Still

Утро начинается с противной трели будильника и привычного скрипа половиц за стенкой. За окном ещё влажная от росы трава, небо безнадёжно затянуто тяжёлыми серыми облаками, а в доме пахнет кофе — значит мама уже на ногах. Чонгук спускается по лестнице, зевая в кулак, в домашней футболке и спортивных штанах. Волосы торчат в разные стороны, как воронье гнездо, но делать что-то с ними попросту лень. Даже умываться не стал, потому что сначала нужно выпить кофе и окончательно проснуться, а потом уже мыльно-рыльные процедуры и завтрак. На кухне тепло. Отец, судя по характерному звуку, уже что-то чинит на заднем дворе, а мама щебечет в телефон, помешивая в кастрюле овсянку. Всё по расписанию. Он подставляет взлохмаченную макушку под мамину ласковую ладонь, затем наливает себе кофе в большую керамическую кружку и выходит на пару минут на веранду. Утро сегодня выдалось на удивление тёплым, хоть и пасмурным. В восемь он уже выходит из дома, как всегда, опаздывая. Двигатель старенького Хёндая пофыркивает, но заводится с первого раза. Значит, ещё есть шанс приехать к самому началу первой пары. В салоне прохладно после ночи, поэтому Гук включает печку и, наконец, выезжает на дорогу. По пути закуривает и включает радио. Старается хоть немного отвлечься, чтобы не думать об учёбе и предстоящей защите диплома, которая состоится уже через пару недель. В универе всё по накатанной — шумные коридоры, запах бумаги и дешёвого кофе из автомата. Он болтает с парой знакомых, получает какие-то распечатки от преподавателя, теряется в аудиториях, плотно обедает, в перерывах бегает за спортивный зал покурить. Всё как обычно. В библиотеке душно, пахнет сыростью и пылью. Чонгук отдаёт книги, которые брал на прошлой неделе, пожилой библиотекарше, машинально вежливо кланяется ей, и в момент, когда уже разворачивается, чтобы уйти, чувствует на себе взгляд. Резкий, будто укол иглой в затылок. Он знает, чей он, ещё до того, как успевает поднять глаза. Тэхён. Омега сидит за одним из столов, заваленный распечатками и тетрадями, в которых, скорее всего, уже ничего не видит. Их взгляды встречаются на секунду, не дольше, но этого хватает, чтобы внутри всё неприятно скрутило. Чон коротко кивает и уходит дальше, скрываясь между полок, не оборачиваясь, будто ничего не произошло. Но ведь ничего же и не произошло, правда? Но затылок словно покалывает от цепкого взгляда, даже когда он выходит из библиотеки. Будто зацепился за что-то и не может стряхнуть. Он сам не знает, почему стал себя так вести. Словно что-то обещал омеге, но не оправдал его ожиданий и теперь прячется по углам, как ссыкливая мышь. Глупость какая-то. Тем более, что Тэхён сам предложил поехать к нему. Правда, предложил он это после того, как Гук успел прижать его к стене и оставить пару засосов на груди. Но это уже детали. А может, Чонгук просто сам себе уже что-то напридумывал? Ким не похож на тех омег, которые будут закатывать истерики после случайного секса, и требовать к себе какого-то особенного отношения. Айщ, черт с ним. Друзьями они всё равно не были. Так, просто приятели-однокурсники. Через пару недель защитятся и, скорее всего, больше никогда не встретятся. Он вздыхает, встряхивает головой и сбегает вниз по ступенькам, к выходу. Нужно ещё заехать на заправку и за новыми деталями для машины. Через два дня после защиты приходит письмо. Он почти пролистал его, когда проверял почту со смартфона, лениво прокручивая список, но логотип компании зацепил взгляд. Чонгук резко сел на кровати, игнорируя гудящую голову, и перечитал письмо ещё трижды, прежде чем поверил. Его