Если любовь — кинжал

Ночью в отеле в Осло Баки не сомкнул глаз. Ему всё казалось, что в номер зайдёт Локи, что приблизится к нему горделивой своей, неспешной походкой, сядет на край кровати. Выглядеть будет так маняще в яркости уличных фонарей, бросающих куски света в окно, как гнилые помидоры в старину бросали на сцену. И Баки потянется к нему навстречу, а он руку положит на грудь его — слева, где сердце стучит, свихнувшись, где на коже два чёрных штришка крест-накрест так похожи на кинжал. Положит руку на грудь его и наклонится к нему сам, поцелует уверенно, нагло даже. А Баки поцелует в ответ — так, словно захочет попросить не останавливаться, но никогда, никогда не решится вслух это произнести. А Локи поймёт. И продолжит держать руку на груди его — там, где на коже огнём горит метка. Боже, да ведь она и правда огнём горит. Баки глаза распахнул и только тогда осознал, что спал — что приснился ему вошедший в номер Локи, рука его и его поцелуй. Но огонь, который точкой крохотной сконцентрировался на левой груди, где рядом сердце с ума сходило, ему не снился. Он жёг, жёг его метку изнутри, и Баки даже дышать трудно стало. И представить, почему метка горит огнём, страшно было. Что это — наказание за оплошность, за поцелуй не его человека? Глупость какая: ведь сколько раз до этого Баки целовался с другими! Может, забыл просто, как горела метка тогда? Мог забыть, запросто мог: сколько раз за те семьдесят лет мозг его будто огнём выжигали изнутри, выжигали до пепла, пыли чёрной, как пустота, так, что старую боль Баки запросто мог не помнить? Сколько раз и саму метку пытались стереть с него: паяльником, кислотой, ножом вырезать? У Зимнего Солдата не могло быть соулмейта — потому что души быть не могло. Но раны затягивались, и на коже вновь появлялись два тонких штриха, так похожих на кинжал. Баки накрыл голую грудь бионикой, задев пальцами армейские жетоны, в надежде, что металл ладони хоть чуть охладит кожу. Снова закрыл глаза. Метка горела. Баки вдруг понял, что это не больно: просто... странно. Потому что... потому что никогда он не чувствовал ничего подобного. Утром он поменял билеты, купленные до этого с расчётом остаться в Асгарде на три дня, на рейс тем же вечером. Собрался, успел погулять пару часов по Осло и поехал в аэропорт. К счастью, на следующий же день он споткнулся о кучу дел и упал в них с головой, выныривая изредка, чтобы вздохнуть. Это был искуснейший, самый гаденький и самый приятный из обманов — самообман. Попытка оставить Локи, его глаза, волосы, руки, их поцелуй, свою горящую метку подальше на задворках сознания. — Как там Асгард, кстати? — как выстрел, прилетел в него вопрос Елены. Они вдвоём сидели в кабинете Башни. С поездки Баки в Новый Асгард прошло чуть больше недели. — Я всё тоже хочу сгоня... — Я целовался с Локи, — произнёс Баки бесцветным тоном. Елена посмотрела на него через стол, даже выглянув из-за ноутбука, как на что-нибудь — хоть в их мире и сложно такое представить — чего ещё никогда в жизни не видела и увидеть никогда не ожидала. — Да кто бы сомневался, — бросила она с ухмылкой. — Чего? — Баки тоже выглянул из-за ноутбука, но Елена уже снова устремила взгляд в экран своего. — Да между вами такие искры летали, что нам уворачиваться приходилось. Баки нахмурился. — Он мне не нравится. Зря я вообще тебе это сказал. — А я и не говорю, что он тебе нравится. — Ладно, хорошо, давай просто представим, что тебе показалось. — Ты целовался с Локи. Баки обречённо прикрыл глаза. Но правда была такова: он целовался с Локи, и, как ни пытался заставить себя не думать об этом, не думать о нём, не думать о своей горящей метке — вспыхивающей по-новой почти каждую ночь — выгнать это всё из головы Баки не мог. Поэтому, как только удалось ему вынырнуть из дел и иметь возможность хотя бы на пару дней исчезнуть из Нью-Йорка — удалось, то ли к счастью, то ли к ужасу, всего через четыре дня после дурацкого разговора с Еленой — Баки купил билет до Норвегии. Добравшись до Нового Асгарда, постучался в дверь к Тору. Оглядываясь, как прячущийся от родителей прогульщик уроков. — Баки, привет! — радостно поприветствовал его Тор. — Привет. Можно? — Конечно. Тор пустил его в дом, и Баки зашёл — спешно, нервно. Уселся на диван, поставив на пол небольшую дорожную сумку. Тор сел рядом. — Любовь дома? — Нет, она у Валькирии. — Понятно. — Что случилось, Баки? Ты сам не свой. Проведя ладонью по волосам, Баки посмотрел Тору в глаза. Вздохнул, будто на вопрос очень надо было сначала решиться. Да и правда — надо было. — В каком году... в каком году умер тот Локи? Тор недоумённо сдвинул брови. — Перед щелчком. Баки стиснул челюсти. Продолжил спрашивать: — Ты когда-нибудь видел Локи голым? Теперь брови Тора поползли вверх. — Ну, да, переодевался он при мне, бывало. Или когда мелкие совсем были... Ты вообще к чему это всё, Баки? И Баки вдохнул совсем уж глубоко, выдохнул медленно. А потом задрал толстовку, обнажив живот и грудь. — Ты уже видел это раньше? — Он смотрел на Тора очень внимательно. Тор нашёл взглядом его метку. В глазах мелькнуло — то, чего Баки хотел, то, чего Баки боялся, и то, от чего, казалось, хочется заорать прямо сейчас. Громко. Чтобы слышал весь Асгард — чтобы слышно было в доме через два от этого, дальше от берега. Когда Баки опустил толстовку, Тор произнёс: — Видел. У меня такая же.