В объятиях яда

리노

Минхо убежден, что, если бы судьба забросила его на пару столетий назад, он стал бы пиратом.       В детстве, когда в доме было спокойно, мама читала ему книжки о корсарах, о бурных водах, о парусах, рвущихся в небо, о свободе, которая пахнет солью и порохом. «Было бы здорово, если бы пираты существовали и сейчас», — говорила мама, и Минхо с ней соглашался всем сердцем.       Пираты неплохие. Они охотятся за сокровищами, но не грабят простых людей на суше. Их жертвы — жадные купцы, продажные чиновники — те, кто готов перерезать глотку за горсть золота. Превесьма великодушно.       Минхо бы с превеликим удовольствием грабил несправедливо разбогатевших уродов. Учил бы своего ручного попугая всяким забавным словам из словаря ругательств настоящих морских волков. Пил бы мерзопакостно-горький ром и пребывал бы после этого в приятно-подвешенном состоянии. Он бы чтил кодекс пиратский чести. Ходил бы по бескрайнему могучему морю без болезненного страха воды. Возможно, так от Минхо было бы больше пользы.       А еще… может, в той жизни он с Хенджин родились бы на разных концах земли. Минхо правда нравится эта идея.       Но романтика — романтикой, а вот реальность диктует свои правила.       Например, с привычным комфортом пришлось бы распрощаться. С нормальным душем. И, наверное, с кошками — они не жалуют морские судна и, тем более, не жалуют воду. Отказаться пришлось бы и от мало-мальской стабильности, от твердой земли под ногами. Буквально.       Но все же быть пиратом — звучит чертовски романтично. Несмотря на, вероятно, стойко сложившееся впечатление о Минхо как о человеке с эмоциональным диапазоном, не превышающим эмоциональный диапазон дубового шкафа, в глубине души Минхо заядлый романтик. Может, самую малость циничный и закаленный, но романтик.       Когда они расстаются с Джисоном, тот признается что это были лучшие отношения на его практике. Объясняет, что Минхо — чуткий, что он умеет слушать и удивлять. Минхо тогда очень польщен и почти смущен одновременно, и Джисон смеется, как умеет смеяться только он.       Один раз Джисон даже заставляет Минхо пройти тест на тип личности. Минхо выдают результат ISFP. В целом, все совпадает, думает в тот момент Минхо. Не соглашается Джисон: он утверждает, что Минхо Т, но Минхо слишком лень спорить. Это приятное воспоминание.       Минхо, может, и говнюк, но у него есть чувства и убеждения, достойные признания и, порой, уважения за способ их проявления. Защищать их — это, как душ, стабильность или общение с кошками. Это базовая потребность любого человека. Минхо всегда защищает свои чувства, хотя и не бежит с ними в отчаянный бой, как отбитый на голову пират.       Поэтому, наверное, по итогу он не становится пиратом, а идет, напротив, на копа. На его первом корпоративе в порыве небывалых снисходительности и откровенности капитан Пак благодарит Минхо, что он не стал преступником. Если бы он стал, то он, во-первых, был бы даже худшей занозой в заднице, чем сейчас, и во-вторых, никогда не был бы пойман. У Минхо от ужаса этой благодарности бегут мурашки.       Это, должно быть, похвала. Только вот она не вызывает радости вообще.       Минхо внимателен к деталям — да. Он умеет находить между ними взаимосвязь. Именно поэтому он выделяется среди конкурентов в борьбе за должность и по итогу отвоевывает ее себе. Но использовать свои навыки для, извините, отмывания бабла с людей практически тем же способом, как это делают зажравшиеся, поклоняющиеся ебучему капитализму чеболи?       Простите, но не охуели ли вы быть такого мнения о Ли Минхо?