берут. На стажировку. В Сеул. Руки дрожат, когда он выходит на кухню, держа телефон перед собой, как доказательство. Мать пищит от радости, отец хлопает по плечу, не скрывая гордости. Сам Чонгук весь день ходит по дому, будто не может найти себе места. Его берут. Его. Четыре года обучения и нервотрёпка с дипломом — всё не зря! Он почти сразу решает: перед отъездом они с парнями рванут на базу отдыха. Где-нибудь в стороне от города, ближе к лесу или воде, с костром, гитарой и ароматом жареного мяса. Последняя тусовка перед тем, как все разъедутся кто куда. В голове уже мелькают даты, маршруты, списки с покупками. Но перед этим — дом. Отец давно просил помочь с крышей над гаражом: шифер там весь вздулся и начал протекать. А ещё нужно заменить на веранде пару досок, которые давно начали гнить. Чонгук пообещал заняться этим ещё весной, но сессия закрутила. Теперь нужно многое успеть. *** Голова гудела, как старый трансформатор, отзываясь на малейшее движение глухой вибрацией. Чонгук чувствовал себя выброшенным на берег китом — тяжелым, влажным и абсолютно не готовым к жизни вне океана. Где-то под левой лопаткой ныло, а лицо, судя по ощущению, плотно слиплось с подушкой, как будто он пытался в ней задохнуться, тем самым закончив свои страдания. В комнате стояла неподвижная затхлая тишина, пахнущая перегаром, пиццей и чужими приторными духами. Солнце безжалостно светило ему прямо в приоткрытый глаз, потому что кто-то вчера поленился задёрнуть шторы. Он прищурился, перекатился на бок, и тут его пронзила волна тошнотворной реальности: во рту словно кошки нагадили, а в голове — монтаж из вспышек вчерашней попойки, полной веселья, танцев и очень громкого смеха. Тело ныло как после марафона, в котором он ни разу в жизни не участвовал, но был уверен, что ощущения схожи. Штанов на нём почему-то не было, как и футболки. Только трусы, и те не его. Одна нога всё ещё была в носке, другая же онемела, явно находясь под весом чьего-то тела, и разглядеть её не представлялось возможным. Чонгук дёрнулся, силясь высвободить затёкшую конечность, и лишь с третьей попытки ему это удалось. Парень с трудом поднялся с дивана, чуть прихрамывая, и, наконец, огляделся. Оказывается, на диване они спали вчетвером: он, два его приятеля с универа и какой-то левый альфа, которого он, как ни старался, вспомнить так и не смог. Где-то в глубине квартиры кто-то храпел — громко и монотонно, словно аккомпанемент его страданиям. Голова раскалывалась ужасно, а к горлу поступила тошнота. Он медленно выдохнул. Воздух казался вязким, как мёд, но с привкусом энергетика, персикового соджу и дешёвого виски. Хорошо отметили защиту диплома, ничего не скажешь. Альфа побрёл в ванную, держась за стены, как старик. Холодная вода — единственное, что хоть как-то сможет вернуть его к жизни. Хочется встать под душ и окатиться полностью, но сорванная душевая лейка, повязанная вокруг светильника на стене, даёт понять, что в ближайшее время в этой квартире мыться никто не будет. Поэтому всё, что ему остаётся, это сунуть голову под кран и хоть так попытаться привести себя в норму. Идея, естественно, провальная, но другой альтернативы у него сейчас нет. Из зеркала на него смотрит помятая отёкшая физиономия. Волосы торчат в разные стороны, на шее багровеет неясного происхождения засос. Парень прикрывает глаза, считает до десяти и решает вызвать себе такси. С похмельем и всеми вытекающими из него последствиями он лучше разберётся лёжа в собственной постели. … Телефон пищит коротким сообщением, и Чонгук лениво тянется за ним, прищурив один глаз из-за яркой подсветки экрана.

