Падаем вместе

15/1

Утро наступило неожиданно, как всегда приходит утро после бессонной ночи — с серым мутным светом, который просачивается сквозь щели в шторах и ложится на пол бледными дрожащими пятнами. Гермиона открыла глаза и сразу поняла, что практически не спала. Тело её было тяжёлым, как свинец, а в голове шумело, словно где-то внутри, за черепом, бились волны о скалы. Она лежала на диване в своей конспиративной квартире, и воздух здесь с каждым новым визитом становился все более чужим и неприятным. Осознание произошедшего ночью наступало постепенно, но с такой силой, что девушка закрыла лицо ладонями и из последних сил мучительно выдохнула. Твердый каркас продавленного дивана битый час упирался то в ребра, то в плечи, от чего складывалось ощущение, будто без новых синяков она отсюда не уйдет. Грейнджер не стала медлить, встала с дивана, и ноги её почти не слушались — они затекли за ночь, а каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках. На полу лежали туфли и уже мятый костюм, припорошенный сигаретным пеплом. Она прошла на кухню, где на столе лежало письмо Малфоя и письмо Кингсли. Зелёный и белый конверты лежали рядом, почти касаясь друг друга, и в этом соседстве было что-то неправильное, почти кощунственное. Она взяла письмо Малфоя, перечитала его в сотый раз, но слова эти уже не вызывали в ней ни тревоги, ни страха. Грейнджер положила его обратно и взяла письмо Кингсли, но не стала перечитывать. Она просто держала его в руках, чувствуя, как бумага шуршит под пальцами, и думала о том, что вчера, ещё вчера она верила в то, что система сработает, и Кингсли поймёт, что Оуэнс не прав. Гермиона положила письмо на стол и медленно выдохнула. Гнев, который она чувствовала ночью, уступил место решимости. Отступать просто-напросто некуда. Она больше не злилась на Кингсли, а приняла его решение, как-то, что нельзя изменить. Это принятие скрывало за собой другой путь наступления. Мистер Эдвард Уилльям Олдридж был одним из тех редких людей, кто лечит пациентов без лишних вопросов. Олдридж принимает пациентов в Косом Переулке и занимается частной практикой, однако, время от времени он устраивает бесплатные приемы в Мунго по просьбе Оуэнса. Так он поддерживает выгодные отношения с «верхушкой». Его не мучают проверками, а взамен он по доброте душевной уделяет три дня в месяц для работы на общественных началах. Грейнджер и Олдридж познакомились, как это часто бывает, абсолютно случайно в книжном магазине — оба искали литературу в самом дальнем шкафу. Тогда с виду необщительный суровый мужчина нехотя, но все же разговорился с двушкой, а в конце изъявил желание встретиться за чашечкой легкого кофе в любое удобное для Грейнджер время. Но писать Олдриджу с просьбой о маленькой услуге было весьма рискованно как для Грейнджер, так и для самого мужчины. Поэтому Гермиона решила не испытывать судьбу и отложила в голове его кандидатуру. Вторым и последним кандидатом для обхода Оуэнса был Невилл. Точно! Ну как же можно было забыть про Невилла Долгопупса! На первом курсе Хогвартса Невилл казался ей воплощением беззащитности, которая вызывала желание защищать. Но время шло, и Невилл менялся. Она вспомнила, как он стоял с мечом Годрика в руках, когда Волдеморт предлагал ему присоединиться к Пожирателям смерти. Грейнджер помнила, как он смотрел на Волдеморта. Этот взгляд заставлял кровь стынуть в жилах от осознания, что мальчик, которого все считали слабым, стал тем, кто отказывался сдаваться. После войны она слышала, что Невилл устроился в Мунго. Он всегда любил травологию, и неудивительно, что он выбрал путь целителя. Последний раз они пересекались в Косом переулке несколько месяцев назад, но перекинулись всего парой фраз из-за спешки. Грейнджер взяла перо и написала короткую записку, в которой попросила о встрече. Она не стала упоминать подробности, только попросила Невилла найти время. Диона отправит ее вместе с остальной почтой к концу рабочего дня. Сидя в тишине, Грейнджер не могла не думать о том, как изменилась жизнь с тех пор, как они были подростками, бегающими по коридорам Хогвартса. Тогда им казалось, что мир можно изменить одним заклинанием, что зло можно победить, если быть достаточно храбрым. Теперь она знала, что мир не меняется по щелчку пальцев, что зло не исчезает с падением одного тёмного мага, и что храбрость — это не всегда умение драться.

