнали, что я веду дело?       — Детектив Ли, — Бан Чан позволяет себе короткую, лишенную юмора улыбку. — Об этом знают все как в правоохранительных кругах, так и в криминальных. Дело громкое, слухи ползут. А ваше имя далеко не последнее в Департаменте.       Даже если это льстит самолюбию Минхо, сейчас не до этого. Минхо остается профессионалом.       — Ваша последняя встреча с профессором? Были ли у вас тогда опасения за нее? — продолжает допрос Минхо.       — За день до ее смерти. Я отдал ей копию флешки. Профессор была не в себе. Я хотел обратиться в полицию, — Чан разводит руками. — Не успел.       — Вы упомянули камеры. Сейчас записи стерты. Но что-то важное было?       — Да. Я сохранил ключи доступа к облачному хранилищу. Интуиция — не знал зачем, но сберег.       — То есть… — взгляд Минхо загорается. — С этими ключами с любого ноутбука можно получить доступ к этому хранилищу? К нужной дате?       — Теоретически, да, — сосредоточенно кивает Бан Чан. — Нужен лишь достаточно компетентный человек, чтобы это сделать.       Феликс. Если этот придурок опять съебется домой в обед, Минхо поджарит его как чертову курочку гриль по-корейски.       — И эта флешка по Учинаге? На ней и ключи, и весь ваш анализ по номерам, и выводы?       — Все верно. — Взгляд Чана затуманивается воспоминаниями. — Она у меня дома.       Минхо размышляет. По-хорошему, надо прямо сейчас идти к капитану: доложить о подтвердившихся подозрениях в подготовке теракта, о связях Учинаги с «JYP», о флешке, обо всем остальном дерьме. Но доказательства… Что он предъявит?       Пока это все лишь — слова идущего на контакт детектива Бан Чана. Нужны железные улики. Нужно самому вникнуть в содержимое флешки, изучить ее вдоль и поперек. Тогда он сможет припереться к капитану и швырнуть флешку ему прямо в ебальник, требуя передать дело ФБР.       Но сейчас время работает против них.       Прошло слишком много дней со смерти профессора. Если теракт в разработке, отсрочка измеряется не днями, а часами — и тогда абсолютный, тотальный пиздец.       Нужно достать флешку капитану. Незамедлительно.       — Нам необходима эта флешка, — твердо говорит Минхо. — Для расследования. Срочно.       — Без проблем. Я пришлю ее вам моим доверенным курьером сразу, как окажусь дома, — обещает Бан Чан. — Он почтальон, надежен. Могу выехать прямо сейчас.       — Идеально, — восторженно улыбается Минхо. Он достает припасенную визитку Департамента и вручает ее Чану. — Спасибо. Хорошей дороги.       — Хорошей дороги, — бросает вдогонку и Ким, когда Бан Чан спешно прощается, кланяясь, и растворяется в толпе, спеша к выходу.       Они некоторое время стоят, тихо переслушивая ключевые моменты с записи с диктофона Минхо. Закончив, Минхо прячет его глубоко во внутренний карман пиджака почти с ритуальной тщательностью и застегивается на все пуговицы.       — Наши главные вещдоки. — Он поправляет манжеты, принимая важный вид. — Кхм, мои. Надежно припрятаны.       — Вам не следовало отпускать Чана так просто, — мрачно говорит Ким Сынмин.       — Естественно, я не намерен оставлять его без присмотра. Сейчас же напишу капитану, чтобы выслали конвой.       — А если с ним что-то случится до того? — настаивает Ким.       — А если вы не будете совать свой изысканный прокурорский нос не в свое дело? — огрызается Минхо. — Я знаю, что делаю, ок?       Минхо старается игнорировать сокрушенный взгляд, с которым на него пялится Ким Сынмин — если бы не его добрейшая душа, они бы ничего этого не знали.       Но Минхо отмахивается: флешка сейчас важнее. Срочнее. Любое промедление может стоить сотни жизней. Это может быть по-мудацки, но Минхо лучше пожертвует прокурором Кимом, чем позволит умереть сотням.       Толпа внезапно взрывается аплодисментами. Минхо растерянно оглядывается. Затем раздается оглушающий визг микрофора, и становится ясно: вот-вот начнется речь.       Голос, прозвучавший в динамиках, заставляет Минхо резко обернуться к Сынмину. По леденеющему, каменеющему выражению лица Кима он сразу понимает: говорит его отец.       — Дорогие гости, — торжественно начинает насквозь фальшивый баритон Ким Джихуна. — Я несказанно рад видеть вас сегодня здесь, на этом поистине знаковом мероприятии…       Минхо пытается сосредоточиться и найти среди контактов в телефоне номер капитана, но поток дохуя важных (нет) лицемерных речей о демографии, «традиционных ценностях», «угрозах» и прочем политическом дерьме вызывает у него приступ тошноты. Он так яростно борется с рвотным рефлексом, что не замечает, когда в его руке, как по волшебству, оказывается хрустальный бокал, наполненный темно-рубиновой жидкостью. То же самое происходит со всеми вокруг.       — Лерой Кло де Вужо Гран Крю, — шепчет ему на ухо Ким Сынмин, уже сделавший глоток.       Минхо не уверен, что сможет повторить это вслух, не запинаясь. Минхо не планировал сегодня принимать алкоголь, но раз Ким пьет, так, наверное положено. Он мысленно жмет плечами и тоже отпивает — вкус бархатный, сложный, охуенный.       — …Это вы по-французски? — вскидывает брови Минхо, и в его глазах появляется искорка нарочитого восхищения. — Не сочтите за флирт, но это звучит адски горячо.       