━◦○◦━◦○◦━◦○◦━◦○◦━◦○◦━◦○◦━

Открытие, что прокурор Ким знал жертву, выбивает Минхо из колеи настолько, что он упускает другую деталь (на самом деле три). А она пиздец как важна.       Жизель обращается к частному детективу. Жизель. Обращается. К детективу.       Зачем?       Вариантов — море. Минхо склонен верить самому пессимистичному. Если переписка короткая — значит, профессор почувствовала угрозу незадолго до смерти. Однако это сильно противоречит ее реальным действиям: почему она не обращается в полицию?       Подозрение в двойном дне ее личности возрастает в сознании Минхо. Жизель точно не хотела внимания правоохранительных органов — но почему? Что скрывала профессор?       Минхо думает об этом, пока Ким помогает ему забраться и их куда-то везут на задних сидениях Мерседеса Бенза S-Class’а — машины прокурора, мать его, Кима. Минхо боится пошевелиться.       Шутка.       Он боится дышать.       Минхо в ебучем S-Class’е. При мысли об этом размышления о деле Учинаги отходят куда-то на задний план. Раньше Минхо видел такие автомобили только на просторах премиальных автообзоров и заоблачных топов. А тут его собственные спина, локти, затылок и жопа прикасаются к кофейной коже салона, отполированной до зеркального блеска. Каждый шов, каждая деталь кричат о деньгах — об огромных, немыслимых деньгах.       «Я не слишком часто езжу на передних сидениях», — всплывает в памяти фраза Кима.       Конечно, блять, думает Минхо. Нахуя сидеть спереди, когда есть личный водитель и ебаный дворец на колесах?       Минхо поворачивается к окну, надеясь, что глядеть в него бесплатно.       За тонированными окнами проносится вечерний Сеул. На изголовье кресла перед Минхо на дисплее видна карта города в темном режиме. В гробовой тишине иногда слышен щелчок поворотников.       Раньше Минхо не замечал. Или не хотел замечать.       Но теперь это невозможно игнорировать.       Манера держаться. Проклятый телефон, «неброские» шмотки. Теперь машина и водитель. Все кричало о деньгах. О тех самых деньгах, которые пахнут властью — гнилой, тошнотворно разящей безнаказанной аристократией.       Нет, Ким не тратит все деньги на дорогую одежду: Минхо так лишь показалось.       Минхо напряженно смотрит в спинку переднего кресла, когда краем глаза замечает движение. Ким, закинувший ногу на ногу подобно шлюхе (Минхо не может определиться, восхищаться им или плеваться) подносит телефон к уху.       — Здравствуй, — пресно здоровается он с кем-то. — Нет. Уточню. Понял. До свидания.       Ким убирает телефон во внутренний карман пиджака и устремляет унылый взгляд в окно.       — Работа? — хмыкает Минхо.       — Невеста, — отзывается Ким без тени тепла.       Минхо фыркает. Любовь Кима к избраннице так и прет. Настоящая идиллия.       Если Ким лицемерен даже с человеком, с которым планирует связать жизнь… То обманывать простых людей? Запросто. И раз при нахождении на карьерной лестнице одной и той же сферы жизни между ними — такая пропасть, это значит только одно.       Взятки.       Мерзко, как расползающееся по стене пятно плесени. И забавно, учитывая, что он ебаный прокурор. Минхо хочется вломить ему.       — Вы часто бываете на налоговых процессах? — вкрадчиво шелестит Минхо. Киму везет, что их разделяет целая бандура между креслами для подстаканников и встроенного холодильника.       — Нет, — Ким не удосуживается даже повернуть голову к Минхо. — Это не моя юрисдикция, если вы еще не поняли.       — О-о, — тянет Минхо, ​​чувствуя, как яд наполняет каждое слово. — То есть вы боитесь даже встречаться лицом к лицу с теми, кто обеспечивает вас? Каково это, иметь наглость жить за счет налогоплательщиков?       