***

Пламя камина погасло за её спиной. Гермиона шагнула в коридор коттеджа, и её босые ноги ступили на прохладный деревянный пол. Она всё ещё была в той же рубашке, в которой провела ночь. Рубашка едва прикрывала бёдра, оставляя ноги открытыми утреннему воздуху. В руках она держала скомканный костюм и туфли, которые теперь свисали с её пальцев, как ненужный груз. Волосы были растрёпаны, спутаны, и на лице застыла измученная бледность, которая бывает у людей, не спавших нормально несколько ночей подряд. Она чувствовала себя неловко, но в доме, где она жила, никого не должно было быть — только она и Живоглот, который, судя по тишине, ещё не проснулся. Она сделала несколько шагов по коридору, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. До встречи с Хорасом, Джеком и Генри оставался ещё целый час, и она могла позволить себе роскошь — принять душ, привести себя в порядок и надеть что-то более подобающее. Она уже почти дошла до лестницы, когда за спиной раздался тихий, насмешливый голос, от которого она вздрогнула так, словно её окатили ледяной водой. — Была трудная ночь, Грейнджер? Она резко обернулась и увидела, ну естественно, Малфоя. Он стоял у входа в гостиную, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на неё с усмешкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он хотел казаться безразличным. Он был одет в свой обычный костюм — чёрный, безупречно сидящий, как будто он только что вышел из примерочной, а не явился в чужой дом без предупреждения. Его светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, и только лёгкая небритость на скулах выдавала, что он тоже неидеален. В одной руке он держал чашку с кофе, из которой поднимался пар, а другой — слегка касался кармана брюк, словно он стоял здесь уже давно и ждал её возвращения. — Малфой, — выдохнула она, и голос её прозвучал резче, чем хотелось, — что ты здесь делаешь? Он пожал плечами, как будто для него не существовало никаких правил, границ и запретов. — Каминная сеть, Грейнджер, — ответил он, и в голосе его слышалась насмешка. —Я же, кажется, ясно дал понять, что буду приходить, когда мне нужно. И вот, — он отсалютовал ей кружкой, — мне нужно. Грейнджер смотрела на него, чувствуя, как где-то глубоко в груди медленно разгорается гнев, от которого волосы на затылке поднимались колом. — Ты не мог подождать хотя бы до начала рабочего дня? — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрожал. Малфой сделал глоток кофе. Его глаза пустым взглядом смотрели в ее глаза, пока (она была уверенна в этом) боковым зрением он осматривал ее с ног до головы. — Я пришёл поговорить. Но если ты предпочитаешь обсуждать всё в таком виде, — он сделал паузу и чуть повёл рукой, указывая на её рубашку, — я не против. Мне, в общем, всё равно. Она почувствовала, как к лицу приливает жар, который невозможно контролировать. Гермиона шагнула к нему, забыв о том, что босиком, что помятая рубашка едва ли выглядит прилично, что она выглядит так, словно ползла до дома пластом по земле. —Ты явился в мой дом и теперь стоишь здесь, с этим своим кофе, и говоришь мне, что я выгляжу так, как будто у меня была трудная ночь? Да, у меня была трудная ночь! И знаешь, почему? Она замолчала, но только на мгновение, потому что слова, которые она держала в себе всю ночь, теперь рвались наружу, как вода через прорванную плотину. — Потому что я написала Кингсли. И знаешь, что он мне ответил? Она шагнула ещё на шаг ближе, и теперь расстояние между ними было таким, что она могла видеть отражение собственного лица в его серых зрачках. — Он отказал мне, — сказала она, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Он написал, что я должна довериться системе! Что больничный протокол создан для защиты пациентов! Что я не имею права нарушать его без веских оснований. У меня нет