Простите Минхо за его маленький дебильный кинк на французский язык. Он непобедим.       Глаза Кима же готовы выпасть из орбит. Его реакция и реакция стоящих в футе от них гондонов — смесь шока и брезгливого любопытства — стоят того, чтобы сморозить эту хрень. Минхо всеми силами пытается не заржать, но не выходит.       — Это название вина, — выдавливает из себя Ким. Его ебало сейчас — это буквально олицетворение дэдпан фейс, но в глубине карих радужек прослеживается настоящая паника. О да, ода бессильного отчаяния.       За эту секунду Минхо, похоже, упускает что-то важное, чтобы среагировать. Потому что пространство вокруг них сжимается, как удавка. Толпа внезапно приходит в хаотическое движение. Кто-то толкается, кто-то протискивается, кто-то нелепо кружится прямо перед носом Минхо. Он инстинктивно вжимает локоть, пытаясь удержать хрупкий бокал с драгоценным Леруа Кло де… хуй-знает-как-там-дальше. За спиной раздается звонкий хруст разбитого стекла.       Краем глаза Минхо замечает Сынмина — при этом звуке сперва впадающего в ступор, потом панически оглядывающегося.       Минхо резко встряхивает головой, отгоняя накатывающее головокружение и тут же прижимает ладонь к карману с диктофоном, проверяя его — на месте. Трындец, думает он.       Речь Ким Джихуна на фоне, между делом, не прекращается, сливаясь с гомоном толпы в сюрреалистичную какофонию. Минхо ощущает себя как в дурке. Он залпом допивает изысканный Лерой Кло де хуй-знает-как-там-дальше, и только хочет вернуться к поиску номера капитана.       Но.       Запаздывающее осознание ударяет, как обухом. Вкус. Он неправильный. Не бархатная-охуенная-сложность первого глотка, а что-то чужеродное, приторно-химическое, оставляющее на языке гадкую металлическую оскомину. Минхо морщится, будто отхлебнул уксуса. Легкий, но настойчивый гул начинает гудеть в висках.       Нужно смыть этот дерьмовый вкус. Минхо судорожно озирается, выискивая белый воротничок официанта. Он — тот самый, кто пялился на него вначале — материализуется рядом с подозрительной быстротой: как если бы знал, что Минхо его ищет. Прежде, чем Минхо открывает рот, официант втюхивает ему новый бокал с подноса, уже подготовленный.       Минхо не успевает возмутиться, потому что официант тут же, ссылаясь на загруженность и извиняясь, скрывается среди кучи людей.       Минхо, тупо моргая, смотрит на место, где только что был этот странный человек, потом — на напиток. Противный привкус во рту напоминает о себе, скрипит на зубах. Инстинкты кричат, орут не пить, но сознание, уже затуманенное первым бокалом и адреналином, игнорирует тревогу. Минхо выпивает жидкость одним залпом. Шипение обжигает горло.       Эффект мгновенный и сокрушительный. Пол под ногами сотрясается. Теплая, неприятно-жгучая волна разливается по всему телу. Пальцы ноют, будто исколотые иголками. Сердцебиение становится чертовски громким, ускоряется, отбивается набатом по барабанным перепонкам. Иррациональная, дурацкая эйфория накрывает Минхо: насрать на Ким Джихуна, насрать на все! Минхо вышел на Чана с флешкой, и он абсолютно счастлив. Счастлив и смертельно напуган где-то в глубине души.       Минхо судорожно вдыхает, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени. Все тело дрожит, и Минхо не понимает, что с ним происходит.       И это движение привлекает Ким Сынмина. Тот мгновенно приседает рядом, обеспокоенно кладя ладонь где-то в аккурат между лопаток Минхо.       Господи, лучше бы он это не делал.       Прикосновение выходит как удар тока. Дикий, всепоглощающий жар хлещет от точки контакта, обжигая лицо, сжимая живот, расползаясь по груди, ударяя в ебучий пах с невыносимой силой. Где-то под ребрами скручивает спазмом — мучительно больно, но пиздецки приятно одновременно; это та самая гребаная горькая сладость; и Минхо кажется, что его сейчас разорвет от ее интенсивности. Минхо почти в панике цепляется за запястье Ким Сынмина, будто сейчас упадет.       Как-то раньше уже упоминалось, что Минхо чертовски долго трезвеет. Даже несмотря на опыт.       Но пьянеет он, между прочим, еще медленней. Два бокала — пусть и выдержанного блядского Лерой Кло де хуй-знает-как-там-дальше — не могли свалить Минхо так. Пусть оно трижды пиздатое и выебонистое.       — Отвезите меня домой, — хрипит Минхо, усиливая хватку на руке Ким Сынмина. — Сейчас.       — Так скоро? — непонимающе, почти вяло хмурится тот. — Вы тоже себя плохо чувствуете?       Тоже? Его собственные движения выглядят чуть замедленными, а щеки — неестественно розовыми. Почему так быстро?! Хотя он явно держится лучше.       Сынмин наклоняется ближе:       — Мы должны ради приличия побыть здесь еще немного. Водитель даже не отъехал.       Этот шепот Ким-сука-Сынмина. Этот ебуче-охуенно-бархатный низкий звук, почти касающийся кожи, покрывающий ее мурашками. Минхо жмурится; в его гребаных дизайнерских брюках становится так безнадежно тесно, что больно; и блять, Минхо не знал, что может опьянеть и стать гиперчувствительным так быстро.       — В жопу ваше прили-       — Сынминни! — громкий, басистый голос прорезает пространство. Минхо внутренне рычит: чертова социальная бабочка Ким Сынмин — вот всем-то он, блять, нужен. — Ты- о господи, с тобой все хорошо? С твоим… другом?       Минхо, все еще скрюченный, с трудом поворачивает голову: к ним подходит коренастый парень с милыми щечками. Сынмин с ним поздоровался, когда они только пришли и толкались сквозь толпу; это, если Минхо правильно помнит, Чанбин.       И этот Чанбин кладет свою широкую ладонь Сынмину на шею так, что тому приходится наклониться подбородком к плечу Чанбина. И Сынмин странно лыбится. И Минхо по какой-то причине это не нравится.       Ему что, приятно, когда на него так нападают? — охуевающе думает Минхо.       — …Я не уверен, — голос Сынмина выдает напряжение, когда он сводит брови вместе. Минхо усиливает хватку на его ладони. Чанбин отпускает Сынмина. — Чэрен здесь? Она может осмотреть детекти- э, Минхо-хена?       Хена? Нет, ну пиздит он просто отменно.       — Боюсь, она в операционной на смене, — сочувственно сообщает Чанбин.       — Черт, — вырывается у Сынмина с непривычной резкостью. Минхо впервые слышит, чтобы он ругался, и почему-то что-то в груди отзывается на это болью. — Он чуть не рухнул, и-       — А с тобой что? — встревоженно хмурится Чанбин. — Ты сам выглядишь не лучше.       Сынмин напряженно мотает головой и очень, заметно сильно прикусывает губы.       — Все нормально.       — Ты снова ничего не ел целый день? — Чанбин делает шаг вперед; его рука тянется ко лбу Сынмина, но тот отшатывается. Тревога — теперь не только за себя — нарастает. Минхо сложно держаться.       — Все в порядке, — отрезает Сынмин. — Я думаю, дело в вине. Я-       — Отвези меня, блять, домой, — отчаянно, цедя сквозь зубы, требует Минхо, перебивая Сынмина. — Пожалуйста.       Как бы ему сейчас тоже не было тревожно за Сынмина, Минхо должен успеть оказаться как можно ближе к безопасности — к дому — до того, как это — что явно было не алкоголем — не вступит в свои права. Пока Минхо еще контролирует себя.       Чанбин метает на них тревожные, оценивающие взгляды, но не настаивает. Больше заставлять Ким Сынмина не приходится. Прощание выходит скомканным. Сынмин — если Минхо не кажется — даже облегченно выдыхает.       Дорога до S-Class’а расплывчата, как изображение в луже; эрекция давит; и Минхо, чтобы заглушить жуткую смесь страха и возбуждения, несет какую-то пьяную чушь с участием СунДунДори в течение всей дороги, пока они едут.       Все его силы уходят на одно: отвлечься от блядского стояка, сдержать, оттянуть неизбежное, чтобы тело окончательно не вышло из-под контроля.       Когда машина останавливается у подъезда, а они они вываливаются из салона в прохладный ночной воздух, Минхо лишь краем сознания регистрирует удаляющиеся фары машины Сынмина. Но за время в пути он охмелел еще сильнее, внимание Минхо сейчас слишком рассеянно, а мир сужен до жара в груди и руки Сынмина — единственного, что удерживает Минхо.       Поэтому он совершает роковую ошибку — просит дотащить до квартиры.       Поэтому он громко, истерично ржет с пятна неизвестного происхождения на стене у лифта.       Поэтому потом, поймав их отражение в зеркальной панели, угорает снова: они, оба в смятых пижонских костюмах, опираются друг на друга, как на фонарный столб, и плетутся, как пресмыкающиеся. Ким Сынмин смотрит на все даже более примороженным взглядом, чем обычно, и каждые две минуты неестественно ерзает, разминая мышцы.       — А ты… ты знаешь, какое имя было у Иисуса Христа при рождении? — невнятно спрашивает Минхо. Он пытается попасть в замочную скважину ключом уже последние минут пять. — Вот честно, я охуел… в документалке сказали… Его звали… — Минхо сильно хмурится, напрягая память. — Блять, забыл!       — З-зачем тогда говорить? — хнычуще тянет Ким Сынмин, сползая по стене на корточки. За все это время он догнал Минхо в нетрезвости и даже, похоже, перегнал его. — Ненавижу, к-когда ты так дразнишь.       — Сука! — Минхо яростно бьет кулаком по неподатливой двери. Глухой стук кажется ему вот просто дохуя забавным, и его сотрясает новый приступ хохота. Сынмин пьяно ржет с ним и валится на пол, раскидываясь, словно делает снежного ангела на холодной плитке. — Это ж не моя дверь! Вот я идиот! Чего разлегся, Ким Сынмин?       — Захотелось, — передразнивает Ким Сынмин, выгибаясь в нелепой, почти кошачьей позе, будто у него прут в жопе. Минхо сглатывает. Его разлагающийся от алкоголя мозг находит это чертовски горячим. Сынмин хватается за голову и протяжно, с болью стонет: — Ыа, так хреново… Все ломит…       — Это потому что ты долбоеб, — фыркает Минхо и тупо улыбается.       Они с кряхтением совершают подвиг и поднимаются на этаж выше. Теперь Минхо требуется еще больше времени, чтобы попасть в ключом в замок, но открыть его получается.       Они почти в обнимку вваливаются в квартиру Минхо. Коты орут на них, шипят и бегут подальше. Ким Сынмин, к ахую Минхо, гавкает им вдогонку.       — Боже… я всегда знал, что ты ебанутый, — хрипит Минхо, прислоняясь к стене.       — Вы предлагаете мне терпеть это неуважение? — язык у Ким Сынмина заплетается, но интонация исполнена пьяного достоинства.       