Вот он, момент истины. Всю жизнь Минхо мечтал сказать это в лицо кому-то из этих ублюдков, этих паразитов, высасывающих соки из города. Из-за них не хватало денег на ремонт школ, на зарплаты врачам, на замену прогнивших труб с горячей водой…       И теперь эти же деньги превращались в кожу этих сидений, в хромированные детали, в этого сраного водителя.       — Так же, как и вам, полагаю? — Ким с настороженностью лисы все же поворачивается к Минхо и подозрительно ведет бровью. — Мы оба госслужащие.       — Я живу на зарплату, — Минхо с трудом удается обуздать желчь в голосе, чтобы не сорваться. — А не так, чтобы позволить себе купить это, — его рука резко очерчивает круг, охватывая весь салон, — и урода за рулем!       — В смысле, почему?.. — хмурится этот ублюдок Ким. — Детектив Ли, что это значит?       — Вы, — Минхо почти шипит, — взяточник. И воруете из бюджета. Вы просто омерзите-       — Детектив Ли, — губы Кима дрогнули, и в его обычно бесстрастном голосе впервые проскользнула… ранимость? — Я думал, хотя бы вам плевать на мой кошелек.       — Мне еще как плевать. Но исключительно до момента, пока вы не начинаете красть из чужих!       — Я не краду и не беру взяток, — с придыханием возражает Ким. С точно таким же придыханием, с каким возражает сам Ли Минхо, когда недоволен. У Минхо встает ком в горле. — Я, наверное, единственный в своем отделе, кто их не берет. Мне они не нужны.       Минхо нехотя отмечает оборонительный тон — значит, мнение Минхо для Кима что-то значит. Но это не снимает главного вопроса:       — Тогда откуда такие деньги? — закатывает глаза Минхо. И тут же приходит такое озарение, что он почти делает себе фейспалм. — Ваша?..       — Семья, — сухо заканчивает Ким. — Да.       В груди Минхо странно сжалось — стыд за поспешные, непроверенные обвинение смешивается с жгучим любопытством.       — И почему вы тогда здесь? — вырывается у него. — Зачем терпеть таких, как я? Это что — наказание для нелюбимого наследника?       — У вас сегодня опасное настроение, — щурится Ким, наклоняя голову набок. И вздыхает. — Работа в госорганах — необходимый опыт. Слишком рискованно доверять семейный бизнес неопытным рукам. Тем более, когда это единственный наследник — его старшая сестра отказалась.       От тональности и честности Кима хочется выброситься нахуй из машины на полной скорости. Минхо старается сглотнуть как можно тише, но выходит все равно чертовски громко. Слишком.       — Почему вы не сказали раньше? — еле выдавливает Минхо, но старается оставаться невозмутимым.       — Потому что все сразу становятся лицемерами? — Плечи Кима с печалью опускаются.       — Стелиться перед вами, только потому что вы чеболь? А не сходите ли нахуй?       — Меня это тоже бесит. — Ким отводит взгляд, и его пальцы нервно постукивают по колену. — Так что я уважаю, что даже теперь вы не пытаетесь прельстить мне.       — Идите нахуй, — морщится Минхо.       Это не отменяет вопиющей несправедливости, хочет добавить он, но молчит.       Ким как будто герой гребаной дорамы: красивый, умный, обласканный судьбой. Теперь Минхо ясно, откуда у Кима с его полугодоввым опытом эта должность и эти награды. Его предки. Его карьера куплена, а не заработана, в отличие от Минхо, пробивающегося собственными силами.       Даже если Ким не ворует напрямую, его присутствие здесь ворует шансы у тех, кто действительно нуждается в этой работе.       И это второй плевок в душу. Это как будто показательная казнь для всех «выскочек», неординарных вроде Минхо — знай свое место, не зарься на политое медом.       Почему все так? Почему вообще есть столь разительное неравенство между людьми? Почему нельзя жить в утопии? Наивно спрашивать такое у судьбы, особенно в возрасте почти тридцати лет, но у Минхо накипело.       Он ощущает на своем плече олений взгляд Кима. Тот со внезапной осторожностью говорит:       — Вы слишком громко думаете. Просто не забывайте, что это палка о двух концах. Я бы даже сказал, минусов быть чеболем гораздо больше, чем плюсов.       