Грехи греховные

Утро началось с настойчивого звонка в дверь. Звук был резким, будто кто-то специально хотел выдернуть меня из сна. Я спал в одних трусах, укутанный в одеяло, и, зевая, выбрался из постели. Пол оказался прохладным, и я поёжился. Шаркая, я направился к двери, потирая глаза. Открыв её, я чуть не отшатнулся. Передо мной стояла Лина, настоящая буря с яркими волосами. Сегодня их цвета плавно переходили от розового к бирюзовому. Она влетела внутрь, не обращая внимания на мой полуголый вид. Быстрый взгляд упал на левый бок. — О, этот татуированный дракончик на твоём боку — очень даже милый, — заметила она между делом, снимая куртку. Я моргнул. Остатки сна исчезли, как будто её энергия вытеснила их полностью. Лина скрестила руки на груди и выдохнула с наигранным раздражением. — Мы же вчера договорились, что я за тобой заеду! Я потянулся, разминая плечи, и хмыкнул: — Ты обещала через полчаса, а я быстро собираюсь. Её смех прозвучал звонко. Она махнула в сторону ванной: — Иди умываться, а я пока сделаю тебе завтрак. Не могу же я тащить голодного пианиста на утренник! Я усмехнулся: — Такой расклад дел меня вполне устраивает. Пока я плескался в холодной воде, из кухни начали тянуться ароматы. Они напоминали о тепле и заботе — яичница, свежесваренный кофе, поджаренные тосты. Когда я вернулся, Лина стояла у плиты. Она ловко переворачивала омлет, а на столе уже стоял поднос с тостами и стаканом апельсинового сока. Мы быстро позавтракали. После этого я оделся и вышел вместе с ней. На улице нас ждал её двухместный электромобиль. Машина была маленькой, ярко-голубой, с округлыми линиями корпуса и почти бесшумным мотором. Когда мы устроились внутри, тесное пространство наполнилось её бодрой энергией. Она улыбалась, пока включала зажигание. По пути Лина посмотрела на дорогу и начала рассказывать: — Так, от тебя сегодня ждут нехитрого аккомпанемента. Будем петь «Солнышко в ладошках», «Танец маленьких утят», «Улыбка», «Песенку про кузнечика», «Мы идём по лесу», «Чунга-Чанга» и «Весёлый паровозик». Дети обожают эти песенки, особенно с пианино. Я мысленно перебрал названия и понял, что некоторые совсем не знаю. Пожал плечами: — Половину из них я не слышал. В моём детстве пели что-то про тракторы и солнышко. Она быстро взглянула на меня, глаза сверкнули весёлым светом. — Ноты-то читать умеешь? — Конечно, — сказал я, чувствуя уверенность. Чтение нот всегда давалось легко, почти как обычный текст. — Я разберусь. — Отлично! — хлопнула она по рулю. Её голос был живым и воодушевлённым. — До утренника ещё есть время, так что сможешь потренироваться. У нас в саду есть старенькое пианино. Оно чуть поскрипывает, но настроено хорошо. Машина мягко урчала. Я смотрел в окно, думая о будущем выступлении. Лина напевала «Чунга-Чанга», и я невольно улыбнулся, заразившись её настроением. Мы подъехали к детскому саду. Лина припарковалась у бордюра, и мы вышли из машины. Утро было тихим и обещало тёплый осенний день: первые лучи солнца пробивались сквозь облака, свежий воздух пах травой. Жёлтое здание сада выглядело приветливо, его стены были украшены наивными рисунками: солнцами, деревьями, цветами. Внутри стояла лёгкая тишина, пахло деревом и свежей краской. Уже начались приготовления к празднику, воспитатели неспешно расставляли игрушки, коврики. Атмосфера казалась тёплой и спокойной. Когда мы вошли, женщина с аккуратным седым пучком подняла взгляд от бумаг. Она улыбнулась и обратилась к Лине: — Наконец-то ты привела своего молодого человека к нам познакомиться. Лина засмеялась, её глаза сверкнули, и она подмигнула мне: — Ну, Марсель — парень что надо, правда? Может, и задержится у нас подольше. Я улыбнулся, решил подыграть: — Ага, нас с Линой связывает тайный роман… с пирожками. Она меня заманивает их ароматом, а я, признаться, не особо сопротивляюсь. Воспитательница тихо хихикнула, покачав головой: — С пирожками — это, конечно, серьёзный аргумент! Держись, Марсель, не попадись окончательно. Её слова добавили лёгкости. Лина увела меня к углу зала, где стояло старое пианино. Клавиши слегка пожелтели, крышка была потёртой, но инструмент звучал приятно. Она протянула мне лист с нотами: — Давай сначала отрепетируем, чтобы всё прошло без сучка и задоринки. Я сел, провёл пальцами по клавишам и стал читать