Минхо не помнит, как они ретируются к обеденному столу. Как, почему он вытаскивает хрен знает откуда крепкий шотландский виски. Как он подбивает Ким Сынмина уничтожить бутылку вдвоем. Как они, собственно, уничтожают ее. Как у них завязывается диалог. Как они с темы разлива нефти в Мексиканском заливе выходят на неуверенность Кима в своей невесте.       — Я р-рад, что Минхи все время на репетициях, — признается надтреснутым голосом он. — Я не люблю ее. Не знаю, о чем говорить, кроме ее группы. Это ужасно.       — И ты что? — Минхо охреневает, едва выдавливая слова. — Женишься на ней добровольно? Или тебя заставляют?       — Конечно, — Ким Сынмин говорит так, будто это само собой разумеется, но не без скорби в голосе. — Это распространенная п-практика среди чеболей. Лишать своих детей выбора — подло. Я не хотел быть прокурором. — Он замолкает, шмыгает носом. — Я больше как-то… По бейсболу, музыке. Но травма, провал на прослушивании. И отец втолкнул меня в-в юриспруденцию, чтобы потом заправлять его сраной компанией…       Минхо жаль его: похоронить сразу две мечты ради ебаной блядищи, которой он занимается сейчас… Ебануться. Ким Сынмин отчаянно хватается за рюмку и опрокидывает ее одним движением. Минхо завораживает, как двигается его кадык, когда он глотает, жмурясь.       Минхо боится представить, сколько они уже выпили. Но знаете, как ему похуй? Минхо сейчас занят восхищением тем, как Ким Сынмину удается логично строить мысли даже в таком приподнятом состоянии.       — Иногда т-так хочется послать старого ублюдка к чертям! — ядовито продолжает Ким Сынмин, цедя. — Пусть сестру заставляет! Почему у нее было право отказаться? Почему у м-меня его нет? Почему я не могу просто уехать? Туда, где никто не знает прокурора Кима, где на меня не смотрят, к-как на кусок дорогого мяса?!       Минхо присвистывает, хотя и сам недоволен ебучими уродами, вышеупомято пялившимися на Ким Сынмина. Он и сам теперь проходится взглядом по прехорошенькому телу Ким-мать-его-Сынмина: ебейшие длинные ноги, узкие бедра, тонкая даже под костюмом талия, шикарная грудь под рубашкой, чертовски широкие плечи…       Минхо резко трясет головой, стараясь рассеять наваждение. Держи себя в руках, а член — в штанах, судорожно приказывает он себе.       — Ты тоже заметил? — выдавливает Минхо сквозь зубы, и даже в своем угаре удивляется собственному тону — в нем реально прозвучало что-то похожее на сочувствие? К Ким Сынмину?       — Как не заметить? Мы на конференции «традиционных ценностей», а они п-пялятся на меня! Я, по их мнению, слепой?       — Кто угодно мог бы ослепнуть ради такого лица, — хрипло давит Минхо, и его взгляд липнет к лицу Сынмина. — Но они правы. Иногда его хочется разъебать. Но ч-чаще… просто трахнуть до потери пульса.       Тишина. Мысленная защелка отстегивается. Алкоголь окончательно срывает оставшиеся рамки приличия; у Минхо и так стоит, и это становится последней каплей. Минхо хочет его так чертовски сильно.       — Да пошел ты… — морщится Ким Сынмин, но его глаза темно сверкают, взгляд тяжелеет. — Я хочу сделать то же с твоим.       Наверное, Сынмин все-таки экстрасенс.       Взгляд Минхо падает на губы Сынмина — мягкие, чуть влажные, неистово притягательные. И…       — К черту.       Сынмин решительно встает с места, обходит стол, грубо поднимает Минхо за подмышки со стула. Рывок — и бесцеремонно притягивает его за грудки и впивается своими губами в его.       Минхо кажется, будто они под веществами, но ему насрать. Язык Сынмина вторгается в рот Минхо — властно, без спроса; Минхо на секунду задыхается, но мгновенно отвечает с таким же напором; их зубы стукаются; поцелуй яростный, голодный и грязный; член Минхо приятно-болезненно ноет в такт бешеному сердцебиению.       Минхо, не отрываясь от чужих губ, толкает Сынмина назад; тот ударяется бедрами о край стола — глухой стук посуды. Минхо сокращает расстояние между их телами до нуля; его руки, дрожащие от адреналина и желания, скользят вниз по крепкой спине Сынмина к ремню его брюк, дергают на себя, так чтобы пах Минхо с силой прижался к паху Сынмина.       И его ведет, когда он чувствует, какой Сынмин твердый там; низкий, непроизвольный стон вырывается из груди Минхо прямо в поцелуй; Сынмин углубляет его, наклоняя голову набок.       Ладони Минхо опускаются ниже, ложатся на задницу Сынмина, сжимают ее. В ответ звучит тихий, почти отчаянный вздох; и Минхо, ободренный этим, хрипло шепчет ему прямо в губы:       — Ким Сынмин такой возбужденный. Для меня? Тебе нравится, когда я так делаю?       Пальцы Минхо снова поглаживают, сминают, изучают упругую задницу Сынмина; и Минхо слегка отстраняется, давая глотнуть воздуха.       — Минхи обычно… — жарко выдыхает Сынмин; Минхо не дает ему договорить, прикусывая мочку уха Сынмина.       У Минхо бежит дрожь по позвоночнику, когда от этих действий Сынмин опять сдавленно мычит, пытаясь подавить новый стон.       — Минхи? Ты хочешь побыть на месте Минхи? — шелестит Минхо прямо в ушную раковину Сынмину, по-акульи улыбается. — Хочешь, чтобы тебя трахнули?       