веских оснований, Малфой! Она разжала ладони от бессилия и замолчала, костюм глухим шлепком приземлился на пол. В тишине, которая повисла между ними, было слышно одно лишь её частое и прерывистое дыхание, как будто она только что пробежала марафон. — Я знал, — после недолгой паузы рассмеялся Малфой и лишь развел руки в стороны. — И ничего не сказал, — все громче продолжала Грейнджер, когда в голосе послышалась первая истеричная нота. Малфой медленно опустил чашку на маленький столик, который стоял у двери, и сделал шаг к ней. Его лицо было спокойным, почти равнодушным, но в его глазах она видела что-то такое, что заставило её сердце на мгновение замереть. — Ты бы не послушала, — он самоуверенно ухмыльнулся. Она бы решила, что Малфой хочет её использовать, что он пытается навязать ей свой план, пока сам просто ищет способ заставить её делать то, что он хочет. И теперь, когда она ночью держала в руках письмо Кингсли, она понимала, что он был прав. Гермиона никогда бы не поверила в это, потому что до сегодняшней ночи была уверена, что Кингсли всегда встанет на ее сторону в вопросах жизненно важных проектов. — Что дальше? — спросила она, отступая на шаг назад. Малфой шумно выдохнул через нос. Он достал сигарету из пачки, не поднимая взгляда на девушку, кротко убедился, что черный костюм все еще бесполезной горой валяется на полу, а затем щелкнул зажигалкой. — Через полчаса на улице, — он кивнул девушке, подхватывая со столика чашку с остывшим кофе, и направился к выходу на террасу.

***

Вода в этом доме не смывала грехи. Она была лишь временным забвением и иллюзией чистоты, которую Гермиона Грейнджер покупала себе ценой каждого утра. Горячие струи били в плечи, но они не могли достать до тех мест, где оседала настоящая грязь. Мерзость, что въедалась в поры от липких чужих взглядов, от шепота за спиной, от тяжести чужих надежд, которые она носила на себе, словно проклятый артефакт. Пар заполнял маленькую ванную на втором этаже. Густой, молочный, пахнущий эвкалиптом и ванилью, как дымовая завеса. Она закрыла кран. Тишина стекала по стенам вместе с остатками воды гулкими тяжелыми каплями. Гермиона вытерла лицо, разгоняя марево, и шагнула из кабины на прохладный кафель. Угловая комната на втором этаже была ее стеклянной капсулой, отгороженным от безумия мира. Комната смотрела на две стороны света, жадно впитывая и рассветный холод, и закатный багрянец, но сегодня небо не желало дарить свет. За окнами простиралось небо цвета мертвой вены. Оно нависло над холмами так низко, что казалось, будто стоит только протянуть руку, и пальцы утопнут в мгле. Воздух за окном ощущался как предвестник дождя, который все никак не решался пролиться. Гермиона обернула тело небольшим грубым махровым полотенцем. Вода с мокрых волос стекала по ключицам, рисуя темные дорожки на коже, проникала в складки полотенца. Она бесшумно ступила на деревянный пол босыми ступнями и подошла к стеклу. Лоб почти коснулся холодной поверхности. Конденсат тут же отпечатался на стекле, оставляя матовый след, который она сразу стерла ладонью. Луг вдали был серым и покорным. Высокая трава, еще вчера зеленая и дерзкая, сегодня пригнулась к земле, побитая ветром и сыростью. Деревья на горизонте казались черными каракулями, набросанными рукой сумасшедшего художника. И в этом пейзаже стояли двое. Они были настолько не к месту в этой живописной тоске, что Гермиона сначала подумала, что это галлюцинация, порожденная недосыпом. Аврор стоял, слегка развернувшись к дому, его лицо было скрыто капюшоном фиолетовой мантии. Он что-то активно рассказывал. Второй стоял спиной к дому. Черный костюм, который среди мокрой травы и серого неба выглядел как доспехи, выкованные в аду. Ветер трепал его светлые волосы, срывая их с безупречного пробора, но он, казалось, не замечал этого. В