с листа. Мелодии пошли легко, уверенно, будто были знакомы с детства. Лина пела рядом. Её голос ложился мягко, и вместе мы дважды прошли список песен. Она хлопнула в ладоши: — Отлично, Марс! Ты просто находка. Я буду подсказывать, когда менять песни, так что просто следуй за мной. Вскоре зал начал наполняться детьми и родителями. Пространство оживилось, наполнилось шумом и радостной суетой. Малыши кричали, топали, родители снимали происходящее на телефоны. Я сел за пианино. Первая песня — «Солнышко в ладошках». Пальцы сами нашли нужные аккорды. Дети хлопали в ладоши, пели, танцевали. «Танец маленьких утят» вызвал весёлую суматоху. «Чунга-Чанга» подняла всех на ноги. «Весёлый паровозик» стал финальной точкой. Малыши выстроились в цепочку, изображая поезд. Смотрел на них, и внутри разливалась радость. Когда всё закончилось, я поднялся. Один мальчик с пухлыми щёчками подошёл ко мне и протянул игрушечный грузовик. — Дядя, давай строить дорогу! Я присел, начал помогать. Другой ребёнок копал ямку. Девочка с косичками подошла с плюшевым зайцем: — Дядя, поиграй с зайцем! — Пусть будет наш смотритель, — предложил я и построил с ними «гараж». Потом нарисовал самолёт, и малыш убежал с рисунком. Лина подошла и хлопнула меня по плечу: — Ты чудо, Марс! Дети в восторге. Не хочешь к нам в сад работать? За её спиной послышался знакомый голос. Он прозвучал чуть хрипло, с лёгкой иронией: — Боюсь, его психика не выдержит. Я резко обернулся. Голос принадлежал Максу. Внутри всё сжалось. Мой голос стал ниже сам собой: — Моя психика справится, кому как не тебе это знать. Мы смотрели друг на друга. Напряжение повисло между нами, густое и ощутимое, как воздух перед грозой. Его тёмные глаза блестели. Ни один из нас не говорил, пока Лина не нарушила паузу. — Ва! Полегче, у нас тут огнетушители далеко! Макс моргнул, словно только сейчас понял, где находится. — Какие огнетушители? Лина расхохоталась, растопырила пальцы, сделала ими движение в воздухе, будто изображая искры: — У вас тут всё… искрится! Я почувствовал, как щеки слегка вспыхнули. Смущённо пробормотал: — Извини, не хотел… Лина махнула рукой, улыбаясь, и повернулась к Максу: — Ладно, а ты чего притащил свою задницу в сад? Макс пожал плечами: — Хотел передать приглашение от мамы — пообедать вместе. Лина тут же оживилась, хлопнув в ладоши, её глаза загорелись радостным блеском: — О, да, это было бы здорово! Никто даже не спросил моего мнения, и меня, подхваченного её воодушевлением, вынесло на улицу вместе с Максом и Линой. Свежий воздух ударил в лицо, неся ароматы травы и влажной земли. Я немного отстал, прежде чем спросить: — Ты точно уверен, что мне тоже стоит поехать? Он повернулся ко мне — его взгляд потеплел, словно тлеющие угли, — и ответил с улыбкой: — Более чем. Родителям ты понравился, прям очень, аж до блаженного писка. Лина, идущая рядом, расхохоталась, её смех звонко разнёсся вокруг: — Да, и больше всех пищал папа! Мы втроём забрались в машину Макса — просторный седан с потёртой обивкой и запахом кожи, смешанным с лёгким ароматом его одеколона. Я устроился на заднем сиденье, прижимаясь к прохладному стеклу. Лина заняла место рядом с Максом спереди. Двигатель мягко заурчал, и мы тронулись, направляясь к его родителям. За окном мелькали улицы, укрытые утренним светом, с редкими прохожими и золотыми пятнами листвы. В салоне завязалось оживлённое щебетание. Макс и Лина болтали без умолку, их голоса переплетались в лёгком ритме, как мелодия, которую я слушал издалека. Они обсуждали планы обеда, вспоминали детские шалости и смеялись над старыми семейными историями — Лина с её звонким хохотом, а Макс с мягкой, сдержанной улыбкой. Я притих, откинувшись на сиденье, и заметил, насколько он меняется в её компании. С Линой Макс был серьёзным и рассудительным. Его слова звучали уверенно, словно он взял на себя роль старшего брата, заботливого и немного строгого. Это был не тот оболтус, который шутил со мной до хрипоты или поддразнивал меня в наших жарких играх. Перед Линой он казался другим человеком, и эта перемена, признаться, слегка удивила меня. Я смотрел на его профиль, освещённый мягким светом из окна, на то, как он спокойно кивал, слушая сестру, и чувствовал, как внутри меня теплеет от этой новой стороны Макса. Машина мягко покачивалась