Минхо видит, как костяшки пальцев Сынмина белеют, когда он сжимает край стола, и чувствует, как под ним дергается член Сынмина. Минхо торжествующе улыбается.       — Прокурор Ким хочет, чтобы над ним взяли контроль?       Пальцы Минхо устремляются к ширинке брюк Сынмина и дразняще расстегивают ее. Минхо бросает в жар: Сынмин не предпринимает никаких попыток сопротивления, когда Минхо начинает стягивать его брюки вниз по его бедрам.       Сынмин стыдливо жмурится и запрокидывает голову. Открытая шея, линия горла, биение пульса под кожей — Минхо не удерживается от того, чтобы припасть к ней, впивается в нее губами жалящим поцелуем. Сынмин под ним дергается от неожиданности, цепляется за ворот рубашки Минхо, чтобы удержать равновесие. Минхо всей грудью вдыхает аромат парфюма Сынмина — ноты блядской корицы — чувствует, как его шея покрывается мурашками, как он выгибается в пояснице, как льнет к Минхо.       Дрожащими от предвкушения руками Минхо стягивает с Сынмина чертов пиджак, расстегивает дурацкие пуговицы его рубашки, одну за другой, открывая путь вниз; Сынмин такими же трясущимися пальцами помогает ему. Ткань соскальзывает с худых плеч, обнажая изящные ключицы, горошины сосков, выпирающие ребра, впалый живот, потрясающую талию, полосу темных волос, уходящую под брендовые боксеры, стоящий в них член.       Минхо кажется, он кончит только от этого. Он наклоняется, прижимается губами к груди Сынмина, выцеловывает по дюйму кожу, обхватывает губами сосок и слегка прикусывает. Сынмин, сжимая челюсть, мычит, дрожит под ним, хватается за плечи Минхо так сильно, что почти больно. Пальцы Минхо скользят вниз по лобку Сынмина и так резко обхватывают его член прямо через ткань боксеров, что Сынмин скулит; и Минхо шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, отрываясь от кожи, потому что… Блять.       Он смотрит на Сынмина снизу вверх, и Сынмин чувствует его взгляд, глядит в ответ; и в его глазах что-то такое магнетическое, что Минхо хочется в них смотреть, видеть в них каждую эмоцию, каждую реакцию на Минхо.       Сынмин сводит брови вместе и прикусывает нижнюю губу, когда Минхо сжимает кольцо пальцев, и его лицо вспыхивает, и это выглядит просто божественно, невероятно красиво. Минхо торопливо опускает резинку боксеров Сынмина, и чтоб его блять. Минхо будто обливается кипятком, потому что член Сынмина, получив пространство, сразу дергается и влажно шлепает по животу; и кожу Минхо жжет и покалывает; и в паху тянет и пульсирует; и Минхо думает, что стояк Сынмина занимает почетное первое место среди всех увиденных Минхо стояков.       — Ты охренительно красивый, — рычит Минхо, и находит губы Сынмина, и проталкивает в них свой язык, снова грязно, вальяжно целуя.       Минхо так пиздецки жарко, что он еще полностью одет, в то время как господин прокурор Ким Сынмин — контрастно, совершенно обнаженный. Что господин прокурор Ким Сынмин так отчаянно льнет к каждому прикосновению Минхо. Что господин прокурор Ким Сынмин не возражает против силы, с которой Минхо стискивает его бедра. Что, когда Минхо подхватывает его под коленями и резко вздергивает себе на руки, все поджарое тело господина прокурора Ким Сынмина прижимается к его груди. Что Минхо, держа за ягодицы, беспрепятственно несет его легкую тушку в спальню и грубо швыряет в центр кровати. Что Сынмин падает на спину — простыни аж взметаются вокруг — растерянный, нуждающийся, такой охуительно уязвимый и ведомый.       — Господин прокурор Ким Сынмин, — тянет Минхо, стоя над ним; глаза жадно пожирают медовую кожу. — Сынминни.       Сынмин снова приглушенно мычит, закрывая лицо ладонями; и Минхо мрачно усмехается над этой жалкой попыткой сдерживаться. Сынмин осторожно выглядывает из-за пальцев и бросает колючий, недовольный взгляд на Минхо.       — Разденься, — требует он, опираясь на локоть.       Хотя Минхо гулко сглатывает ком в горле, он скалится в дерзкой ухмылке:       — Волшебное слово?       — Я выше в должности, — Сынмин зеркалит оскал Минхо. — Это приказ.       Паршивец, думает Минхо.       — Пошел на хуй, — бросает Минхо вместо ответа и яростно стягивает брюки, боксеры, распахивает рубашку — пуговицы отрываются.       И стоит показаться его коже, как по ней начинает ползти тот самый вязкий, фриковато-сканирующий взгляд Сынмина. Минхо ощущает его жгучим следом даже затылком, когда резко отворачивается, чтобы достать из прикроватной тумбочки тюбик лубриканта и пачку презервативов.       — На твой? — звучит удивленный голос позади.       И это, сука, бьет как ток. Минхо почти рывком оказывается над Сынмином, грубо хватает его за колени, резко закидывает их себе на плечи — так, чтобы задница Сынмина плотно прижалась к вздымающемуся члену Минхо; и Сынмин позорно и так охренительно вздрагивает.       — Разумеется, — шипит Минхо ему в полуоткрытый рот; и то, как трепещут ресницы Сынмина, бесценно. Именно это он имел в виду — чтобы Сынмин шел на его, Минхо, хуй — каждый раз когда посылал его далеко и надолго. — Такой развязный для натурала.       