его руке дымилась сигарета. Дым не поднимался вверх, а стелился по земле, смешиваясь с опустившимся туманом. Он степенно кивал, его поза кричала о смертельной скуке и всепоглощающем контроле. Гермиона смотрела на его спину. На линию плеч, которая, казалась, высечена из мрамора. На то, как расслабленно, но с грацией, он держал руку с сигаретой, которая заставила ее сердце биться где-то в горле. Внезапно стало нестерпимо тошно от того, что она смотрит. Грейнджер отступила на шаг, инстинктивно ища укрытия. Плотные шторы были раздвинуты, но по краям окна висел тонкий, почти невесомый тюль. Гермиона шагнула вглубь комнаты, позволяя тюлю упасть на ее плечо. Стекло, покрытое конденсатом и отражающее небо, должно было работать как зеркало снаружи. С такого расстояния, сквозь мокрое стекло и блики пасмурного дня, сквозь тюль, она невидима. Малфой что-то сказал аврору. Гермиона не могла слышать слов, но она видела, как тот выпрямился еще сильнее, отдал честь, или, скорее, сделал подобие поклона, и развернулся, направляясь к тропинке, ведущей западнее от дома. Малфой медленно, почти лениво, затянулся. Огонек на кончике сигареты вспыхнул неестественно ярко, прорезая серую пелену дня. Он выпустил дым, и даже отсюда, через двойное стекло, Гермионе показалось, что она чувствует этот аромат горькой мяты. А потом он повернулся. Он просто перестал смотреть на тропинку и медленно развернулся к дому. Гермиона замерла. Ее пальцы, державшие край тюля, побелели. Она стояла в одном полотенце, с мокрыми волосами, которые тяжелыми прядями липли к шее и спине. Капля воды сорвалась с кончика носа и медленно, мучительно медленно поползла по ключице, оставляя за собой холодный след, пока не исчезла в махровой ткани. Она чувствовала себя уязвимой, обнаженной не столько перед пространством, сколько перед собственной мыслью о нем. Он не видит меня, — пронеслось лихорадочно в голове, как заклинание, которое должно было защитить. Его взгляд прошел сквозь мокрое стекло и тюль и вонзился прямо в ее глаза. Гермиона почувствовала всем телом это физическое столкновение. Это было похоже на то, как если бы он протянул руку и коснулся ее голой кожи через сотни метров. Серебряный браслет на ее запястье вдруг нагрелся, давая понять, что Малфой все-таки ее видит. Вода с волос все продолжала капать на пол, хаотично отбивая ритм. Она должна была отвести взгляд, это было единственным разумным действием. Нужно просто отступить в тень комнаты, задернуть шторы, одеться и спуститься вниз, чтобы встретить его с высоко поднятой головой. Это был взгляд человека, который видел ее насквозь. Он смотрел на нее, как смотрят на единственную вещь в горящем доме, которую стоит спасать, даже если она уже обречена. Серые, даже через это расстояние казавшиеся темными, как грозовое небо, они не выражали ничего из того, что она ожидала. В них не было насмешки. Не было триумфа от того, что он застал ее врасплох. Не было похоти, которая заставила бы ее вспыхнуть от стыда. Ветер за окном усилился, ударив в стекло. Тюль взметнулся, и на секунду Гермионе показалось, что ткань упала, обнажив ее полностью. Она вздрогнула, но Малфой не шевельнулся. Его взгляд скользнул по ее лицу, по мокрой шее, по ключицам, по тому месту, где полотенце перехватывало грудь, и снова вернулся к глазам. Секунды растягивались в минуты, а минуты в вечность. Грейнджер начало казаться, что мир вокруг крутится с бешеной скоростью, а Малфой — иллюзия, которая вот-вот распадется на атомы, стоит только оторвать взгляд. Он медленно поднес сигарету к губам. Его длинные аристократичные пальцы не дрогнули. Он затянулся, и его щеки слегка втянулись. Огонек вспыхнул снова. Он держал взгляд, пока дым заполнял легкие, и когда он выпустил его, серый туман на мгновение скрыл его лицо. Дым рассеялся. Но он все еще смотрел на