на поворотах, а их разговор продолжался, унося меня в размышления о том, сколько ещё граней в нём я не успел открыть. Машина Макса остановилась у дома его родителей. Я ощутил лёгкое волнение, когда мы вышли. Дом встретил нас уютом — белые стены, красная черепичная крыша, сад с клумбами, воздух пропитан сладковатым ароматом поздних цветов и свежескошенной травы. Я поправил ремешок часов на запястье, почувствовал лёгкий ветерок, коснувшийся кожи, и бросил взгляд на Макса. Он выглядел расслабленным, глаза блестели от предвкушения. Это невольно заставило меня улыбнуться. Едва мы переступили порог, как родители встретили нас с той же теплотой, что и в первый раз. Мама Макса шагнула ко мне, её добрые глаза сияли искренней радостью. На ней был лёгкий фартук поверх платья, и от неё пахло домашним уютом. Она обняла меня, её руки были тёплыми и лёгкими. Я почувствовал, как лёгкое смущение смешивается с приятным ощущением. — Марсель, как же я рада тебя видеть! — сказала она, отстраняясь, и её улыбка стала ещё шире. Отец Макса шагнул вперёд. Его клетчатая рубашка была слегка помята, а в волосах, тронутых сединой, играли солнечные блики. Он хлопнул меня по плечу. Его пожатие было крепким, но дружелюбным. — Заходи, заходи, у нас сегодня пир настоящий! — прогудел он, и я не смог сдержать улыбку. Их искренность растапливала остатки моего волнения. Мама, с лёгким сиянием в голосе, добавила, поправляя фартук: — Я тут пирожков напекла, Лина рассказывала, как ты их с удовольствием слопал в прошлый раз. Я почувствовал, как щёки слегка порозовели, и, потирая шею, тихо ответил: — Спасибо, это очень мило с вашей стороны. Макс стоял рядом, усмехался, его глаза искрились лукавством. Я заметил, как его уши чуть покраснели — он явно наслаждался моим смущением. Мы прошли в столовую, где стол уже был накрыт с любовью. В центре красовались горячие пирожки с мясом и капустой, их золотистая корочка блестела, обещая большое кулинарное наслаждение. Рядом стояли миски с салатом, картофельное пюре и глубокая супница с ароматной ухой, от которой поднимался лёгкий пар. Запахи смешались в воздухе, и мой желудок тут же отозвался голодным урчанием. Мы сели за стол, и разговор полился легко, как журчание реки за окном. Родители начали рассказывать о детстве Макса, и я с интересом слушал, открывая его с новой стороны. Мама, помешивая суп, улыбнулась и сказала: — Макс у нас всегда был лучшим учеником в школе, знаешь? Похвальные грамоты каждый год приносил. Папа рассмеялся, его голос был тёплым, но с ноткой лукавства: — Да, но учителя его терпеть не могли! Он вечно вляпывался в какие-то истории — то в кабинете химии что-то взорвёт, то на крышу школы залезет. Макс закатил глаза, но в голосе чувствовалась лёгкая гордость: — Ну, надо же было как-то развлекаться, а то скучно. Мама улыбнулась, её взгляд стал мягче, словно она вспоминала те дни: — А в детстве он был таким хрупким — зимы для него были настоящим испытанием. Всё время подхватывал простуды. Потом, повзрослев, решил укрепить себя спортом — целыми днями пропадал у воды, плавал как рыба. Папа хмыкнул, подмигнув мне: — Да, только потом бросил. Видать, устал. Макс ухмыльнулся, подмигнув в ответ: — Ну да, вечно в мокрых трусах ходить не весело вообще, знаете ли. Мы все рассмеялись, и я почувствовал, как их семейная гармония окутывает меня словно тёплый плед. Но смех быстро прервался, когда я ощутил, как рука Макса скользнула под столом на моё колено. Его пальцы, горячие и уверенные, медленно двинулись выше, сжимая внутреннюю сторону бедра, и я напрягся, стараясь сохранить спокойное выражение. Родители, не замечая моего состояния, повернулись ко мне. Мама с искренним интересом спросила: — А у тебя, Марсель, какое было детство? Я открыл рот, чтобы ответить, но Макс, как назло, провёл пальцами ещё выше. Его рука скользнула к паху, и я сглотнул, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Собравшись, я всё же ответил, хотя голос звучал чуть сдавленно: — Ну… у меня его в целом и не было. Я постоянно ездил то на мамины показы, то на отцовские турне — он был оркестровым дирижёром. Мама ахнула, её глаза расширились от интереса: — О, это, наверное, было так интересно! А ты сам музыкой занимался? Я кивнул, пытаясь сосредоточиться на разговоре, но пальцы Макса не