Минхо медленно опускает оценивающий взгляд на отполированную, прости, господи, до блеска задницу Сынмина. Голос становится низким, почти благоговейным:       — И такой ухоженный. Если бы не Минхи, никогда бы не поверил, что ты гетеро.       И, раз у Сынмина столько наглости, это единственное предупреждение, которое Минхо ему дает, прежде чем приподнять его бедра, обильно смазать лубрикантом свой палец и без колебаний, одним властным толчком погрузить в его тугую дырочку.       Сынмин мгновенно выгибается дугой, будто его бьют под дых, глаза распахиваются, с губ срывается хриплый, захлебывающийся полувздох. Его тело замирает в шоковом спазме, мышцы ануса рефлекторно сжимаются вокруг вторгшегося пальца стальным кольцом, выжимая лубрикант.       Внутри — чертовски тесно, пульсирующе плотно. Минхо внутренне ликует от этой почти болезненной стянутости. Он медленно, преодолевая сопротивление, вводит палец до проксимальной фаланги — Сынмин простанывает долгое, похожее на рыдание «Детектив Ли-и-и-и».       Минхо неторопливо выводит палец почти полностью — мускулы цепко держат — и снова вгоняет. И снова, и снова, и снова. Ритмично, наращивая амплитуду. Лицо Сынмина горит, и он яростно зарывается им в ладони, но тело предает его: внутренние мышцы судорожно сжимают палец Минхо, спина выгибается в немом призыве, когда подушечка пальца намеренно, с легким нажимом скользит по бугорку чувствительной точки.       Минхо фиксирует ритм: глубже, медленнее. Стенки постепенно, через спазмы и рывки начинают уступать, привыкая; напряжение сползает с плеч Сынмина, дыхание становится чуть глубже, хоть и прерывистым. Минхо с дичайшим удовлетворением замечает, как член Сынмина блестит от предэякулята, и обхватывает его основание свободной рукой, скользит вверх — медленно, ощущая каждую пульсирующую вену. Сынмин издает долгий, задушенный стон — и это все, что нужно Минхо.       Он ускоряет палец внутри, добавляет второй — растягивая, разминая напряженные мышцы. Сопротивление еще есть, но уже податливее. Третий палец — Сынмин резко вскидывает голову, глаза мутнеют. Минхо вгоняет пальцы глубже, быстрее, яростно, сгибая их внутри, безжалостно стимулируя чувствительную зону. Ритм становится беспощадным.       Сынмина ведет: он жмурится до боли, пальцы впиваются в бицепс Минхо, оставляя белые полумесяцы.       Минхо чувствует, как бешено колотится сердце Сынмина, как все внутри него чаще, лихорадочней сжимается вокруг пальцев, как дыхание срывается на хрип, как бедра судорожно подрагивают — верные признаки надвигающейся разрядки. И тут, на самом пике, Минхо останавливает руку на члене, резко выдергивает пальцы из пульсирующего, растянутого отверстия.       Сынмин замирает в немом крике, и его тело напряжено как тетива. Он открывает глаза — мутные, полные животной, неутоленной потребности, — буквально впиваясь в Минхо умоляющим взглядом. Член Минхо дергается в ответ на эту картину, влажно прилипая к бедру.       — Что это? — Минхо наклоняется, его губы почти касаются уха Сынмина, голос — яд вежливости. — Мольбы в глазах старшего по званию? — Минхо скалится, обнажая клыки. — Так ведь?       — Так, — выдавливает Сынмин. Его обескураживающая, унизительная честность обжигает Минхо хуже раскаленного железа.       — Прокурор Ким умоляет, чтобы его трахнули, — низко мурлычет Минхо, наслаждаясь, как заливаются краской щеки Сынмина. — Скажи мне это.       Минхо легко водит подушечками пальцев вокруг чувствительного, растянутого входа, едва касаясь.       — Я не стану повто- Ах! — Сынмин взвизгивает, когда два пальца Минхо резко, до упора вонзаются в него, яростно растягивая, разминая чувствительные внутренние стенки несколько секунд, а затем выходят с мучительно медленным, почти невыносимым скольжением. Сынмин кусает губу до крови, отворачивается, прижимаясь пылающей щекой к простыне. — Ты… просто издеваешься.       — Ага, — мягко соглашается Минхо, его рука вновь обхватывает вздымающийся, влажный член Сынмина, сжимая основание. — Так же, как ты делал все это время. Как делаешь сейчас.       — Я п-просто выполнял работу, — шумно, с хрипом выдыхает Сынмин, царапая плечи Минхо. — Прекрати это.       — Конечно, — сладко тянет Минхо, играя на двусмысленности. Что именно хочет прекратить? Томительное ожидание? Или обвинять во всех смертных грехах? Он плавно сбрасывает дрожащие колени Сынмина с плеч, нависает над его профилем, заполняя поле зрения, касается дыханием щеки. — Тогда тебе не составит труда попросить.       Его губы вновь приникают к шее Сынмина, язык скользит по солоноватой коже от ключиц до биения пульса под челюстью, и мир сужается до точки — до этого вкуса, этой вибрации горла, этого безумия власти.       — Скажи: прокурор Ким больше путаться под ногами, как чмошник, — приказывает Минхо прямо в мочку уха, зубами слегка задевая кожу.       Пальцы Сынмина, блуждающие по плоскому животу Минхо в поисках опоры, вдруг натыкаются на неровность кожи — старый шрам, тянущийся по диагонали под ребрами; мышцы пресса резко напрягаются под пальцами Сынмина. Нечаянное прикосновение к этому шраму — воспоминанию о забытой боли — пронзает Минхо внезапной, острой дрожью, заставляет на миг затаить дыхание.       — Не будет… — вырывается у Сынмина шепотом, прерывисто, но четко. Его мутные глаза все же ловят мгновенную реакцию Минхо на прикосновение к шраму.       …Этого достаточно. Минхо набрасывается на его губы с новой силой — посасывая, кусая, заставляя рот Сынмина открыться, отдать ему весь свой воздух, весь стон. И Сынмин отвечает — обхватывает покрытую другими шрамами шею Минхо руками, впуская его язык глубже, выгибаясь навстречу.       Одной ладонью Минхо скользит вверх по боку Сынмина, находит выступающий, затвердевший сосок на его груди. Пальцы сжимают его — не ласково, а с расчетливой жестокостью, ровно на грани боли и наслаждения, заставляя Сынмина взвыть прямо в поцелуй, подавшись бедрами вперед.       Второй рукой Минхо, не отрываясь от поцелуя, — классно все-таки быть амбидекстром — вслепую шарит по смятой простыне рядом и нащупывает брошенную пачку презервативов. Пальцы дрожат от адреналина и нетерпения, когда он выуживает один квадратик фольги. Отрываться от губ Сынмина, даже на мгновение, чтобы надеть презерватив и смазать его лубрикантом, кажется святотатством.       Но компенсация того стоит.       Минхо рывком притягивает Сынмина за бедра к себе. Руки скользят под ягодицы, резко приподнимая. Головка члена, обтянутая прохладным латексом, упирается в растянутое, влажное от кольцо мышц.       Одно плавное движение бедер вперед — мощный толчок тазом — и тугая, пылающая жаром плоть Сынмина раздвигается, принимая Минхо.       Глубокий, хриплый стон, больше похожий на стон боли, вырывается из груди обоих одновременно — Минхо от сокрушительной тесноты и жара, Сынмин от внезапного, жгучего распирания.       Первые дюймы входят с сопротивлением, со сдавленным вскриком Сынмина; его тело снова сводит судорогой, он впивается ногтями в спину Минхо. Но Минхо не останавливается, не может остановиться. Он погружается глубже, чувствуя, как невероятно тесные, мягкие стенки мышц обволакивают его, рефлекторно сжимаются, а затем под неумолимым напором податливо раздвигаются, обволакивая его длину влажным, сжимающимся в пульсирующих спазмах теплом. Минхо низко стонет, чувствуя, как каждая мышца Сынмина напряжена до предела, как дрожат его бедра под ладонями Минхо.       Минхо замирает на секунду, погруженный до упора, давая Сынмину привыкнуть к сокрушающей заполненности, а себе — насладиться этим всепоглощающим чувством абсолютного владения и невероятной тесноты подергивающихся стенок. Минхо видит, как зрачки Сынмина, и без того огромные, расширяются до предела, затопляя почти всю радужку черным — и в этом мраке видна смесь боли и шока. Рот полуоткрыт в беззвучном стоне, на нижней губе — капелька крови от закусывания.       — Ч-черт… — выдыхает Сынмин, его пальцы дрожат, по-прежнему царапают Минхо, и костяшки на них белые.       — Расслабься, — хрипло шепчет Минхо.       Минхо медленно, с мучительным наслаждением и титаническим усилием воли, оттягивает бедра назад, почти до самой головки. Затем — мощный толчок обратно, глубже, сильнее прежнего, намеренно скользящий по простате. Сынмин с силой закидывает голову назад, обнажая напряженную шею, губы беззвучно шевелятся, по виску стекает капля. Из его горла вырывается прерывистый, хриплый звук — не то стон, не то всхлип.       — Глубоко дыши, — говорит Минхо.       Он проводит руками по коже Сынмина с бедер вверх по торсу. Одной снова останавливается на соске, сменяя давление на ласковое, круговое растирание больного места. Другой рукой касается слезы на виске, смахивает ее большим пальцем.       — Давай, Сынминни, вместе.       Минхо сам делает громкий, глубокий вдох и чувствует, как грудь Сынмина поднимается в унисон под его ладонью.       Минхо ждет пару циклов вдыхания и начинает двигаться — медленно, размашисто, погружаясь до упора каждый раз, вытягивая из Сынмина стоны и прерывистые, нечленораздельные мольбы. Бедра Минхо бьют о ягодицы Сынмина с влажным хлопком. Глубокий вход, толчок, задевающий простату, резкий выход, почти полный, и снова вгоняющий удар.       Тело Сынмина податливо раскачивается в такт, руки цепко держатся за Минхо, ноги мертвой хваткой обвивают его талию. Глаза зажмурены, рот приоткрыт, дыхание рваное.       И больше Минхо не церемонится. Темп нарастает; Минхо вгоняет в Сынмина себя с силой, с яростью, с одержимостью, которую копил все это время — чаще, жестче, глубже. Каждый толчок глубокий, до основания, выбивает из Сынмина воздух. Кровать скрипит в такт, сливаясь с хриплым прерывистым дыханием, со тихими стонами Сынмина, с влажными шлепками кожи о кожу. Ладонь Минхо снова находит его член, работает им в такт своим толчкам — твердо, быстро, безжалостно.       Сынмин закипает. Его тело бьется в мелких, неконтролируемых конвульсиях удовольствия-боли, он больше не сдерживается — стоны рвутся громче, отчаяннее — особенно, когда Минхо намеренно усиливает нажим или меняет угол.       И это слишком приятно — трахать Ким Сынмина. Ким Сынмина, который бесил Минхо все это время, который провоцировал его, который заставлял уши гореть, который просто воплощение сплава из придурка и совершенства, — который теперь сам готов расплавиться, стеная, под сильными руками Минхо.       