А потом вытаскивает телефон и утыкается в него с видом обиженной женушки.       Что, обиделся, что его «заслуги» раскрыли? Ну, это был лишь вопрос времени. Следовало раньше думать.       И Минхо чувствует недосказанность и понимает, что это, к его огромному сожалению, незаконченный разговор.       Оставшаяся часть пути проходит в тягостном молчании. Минхо машинально проверяет рабочие чаты, когда дверь с его стороны открывается. И тут — рука. Минхо, как девчонке, выжидающе протягивает руку Ким.       Глаза Минхо распахиваются в смятенной растерянности. И он, демонстративно пренебрегая Кимом, угловатыми движениями вылезает сам.       Оказывается, машина останавливается у неприметного, но от этого лишь более внушительного здания — «Вилла дел Корея». Название вспыхивает в памяти Минхо яркой картинкой: хвастливая болтовня популярного одноклассника о том, где ему шили выпускной костюм. А сам Минхо в тот вечер… Белая лавсановая рубашка, спортивные штаны: контраст был — ебануться можно.       Водитель остается в машине, а Минхо и Ким заходят внутрь. Дверь закрылась за ними, отсекая шум улицы.       Пространство ателье захватывает сразу. Скандинавская строгость линий тонет в море изысканных оттенков: кристально-белый, глубокий черный, блеклый шафран. Освещение струится ненавязчиво и мягко; витрина цепляет взгляд, но не выделяется на фоне спокойного интерьера. Приглушенная музыка и аромат дорогой кожи создают ауру утонченности. Это ателье больше похоже на частный клуб для избранных.       Минхо чувствует себя здесь незваным гостем в ранее закрытом для него мире.       А Киму, похоже, вполне комфортно. Он непринужденно здоровается с персоналом и даже обменивается парой фраз о какой-то херне. Минхо молча следует за ним, стараясь слиться с интерьером и сойти за табуретку.       К ним бесшумно подплывает консультант — высокий, андрогинной внешности. Только матово-черный бейдж с именем дает Минхо понять — это парень. Он дарит Минхо и Киму легкий поклон и без лишних слов, отточенными движениями, ведет Минхо вглубь зала, к ряду примерочных, смахивающих на миниатюрные будуары.       Перед тем, как плотная шторка скрывает его от чужих глаз, Минхо успевает мельком увидеть Ким Сынмина. Тот располагается на безупречном диване цвета венге и принимается листать глянцевую брошюру с журнального столика.       — Коктейльный черный костюм-тройка, пожалуйста, — доносится до Минхо голос прокурора Кима, приглушенный тканью шторки. — Изготовьте подходящий внушительной мускулатуре господина Ли.       Нихуя себе, думает Минхо и несколько раз неверяще моргает.       Консультант проницательно осматривает его, оценивая фигуру, затем предлагает несколько вариантов тканей и моделей. Достает из поясной сумки белую портняжную ленту.       — Снимите, пожалуйста, верхнюю одежду, — мягко просит консультант.       Минхо, мысленно кроя матом этого пидора, неохотно стягивает свою задубевшую косуху, и тело сразу обдает неприятной прохладой. Точные, непривычные прикосновения линейки скользят по плечам, спине, талии, бедрам.       И именно сейчас вязкий дискомфорт накрывает Минхо с новой силой. Не из-за вторжения в личное пространство — он привык к взглядам в спортзале (в котором он бывает чаще, чем дома, и да простят его СунДунДори за это) и восхищенным прикосновениям случайных парней из бара, плавящихся под его сильными руками.       Нет, это гнетущая новизна происходящего. Минхо впервые стоит в таком месте. Впервые на Минхо смотрят, как на обслуживаемого, а не обслуживающего. Впервые он купит вещь не по акции в секонд-хэнде, а под заказ, уникальную, в ебучем «Вилла дел Корея».       Но в этом и была проблема. Цена. Сколько ему придется выложить денег, чтобы оплатить одежду на заказ — это ведь, как правило, чертовски дорогое удовольствие.       