Ким 102В:

«Чонгук, привет, это Тэхён.

Мне очень нужно с тобой поговорить.

Это срочно»

Блять. Только этого ему сейчас и не хватало. Башка и так трещит по швам после вчерашней попойки, а желудок поднимается к горлу каждый раз, как он делает резкий вдох. А тут ещё и Тэхён со своими внезапными сообщениями. Какого хрена ему вообще нужно? Гук раздражённо сжимает телефон в ладони. Он же не обещал ничего. Ни чувств, ни повторных встречь. Вы: «Привет, Тэхён. Извини, мне некогда. Так что, как-нибудь в другой раз.»

Ким 102В:

«Чон, ты не понял

Это действительно, блять, срочно!»

Вы: «Эй, коней попридержи Сначала объясни, что тебе нужно?»

Ким 102В:

«Ты, когда с омегами трахаешься, принципиально резинками не пользуешься?»

— Че, блять? — Альфа возмущённо выругался. На что этот придурок вообще намекает? Вы: «Что ты несёшь? Говори, что хотел, и отъебись по-братски»

Ким 102В:

«Я недалеко от твоего дома.

Либо ты выходишь, и мы поговорим с глазу на глаз, либо я приду к тебе домой и разговаривать мы уже будем при твоих родителях»

Последнее сообщение вызвало в нём злость и что-то вроде смятения, от которого сразу пересохло во рту. Щёки запылали, пальцы на телефоне сжались чуть сильнее, чем нужно. «Он ёбнулся?» — пронеслось в голове. Чонгук резко встал, и тут же пожалел об этом. Пол поплыл под ногами, в висках застучало. Похмелье приветливо помахало ручкой, напомнив о себе. Он выругался сквозь зубы, но всё же спустился вниз. Схватил с тумбочки кепку, натянул её на растрёпанные волосы, сунул ноги в кеды, накинул ветровку и вышел из дома, не удосужившись даже переодеться — мятая футболка, как из задницы, джинсы с пятном неизвестного происхождения, но сейчас ему было абсолютно насрать на внешний вид. Тэхён написал, что ждёт у магазинчика на углу улицы. Альфа шёл быстро, нарочно стуча подошвами по асфальту, как будто это могло заглушить его мысли. Всю дорогу от дома Гук сдерживал раздражение, сцепив зубы. Повернув за угол, он сразу заметил знакомую фигуру. Омега стоял, облокотившись на кирпичную стену у входа, уткнувшись в телефон. Вид у него был осунувшийся и, почему-то, заплаканный. Чонгук замедлил шаг, глубоко вдохнул и выдохнул через нос. — Ну и что за срочность? — бросил он хрипло. Альфа сам не знал, чего в нём больше — раздражения или тревоги. Но ясно одно: этот разговор не сулит ему ничего хорошего. От неожиданности Тэхён дёрнулся и, подняв глаза, пару мгновений молча смотрел на него, словно пытался разглядеть в нём что-то одному ему видимое. Его взгляд был тяжёлым — не злобным, не обвиняющим, а скорее полным усталости и… разочарования? Чонгук не понимал. И это бесило сильнее всего. Омега будто собирался с мыслями, прокручивая в голове, как и с чего начать, как подступиться. Ни одной лишней эмоции на лице, только напряжённые пальцы, вцепившиеся в мобильник, и дрожь в губах, почти незаметная, если бы Гук не смотрел так пристально. Всё в нём говорило, что за этим разговором стоит не просто обида или прихоть, а что-то куда весомее и страшнее. И от этого живот свело судорогой. — Ну?.. — Я беременный, — Тэхён говорил тихо, почти шёпотом. Голос его при этом был надломленный и бесцветный, будто он повторял эту фразу уже не одну сотню раз. Будто она с каждым разом только глубже врастала под кожу, становясь чем-то неотъемлемым. Он не плакал — слёзы закончились ещё на стадии осознания. Но в его словах чувствовалась усталость: вымотанная, выгоревшая, обугленная изнутри. Он стоял, чуть сутулившись, как будто этот короткий набор звуков был тяжёлым грузом, под весом которого он сгибался всё сильнее. На секунду воцарилась тишина, липкая и неловкая. Та самая, когда в ушах начинает