нее. Гермиона почувствовала, как колени предательски подрагивают. Она отступила на полшага, но спина уперлась в комод. Бежать было некуда. Она была загнана в угол собственной неспособностью разорвать невидимую, раскаленную докрасна нить, натянувшуюся между ними. Почему ты не уйдешь? Почему не отвернешься? — беззвучно крикнула она, губы едва заметно шевельнулись, но звук не вырвался наружу. Серебряный браслет на ее руке пульсировал в такт его дыханию. Гермиона вдруг с пугающей ясностью поняла, что это не она подглядывает за ним, а он пришел за ней. Он стоял там, но его магия вновь поднималась по стенам дома, проникала сквозь стекло, обвивала ее лодыжки, поднималась выше, к горлу, к вискам. Он читал ее через этот взгляд. Видел, как она дрожит и мерзнет, как она хочет, чтобы он прямо сейчас, бросив все, вошел в дом, поднялся по лестнице и… И? Гермиона закрыла глаза, не в силах больше выносить эту пытку. Ресницы слиплись от влаги. Но в темноте за веками она увидела только его серые горящие глаза. Даже с закрытыми глазами она чувствовала его. Его присутствие было мучительной гравитацией, которая связывает по рукам и ногам. Она медленно, через силу, разлепила веки. Малфой все еще был там. Но теперь он слегка наклонил голову. Уголок его рта, может быть, просто игрой света, дрогнул. Он резким отрывистым движением стряхнул пепел. И наконец отвел взгляд, потому что сказал все без единого слова. — Погода испортилась, — шептал Малфой в ее собственной голове, пока за окном он лишь утвердительно моргнул, — Отдохни до отбытия во Францию, — вибрировал низкий голос, подобно рычанию дикой кошки. Он развернулся к тропинке, по которой ушел аврор, и его черная фигура начала медленно удаляться. Она медленно съехала по стенке комода вниз, пока не оказалась на полу, поджав колени к груди. Она обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. В комнате было тихо. Только где-то далеко, в небе, наконец-то разразился гром. Низкий, утробный раскат, от которого задрожали стекла в рамах. А затем полил дождь. Он бил по стеклу, пытаясь смыть то, что на нем осталось. Но Гермиона знала, что никакая вода в мире не смогла бы смыть то, что произошло в эти несколько минут. Она сидела, прижав ладонь к горячему серебру на запястье, и слушала, как шумит ливень, понимая, что настоящая буря только начиналась.

***

Нарцисса Малфой стояла посреди большого зала, залитого косыми, янтарными лучами предзакатного солнца, и позволяла этой тишине обтекать себя, словно теплой водой. Нарцисса медленно открыла глаза и сделала первый шаг. Ее туфли из мягкой замши ни звука по массивному дубовому паркету. Она кружилась в пустом зале, позволяя пространству расступаться перед ней. Ее любимым занятием был процесс подготовки к большим мероприятиям. Моменты, когда хаос еще не обрел форму, и из ничего рождался порядок. Красота — это оружие, которое не оставляло шрамов на коже, но непременно выжигало души недоброжелателей. Она подошла к одной из колонн, поддерживающих сводчатый потолок, и провела по ней ладонью, затем подняла голову, рассматривая высокие окна с витражами. — Типпи, — голос Нарциссы прозвучал негромко. Воздух в центре сгустился, хлопнул, и перед ней предстала эльфийка в изумрудной тунике. — Миссис зовет Типпи? — пискнула эльфийка, низко кланяясь. — Пригласи пожалуйста Типпи, нам предстоит большая работа, — Нарцисса улыбнулась и аристократичное лицо стало почти юным. Второй хлопок, и рядом возникла Типпи, держащая в тонких пальцах серебряную мерную ленту. Эльфийки переглянулись, и между ними пробежала невидимая волна понимания. — Цвета, миссис? — осторожно спросила Типпи, ее глаза бегали по стенам, оценивая объемы. — Глубокий черный, индиго, серебро, — ответила Нарцисса, снова начиная кружить по залу, теперь уже задавая ритм невидимому танцу. Нарцисса остановилась