Минхо не сбавляет темп, вкладывает ненависть в каждый толчок, каждое движение. Он сбрасывает с себя руки Сынмина и сводит их вместе над его головой — тонкие запястья так удивительно легко умещаются в одной руке Минхо. Мокрые глаза Сынмина жмурятся, он цепенеет, его внутренности бешено пульсируют вокруг члена Минхо, сжимаясь в преддверии неотвратимой разрядки чаще, лихорадочнее.       — Смотри мне в глаза, Ким Сынмин, — рычит Минхо сквозь стиснутые зубы, — пока я трахаю тебя до потери пульса.       Сынмин, захлебываясь, старается удержать затуманенный взгляд на Минхо, но не выдерживает и отводит его, пытаясь спрятать слезы, грозящие стечь по вискам. Это приносит Минхо странное удовольствие и бесит до невозможности одновременно. Минхо не сводит с Сынмина глаз, поглощая каждую гримасу боли, каждую слезу, каждую судорожную волну удовольствия, пробегающую по лицу Сынмина.       — Я сказал, в глаза! — рев Минхо сотрясает воздух; его пальцы перемещаются с запястий и впиваются в челюсть Сынмина, грубо поворачивая его лицо к себе. — Вау, этот прокурор, кроме как бесить, умеет и плакать?       Сынмин коротко, надрывно всхлипывает; и Минхо, не ослабляя хватки на челюсти, притягивает его лицо еще ближе.       — Кончай, — неумолимо приказывает Минхо; его собственное дыхание сбито, спина мокрая от пота и горит от царапин. — Давай, господин прокурор.       Сынмин не просто сжимается — его внутренние мышцы сводит мощной, неконтролируемой дрожью. Сынмин выгибает спину потрясающей дугой, таз отчаянно подталкивается навстречу последнему толчку. Горячие струи спермы бьют на живот им обоим, пачкая кожу. Внутри него мышцы анального канала продолжают сжиматься судорожными, неотпускающими волнами — буквально выдавливающими из Минхо последние крохи контроля. Его собственный стон сливается со стоном Сынмина.       Минхо толкается еще несколько резких, глубоких, хаотичных раз и впивается зубами в напряженное плечо Сынмина, глуша в нем собственное рычание, когда волны оргазма накрывают с головой и его.       Они замирают.       Тишину нарушает только прерывистое дыхание и слабый звон в ушах. Минхо чувствует, как член Сынмина слабо пульсирует у него на животе, как его собственное сердце колотится как бешеное. Все внутри Сынмина еще ритмично, с затухающей силой, сжимается вокруг постепенно мягчеющего члена Минхо, вытягивая последние искры наслаждения.       Он медленно выходит, чувствуя, как Сынмин слабо вздрагивает; опустевшее кольцо мышц рефлекторно сжимается впустоту. Презерватив наполнен, тяжелый. Минхо снимает его, завязывает, отбрасывает в сторону автоматически.       Взгляд Минхо падает на Сынмина. Тот, отвернувшись, лежит с плотно закрытыми глазами, дыхание неровное, ресницы мокрые. По скуле, не скрытой в подушке, стекает едва заметная дорожка — слеза, смешавшаяся с потом. На шее, на плече, на ключицах — четкие следы зубов, и синяки уже наливаются темно-багровым. Живот и грудь испещрены полосами его же спермы.       Минхо чувствует усталое, дикое удовлетворение. Он опускается рядом, чувствуя, как легкая дрожь все еще бежит по его собственным нервам. Рука по-хозяйски ложится на холодный, липкий живот Сынмина.       Сынмин резко вздыхает, его тело напрягается под прикосновением. Он не открывает глаз, но его плечи слегка содрогаются — от холода, от остаточной дрожи, от чего-то еще.       — Не… — его голос хриплый, едва слышный, сдавленный. — Не трогай.       Минхо замирает, но не убирает руку.       Тишина. Только тяжелое дыхание и замедляющийся стук их сердец. Кожа на спине, где Сынмин его царапал, горит.       Пока что война окончена.       — Господи, я не верю в девственность твоей задницы, — фыркает Минхо.       Он перекатывается на бок, лицом к спине Сынмина, и притягивает его резким движением ближе к себе, игнорируя слабый протестующий вздох. Голову Сынмина он зажимает под своим подбородком, чувствуя, как влажные волосы прилипли к его коже. Довольный, усталый вздох срывается с его губ.       Сынмин каменеет. Его спина напряжена как струна против груди Минхо. Но через несколько долгих минут напряжение начинает уходить и сменяется дрожью, как от холода.       Сынмин непроизвольно прижимается спиной к Минхо как к источнику тепла, его затылок утыкается в изгиб шеи Минхо. Его руки почти неохотно поднимаются с простыни и обхватывают предплечье Минхо, лежащее у него на животе, прижимая его сильнее и, наверное, ища тепла.       Вряд ли это объятие, но Минхо сейчас похрену. Кончиками пальцев другой руки он начинает рисовать ленивые, бессмысленные узоры на худому берду Сынмина, чуть выше колена.       — Я тоже, но это так, — зевает Сынмин, и его тело обмякает в захвате Минхо окончательно, когда тот накидывает на них двоих одеяло. — Так странно.       Сынмин — эквивалент честности даже сейчас. Минхо хочет взять его на руки и отнести в ванную: убрать эти липкость и следы. Но стоит ему моргнуть раз, другой — тяжелые веки слипаются, а тело Сынмина в его руках становится неподвижным грузом. Он погружается в сон, унося с собой ощущение липкой кожи, дрожи и какой-то странной тяжести на душе.