звенеть, а воздух кажется густым, как патока. Тэхён не смотрел в глаза. Его взгляд скользнул куда-то в сторону, словно он боялся увидеть на лице собеседника то, чего сам не хотел признавать — страх, злость, отвращение. Или, что хуже всего, — безразличие. — А я тут при чём? — Чонгук говорит раньше, чем успевает подумать. Логично же, что если омега пришёл к нему, значит он ещё как «при чём». Но внутренний голос кричит о том, что это все чушь, и ребёнок ну никак не может быть от него. Тэхён вздрагивает. Глаза по-прежнему опущены, но теперь он не просто молчит — он явно пытается совладать с чем-то внутри. Губы дрожат сильнее, пальцы сжимаются в кулаки, скрытые под рукавами тонкого худи. Он глубоко вдыхает, будто воздух может вытеснить из него раздражение, страх и растерянность. Но, к сожалению, это так не работает. Слова Чонгука ударили, словно пощёчина. Ким берет себя в руки и, наконец, смотрит прямо, как будто даже с вызовом. В глазах злость. Разочарование. Обида. И под всем этим — усталость. Он не хотел ссориться. Не искал поддержки. Хотя... кого он обманывает? Искал, конечно. Тэхён просто сам не знал, как теперь быть. Поэтому пришёл, чтобы они вместе подумали, что делать дальше. Потому что принимать решение одному было страшно. Потому что этот ребёнок — не только его. А Чонгук… Чонгук словно вычеркнул себя из этой формулы одним вопросом. Тэхён не выдерживает и снова отводит взгляд, чуть качнувшись назад, будто от удара. Молчит. Не потому, что нечего сказать, а потому, что боится сорваться. Но ведь говорить что-то нужно, правда? — Это твой ребёнок. — Всё, что удаётся выдавить из себя. Чонгук чувствует, как в груди что-то скручивается в узел — неприятно, туго. Но это не страх. Не совсем. Скорее — внутренний протест, отказ принимать реальность такой, какой она только что прозвучала. «Нет. Нет, блять! Этого не может быть!» Он смотрит на Тэхёна, который всё ещё молчит, всё ещё стоит, опустив голову, и что-то в нём начинает закипать. Он не хотел этого. Они оба ничего друг другу не обещали. Это была одна ночь. Просто ночь. «Почему теперь он должен нести за это ответственность? Почему это вообще его касается?» Он пытается нащупать в себе сочувствие, включить логику, но всё его нутро протестует. Слишком внезапно. Всё только начинало налаживаться — красный диплом, планы, стажировка — а теперь это? Это? Слова в горле застревают колючим комом. Он даже не уверен, что может сказать что-то, что не прозвучит слишком жестоко. Но он и не обязан, разве нет? Он же ничего не обещал. А омега перед ним всё так же стоит, словно ждёт от него какой-то конкретики. И от этого почему-то становится ещё хуже. — Делай аборт. — Выплевывает грубо. Но, видит Бог, это всё, что он способен из себя сейчас выдавить. — Мне не нужен ребёнок хрен пойми от кого. Думаю, что тебе тоже. Я найду деньги в ближайшие дни. И больше мне, пожалуйста, не пиши. Альфа резко разворачивается и, не дожидаясь ответа, почти сбегает. Просто потому что не может больше там стоять. Не может смотреть, как тот молчит. Не может чувствовать это чёртово давление. Прохладный воздух улицы будто бы хлещет по щекам, отрезвляя сильнее, чем холодная вода. Он идёт быстро, словно его вот-вот поймают за руку и заставят остаться. Внутри всё гудит: раздражение, вина, непонимание — всё вперемешку. Он даже не уверен, злился ли в этот момент на омегу… или на самого себя. А Тэхён так и остался стоять на месте, будто вкопанный. Пустой, оглушённый, вывернутый наизнанку одной фразой. Брошенные слова застывают в воздухе — тяжёлые, резкие, как стекло, летящее в лицо. А стойкое осознание, что он так глупо похерил свою жизнь, тупой болью отдаётся в висках.