у стены, где висели тяжелые, парадные гобелены с охотничьими сценами. Они были красивы, но сегодня они были лишними. — Принесите ткани из сундуков на третьем этаже. Шелк из Венеции и черный бархат из лионских мастерских. Эльфийки исчезли с тихим хлопком, чтобы вернуться через мгновение, окруженные парящими в воздухе рулонами тканей. Миппи и Типпи взмахнули руками. Бархат взмыл в воздух, разворачиваясь, словно гигантские крылья ночных птиц. Ткань мягко обвила первую колонну, ложась идеальными, тяжелыми складками, которые падали на пол, растекаясь лужами темной воды. Нарцисса наблюдала, как меняется пространство. С каждым метром ткани, скрытым в тени, зал становился меньше. Свет заката, пробивающийся через витражи, теперь тонул в бархате, поглощаемый им, словно свет звезд. Типпи щелкнула пальцами, и по воздуху понеслись рулоны тончайшей ткани. Ткань струилась от потолка к полу, создавая иллюзию тумана, который клубится над скалами. Когда воздух касался этих занавесей, они начинали колыхаться, создавая ощущение, что зал находится на палубе корабля, идущего сквозь ночной туман. Нарцисса подошла к витражному окну. Снаружи солнце уже косилось горизонт, и небо начинало синеть. — Nox Aeterna. Витражи застыли в почти черном оттенке синевы, затемняя все пространство. — А теперь потолок, — Нарцисса откинула голову назад. Своды были высокими, расписанными фресками, которые со временем потускнели. Миппи исчезла и вернулась с крошечным, инкрустированным перламутром ларчиком. Внутри лежала сконцентрированная магия иллюзий, которую Нарцисса Малфой собирала годами. Она высыпала содержимое на ладонь и легко подула вверх. Серебристая пыль взмыла к сводчатому потолку, зависла там, а затем начала раскручиваться, создавая вихрь. Нарцисса водила палочкой, дирижируя этим созвездием. Пыль оседала, превращаясь в точки света. Это была точная копия ночного неба над Атлантикой, но увеличенная и доведенная до абсолюта. Звезды горели немигающим светом. Некоторые из них были серебряными, некоторые — тускло-синими, а в самом центре свода, прямо над головами гостей, Нарцисса разместила созвездие Дракона — хозяина. Потолок исчез. Над головами раскинулась бесконечная Вселенная и зал превратился в настоящий храм ночи.

***

Сова вернулась на следующий день, когда Гермиона уже почти потеряла надежду. Она перебирая старые записи, и пыталась найти хоть какую-то зацепку, которая позволила бы ей обойти запрет Оуэнса, не прибегая к помощи извне. Но мысли путались, и каждая новая формула казалась бесполезной, как песок, просыпающийся сквозь пальцы. Она узнала почерк Невилла ещё до того, как разорвала печать. Круглые, чуть неуклюжие буквы, которые она помнила ещё со школы, когда он писал ей записки на занятиях по травологии. Внутри было короткое письмо, но в нём не оказалось надежды, которую она так ждала. «Дорогая Гермиона, я очень рад, что ты написала. Но, к сожалению, я не смогу встретиться с тобой в ближайшее время. Месяц назад я принял предложение о работе в Швейцарии — в исследовательском центре по изучению магических растений. Это был нелёгкий выбор, но я решил, что мне нужно сменить обстановку. Очень жаль, что я не могу помочь тебе сейчас. Знай, что я всегда помню о тебе и желаю удачи. Когда вернусь, обязательно встретимся. Твой друг, Невилл». Гермиона перечитала письмо трижды. Каждое слово ложилось на неё тяжестью, которая с каждым разом становилась всё более невыносимой. Она смотрела на знакомые буквы, и в голове её проносились мысли, одна тревожнее другой. Невилл уехал. Единственный человек в Мунго, которому она могла доверять, уехал в другую страну. Она медленно опустилась на стул, чувствуя, как ноги подкашиваются. Письмо выпало из рук и упало на пол, белым пятном на тёмном дереве. Гермиона закрыла глаза, и в груди её разлилась глухая пустота.