останавливались. Он слегка сжал мой пах, и я едва не поперхнулся супом. Пришлось сделать вид, что закашлялся, чтобы скрыть своё состояние. Папа с улыбкой протянул мне стакан воды: — Осторожнее, Марсель, суп горячий. — Спасибо, — выдавил я, бросив на Макса взгляд, полный укора. Но он только ухмыльнулся, глаза блестели лукавством, и внутри меня разгорелся знакомый жар. Обед продолжался, родители делились историями, а я едва мог сосредоточиться — пальцы Макса под столом разжигали во мне огонь, который становился всё сложнее сдерживать. Погружаясь всё глубже в тёплую атмосферу их дома, я пытался игнорировать нарастающее напряжение. Родители, не замечая моего состояния, продолжали расспрашивать с искренним интересом, и их теплота невольно расслабляла меня, несмотря на жар, разливающийся по телу. Мама, отложив ложку, посмотрела на меня с любопытством: — Марсель, расскажи, каково это — быть на гастролях с оркестром? Ты ведь, наверное, объездил полмира с отцом? Я улыбнулся, стараясь сосредоточиться, но пальцы Макса скользнули выше, и теперь он гладил меня через штаны, обводя член лёгкими, но настойчивыми движениями. Я тяжело сглотнул, чувствуя, как реагирует моё тело, и ответил, стараясь не выдать дрожь в голосе: — Ну… это было захватывающе, но утомительно. Помню, как однажды мы застряли в аэропорту в Вене из-за снежной бури, и отец устроил импровизированный концерт прямо в зале ожидания. Пассажиры были в восторге. Папа рассмеялся, глаза его загорелись интересом: — Серьёзно? А ты сам в этом участвовал? Макс сжал меня чуть сильнее, и я едва сдержал вздох, прикрыв его прикосновение лёгким кашлем. Собравшись, я ответил, голос получился чуть хриплым: — Да, я играл на фортепиано. Но, честно говоря, больше любил слушать, чем быть в центре внимания. Мама кивнула, её взгляд стал мягче, теплее: — А у тебя есть любимый композитор? Наверняка кто-то из классиков? Его пальцы продолжали двигаться, теперь уже медленнее, но с большим нажимом, и я почувствовал, как штаны становятся теснее. Я сжал край стола, стараясь сохранить спокойствие, и ответил, хотя мысли путались: — Наверное, Шопен. Его ноктюрны… в них столько эмоций, что каждый раз, когда я их играю, кажется, что проживаю целую жизнь. Макс наклонился чуть ближе, его рука не останавливалась, и я бросил на него быстрый взгляд, полный укора, но он только ухмыльнулся, его глаза блестели от лукавства. К счастью, в этот момент мама поднялась, объявляя, что ужин окончен, и начала собирать тарелки. Я порвался помочь, но она тут же махнула рукой, её голос был тёплым, но твёрдым: — Сиди, Марсель, ты сегодня гость! Отдыхай, наслаждайся. Папа усмехнулся и подхватил: — В этом доме только с третьего посещения начинают эксплуатировать, так что расслабься пока. Я улыбнулся, чувствуя их искреннюю заботу, но напряжение от прикосновений Макса под столом никуда не делось. Мама с мягкой улыбкой посмотрела на папу: — А ты, дорогой, сходи в подвал, принеси абрикосового варенья, будем чай пить. Папа кивнул и вышел, его шаги эхом затихли в коридоре. Мама принялась убирать со стола, тихо напевая под нос. Мы с Максом остались одни, и я наконец повернулся к нему, голос мой был тихим, но твёрдым: — Макс, давай отложим это на потом, ладно? Потерпи. Но он, словно не слыша меня, наклонился ближе, глаза потемнели от желания, и в следующую секунду он жарко поцеловал меня, навалившись всем телом. Мы сидели на скамейке, и от его напора я едва не потерял равновесие, вцепившись в край стола, чтобы удержаться. Его губы были жадными, язык скользнул в мой рот, и я почувствовал, как последние остатки моего самообладания растворяются в этом поцелуе. Именно в этот момент в столовую вернулась мама, неся чайник. Она замерла на пороге, глаза расширились, но тут же смягчились, и она усмехнулась, её голос был полон добродушия: — Молодо-зелено. Я отстранился от Макса, чувствуя, как щёки пылают от смущения, и поспешно пробормотал: — Простите, я… мы… Но мама только махнула рукой, её улыбка стала ещё теплее: — Всё в порядке, Марсель, не переживай. На самом деле, я очень рада видеть Максима таким счастливым. Макс, всё ещё держась за мою руку, закатил глаза и по-детски протянул: — Ну ма-ам! Я не смог сдержать улыбку, чувствуя, как смущение отступает, а нежность её слов окутывает меня, словно тёплый плед.