Минхо думает: стоит ли дурацкий спектакль с «господином Д» его зарплаты и скудной премии? Может, пока не поздно, слиться под каким-то предлогом? Это будет нелепо, но, по крайней мере, совесть Минхо перед мамой будет чиста. Она в доме престарелых, и ее надо содержать; и кто это сделает, если Минхо спустит все деньги на тряпки?       Господи, в кого он превращается?       Когда мальчик-консультант заканчивает и растворяется за тяжелой портьерой, Минхо натягивает косуху обратно на плечи и резко дергает штору.       Ким переводит взгляд с брошюры на Минхо и смотрит на него с любопытством, которое лишь граничит с приличным, но по-прежнему считается приемлемым. Гондон.       — У вас широкие плечи, — ровно отмечает он.       — Да, у меня ведь «внушительная мускулатура», — огрызается Минхо и оглядывается, чекая, чтобы консультанта не было рядом.       — Это был комплимент, — вдруг говорит Ким. Его глаза растерянно бегают по комнате. — Мне нравится ваша внушительная мускулатура.       Минхо замирает как вкопанный и пялится на Ким Сынмина в замешательстве. Охренительная честность. Под этими щенячьими, странно заинтересованными глазами в голову тут же закрадываются сомнения в существовании невесты. И Минхо не знает, как реагировать. А он не любит не знать, как реагировать.       — Идите нахуй со своими комплиментами, — хмурится тогда он. — Мне интересно: когда вы притащили меня сюда, вы были в курсе, что мне нужны функционирующие почки?       — Простите?       — Это дерьмо, — Минхо резко тычет рукой в сторону ближайшего манекена, — по карману не каждому. Если, конечно, им не нужны их почки.       — Я знаю, — просто отвечает Ким.       И все, типа. Ограничивается этим, как будто так и нужно, сука. Ни капли понимания ужаса Минхо.       Бархатистая ткань портьеры хрустит под белеющими костяшками пальцев Минхо. Зачем он послушал этого придурка? Если для него это ок — отдавать две зарплаты рядового детектива ради сраного костюма, то для Минхо это — чертово, блять, сумасбродство. Надо было ждать Феликса. Надо было и дальше не слушать «идеи» Кима. Надо было…       — Я не могу позволить себе купить его.       — Но я могу, — возражает Ким, и теперь он выглядит искренне, по-детски сбитым с толку. Конечно, для него это и не деньги, наверное. Так, прибыль его предков за час.       — «Но я могу», — язвительно передразнивает его Минхо. — Тогда почему бы вам и не сходить на замеры?       С терпением, граничащим со снисходительностью, Ким-пошел-нахуй-Сынмин объясняет:       — Мои пропорции мне давно известны.       И взгляд Минхо против воли проходится по безупречному силуэту в дорогом костюме, оценивая линию плеч, узкую талию… Маленький гейский дьяволенок внутри Минхо усмехается, и Минхо резко отводит глаза на узор на брошюре.       — …Тем не менее, костюм шьется именно для вас.       — Как для меня, если я его не куплю? — взвивается Минхо, чувствуя, как нарастает бессильная ярость. — Или вы что, купите его мне? Типа на свои деньги?       Он клянется, что спрашивает чисто по приколу. Но Ким на диванчике перед ним выглядит таким адски серьезным и ничуть не возражающим предположению Минхо, что он прям конфузится.       — Да. За свои деньги товары обычно и приобретаются, не так ли? Для такого костюма четыре миллиона вон — отличная цена и…       Окей?..       — Четыре миллиона вон? — перебивает Минхо, и блядская цифра жжет язык.       — Ради безупречного качества.       — Вы несерьезно.       — Пустяки, — отмахивается Ким, как от назойливой мошки.       — Ким Сынмин, это не пустяки! — срывается Минхо.       И резко осознает, что перед ним господин прокурор, а не просто ебнутый на голову. А он, Минхо, только что назвал его грубо, неформально, как равного.       