***

Кабинет начальника Отдела Аврората Министерства Магии больше не напоминал о себе как о месте, где вершится история. Гарри Поттер сидел в глубоком кожаном кресле у окна. Он забрался в кресло, поджав одну ногу, и смотрел на пергамент, который лежал у него на коленях. Кожа на подлокотниках была потрескавшейся, словно карта невидимых стран, а пружина в левой стороне впивалась в бок, но Гарри не менял позы. Его очки были смазаны. Где-то на дужке не хватало крошечного винтика, из-за чего оправа слегка перекашивалась, но снимать их и чинить не было сил. Вокруг царил хаос, который он научился не замечать. Из падающих стопок пергамента вырастали целые бумажные башни, готовые рухнуть от любого сквозняка. На камине, который не топился уже год, стояли фотографии: Джинни, смеющаяся на пляхе; Джеймс, верхом на игрушечной метле; Элиз, спящая с плюшевым троллем. Но сейчас Гарри не смотрел на них. Его взгляд был прикован к стандартному, заполненному от руки отчету формы 4-Б. Отчет был коротким. Слишком коротким для того количества вопросов, которые он вызывал. Аврор Элиас Торн. Патрулирование сектора 4 (Тоттенхэм-Корт-роуд). Время: 10:14 утра. «Обнаружена аномалия магического фона вблизи от точки входа в больницу Святого Мунго. Аномалия не классифицируется как след заклинания или утечка артефакта. Источник: биологический материал. Одна капля крови на маггловской брусчатке, в трех футах от стены прачечной «Чисто и сверкающе». Гарри моргнул, чувствуя, как сухость в глазах сменяется жжением. Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Капля крови. В Лондоне, где по улицам ходили десятки тысяч волшебников, где магглы постоянно натыкались на невидимые барьеры и теряли память, где дети-полукровки иногда не могли совладать с эмоциями в переполненном метро, найти каплю крови было так же легко, как найти песчинку на пляже. Но Торн был старым, циничным мракоборцем, который помнил еще первую войну и который никогда не стал бы заполнять форму 4-Б — отчет о потенциальной угрозе уровня «А» — из-за маггловского пореза. Гарри снова открыл глаза и посмотрел на пергамент, скользя вниз по аккуратным, мелким буквам Торна. «При попытке стандартного устранения (Заклинание «Терджо») материал не поддался воздействию. При применении базового диагностического чар «Ревелео Сангвис» материал продемонстрировал аномальную реакцию. Кровь принадлежит волшебнику. Однако магическая подпись отсутствует. Повторяю: магическая подпись отсутствует. Материал не излучает фона, но и не поглощает его. Он находится в состоянии абсолютного магического вакуума. Образец изъят, помещен в свинцовый контейнер уровня «Бета» и доставлен в лабораторию». Гарри медленно выдохнул. Он перевел взгляд на край своего стола. Там, на самой середине, среди гор с отчетами о незаконной торговле мантикорами, стоял небольшой, запечатанный воском свинцовый бокс. Внутри него, в пробирке, находилась эта самая капля. Гарри встал, хрустнув коленями, и подошел к столу. Он вспомнил, как три дня назад открыл бокс в первый раз. — Это невозможно, Элиас, — сказал тогда Гарри, чувствуя, как по спине бежит холодок. — Я знаю, сэр, — тихо ответил Торн, не поднимая глаз. — Я проверял трижды. Я использовал гоблинские линзы. Я использовал настойку аконита. Гарри отдернул руку от бокса, словно он обжег его. «Срок полного лабораторного анализа (включая хроно-спектрометрию ядра и проверку на наличие следов темной алхимии): 14 рабочих дней». Четырнадцать дней — это срок, за который можно замести следы.