а что если?

Лето было щедрое — с золотым солнцем, запахом свежескошенной травы и жужжанием шмелей, лениво кружащих над яблонями.       — Это… — Римус сжал переносицу двумя пальцами, тяжело вздохнув. — Это отвратительная идея, Сириус. Он шести лет. Шести. Это не детская игрушка, это Nimbus 2000 Deluxe, ты что — с ума… — Не “Deluxe”, а Limited Collector’s Edition, — поправил Сириус с блеском в глазах, поднимая метлу так, будто это была скрипка Страдивари. — И поверь, дорогой мой моралист, именно это отличает настоящее детство от выживания. Он же мальчишка, Римус. Ему надо падать, царапаться, летать. Не можешь же ты всю жизнь держать его на поводке из правил и каши без сахара. — А что, если он упадёт? — Поймаю. — А если сломает что-нибудь? — Починим. Магия, помнишь? Римус прищурился: — А сердце, Сириус? Если он испугается? Сириус посмотрел на него — чуть дольше, чем надо, с какой-то странной, слишком взрослой улыбкой. — Тогда я буду рядом. И ты тоже. Мы же оба его папы, верно? На лужайке Гарри стоял босиком в траве, щурясь от солнца. У него были растрёпанные волосы, майка со смятым гербом Гриффиндора и улыбка — неуверенная, но настоящая. — Она меня унесёт? — спросил он, глядя на метлу с благоговением и каплей ужаса. — Только если ты позволишь, — сказал Сириус и сел перед ним на корточки. — Но ты же не такой, кто сдаётся, да? Гарри покачал головой. Потом кивнул. Потом снова покачал — сам не понял, что именно хочет сказать. — Просто держись. И слушай голос. Мой голос. Я рядом. Он взлетел — сперва неловко, всего на полметра. Но глаза загорелись. Руки вцепились в древко. И воздух — чистый, быстрый, как свобода — окутал его, будто мир сказал: “давай”. Римус стоял в тени дерева, не отрывая взгляда. Сердце у него стучало в горле. — Молодчина! — кричал Сириус, бегая рядом, как мальчишка, подскакивая и притворяясь, что вот-вот и сам взлетит. — Ты настоящий ураган, Гарри! Держи прямее! Правее, вот так! И вдруг — хруст. Гарри качнулся в воздухе, потерял равновесие. И в тот же миг — руки. Сириус поймал его на лету, легко, без надрыва — как будто знал, как именно нужно стоять, чтобы в последний момент не дать упасть. Гарри прижался к нему, сердце колотилось. И тихо, почти по привычке, прошептал: — Прости, папа. Сириус застыл. На секунду. Потом засмеялся — глухо, но с таким теплом, будто сам воздух расплавился. — Что ты сказал? — Ну… папа, — Гарри смутился. — Потому что… ты же… Он не успел договорить. Сириус вжал его в грудь, поднял на руки, покружил и радостно крикнул: — Слышал, Римус?! Я — папа! — Я не глухой, — отозвался Люпин, но голос у него был мягкий, почти улыбчивый. Гарри вдруг посмотрел через плечо Сириуса, прищурился и добавил, будто решая важную задачу: — Папа-пес. — Папа-пес?! — Сириус рассмеялся так, что едва не уронил метлу. — Ты слышал, Римус? Теперь ты официально — библиотека с ногами, а я — папа-пес! Это же… это же великолепно! Римус, всё ещё стоя под деревом, покачал головой — но губы его дрожали от той самой, редкой, глубокой улыбки, которую он не позволял себе с войны. — Ну что, папа-пес, — пробормотал он, подходя ближе. — Теперь ты должен готовить ужин. А то я пойду жаловаться директору. — Гарри, скажи ему — папа-пес не готовит, он учит летать, это важнее! — Нет, — Гарри зевнул, прижимаясь к плечу Сириуса. — Папа-пес пусть готовит. А папа-Римус читает сказку. И в этот момент — в простом летнем воздухе, в этих глупых прозвищах — между ними случилось то, что не могла дать ни магия, ни метла, ни даже кровь. Семья.