Минхо замирает, ожидая недовольства или уничижительного взгляда. Но в глазах Кима мелькает лишь тень удивления — не гнева.       — Пожалуйста, не беспокойтесь об этом, — вздыхает Ким, устало проводя длинными, почти костлявыми пальцами по лбу. — Капитан не узнает. Эта покупка не будет снесена в чек расходов следствия. Считайте это моим личным подарком вам.       Подарок. От одного человека — другому. Не взятка, не оплата услуг — личный жест. Непостижимо дорогой жест.       — С чего бы вам делать такой подарок мне? — не верит Минхо. — Я для вас, так же как и вы для меня, никто.       — Это для спокойствия моей души и репутации, если угодно.       Ох, так вот оно что, пронзает Минхо мысль — ядовитая и острая. Для спокойствия его драгоценной души. Значит, его, Минхо, вид так невыносимо режет глаза? На этих сраных светских раутах надо блистать? Конечно же. Почему-то эта догадка оскорбляет сильнее любой цифры.       Вот это прикольно.       — Ох, — слащаво тянет Минхо — только вот в его тоне нет ни намека на доброжелательность. — Так наш грозный прокурор Ким боится общественного осуждения? Боится, что скажут?       — Это элементарные нормы приличия, — отрезает Ким скрипя зубами.       Неубедительно. Минхо сам был свидетелем, как Ким с циничной легкостью на хую вертел это приличие буквально час назад — возле ебучей кофемашины. Лицемер.       — Бедный щенок, — продолжает Минхо. — На поводке у «избранных». Хотел бы посочувствовать, но как же приятно знать вашу маленькую слабость.       Ким дарит ему фантастический сайд-ай. Минхо в диком восторге, потому что, да, вот и пробита броня этого ублюдка. Вот она — точка давления на сраного Ким Сынмина. А Минхо обожает добиваться мгновенного результата, чувствовать, как другие ломаются под его напором.       — А как же вы заявитесь со мной туда? — продолжает Минхо нарочито небрежно. — Разве туда не парочками ходят? Иначе не комильфо, да?       — Да, но бывают исключе…       — И что подумают все ваши важные-крутые друзьяшки-пижоны, Ким Сынмин? — перебил Минхо. — Они и объясниться не дадут. Сразу примут за гея! Ким Сынмин — гей, ха.       Вышеупомянутый Ким Сынмин выглядит ущемленным. Его сдержанность, похоже, дает трещину.       — Прекратите, — шипит он.       Минхо насрать.       — Вы настолько их боитесь? — он наклоняется чуть ближе, наслаждаясь видом. — Или боитесь, что пойдут слухи за вашей спиной? Что ледяную, неприступную задницу прокурора Кима наконец-то поимеют? А что скажет невеста? Она вообще существует?       — Что вы несете?! — Ким Сынмин, очевидно, в ахуе, но держится из последних сил, чтобы не начать повышать голос.       Просто на секунду осмыслите открытие Минхо, окей? Минхо обнаружил, что господин прокурор Ким Сынмин трепещет за свою идеальную репутацию. До такой степени, что выложил четыре миллиона вон за костюм какому-то Минхо. И если эту репутацию слегка подмочить? Мысль сладка, как гребаный мед. Избавиться от этого ушлепка — стряхнуть с плеч, как пыль, а его раздутое эго — втоптать в грязь, безжалостно сбросить в сточную яму, где ему и место.       Убедительно. Минхо не психопат, но и не прикидывался святым — в отличие от прокурора Ким Сынмина. И если он оказался пропитанным гнилью и грязным чебольством, почему бы Минхо не дать волю собственной говнищной сущности? На полную катушку.       В итоге костюм обходится не в четыре и даже не в пять миллионов вон. Господин-прокурор-мать-его-Ким-Сынмин доплачивает за срочность заказа еще одну полную стоимость — и получается вдвое дороже.       Минхо отворачивается, когда Ким прикладывает карту к терминалу. Навязчивый, пронзительный писк устройства режет слух. Минхо не хочет это слышать.       И Минхо не хочет снова сидеть в той неуютной, отвратительной машине, где они с Кимом успели посраться по дороге в ателье.