Русские ведьмы: тайна профессора истории

Ругая себя последними словами, я пролетела три этажа, ворвалась в квартиру и заперла входную дверь на щеколду. Здесь он меня не достанет. Никто не достанет. – Проходи, я уже заварила чай, – крикнула Вера Аркадьевна из гостиной. Я потерла пульсирующие виски, собралась с силами и отправилась отбывать повинность. Вечерний чай был чем-то вроде традиции. После моего приезда изящные фарфоровые чашки, которые долгие годы пылились в серванте, стали атрибутами повседневности. Каждый день тетя доставала новую чайную пару и украшала кофейный столик возле двух мягких кресел. Первое время я смеялась над над этим англиканством, а потом разглядела в Вере Аркадьевне неплохого рассказчика. Так вечерний чай из обмена любезностями превратился в беседы о былых подвигах. После пережитого позора говорить совершенно не хотелось. Как замечательно, что Вера Аркадьевна этого не требовала. Я уже раз пятнадцать слышала рассказ о театральных гастролях в Риге, но в истории по-прежнему всплывали новые подробности. А ты помнишь, какого цвета были глаза у того дирижёра? А платье сохранилось? А по какой именно улице вы гуляли? Подобные вопросы приводили Веру Аркадьевну в детский восторг, и она продолжала монолог с новой силой. Обычно я слушала с удовольствием, но сегодня то и дело поглядывала на часы. Каждый будний день в шесть часов вечера Вера Аркадьевна красила губы алой помадой и шла гулять к реке. Я не знала, с кем она гуляет, в каких кафе обедает, почему всегда, даже в самую сильную жару, носит длинные юбки и блузы с рукавом. Тетя не вмешивалась в мою жизнь, а я мало что знала о её. Закрыв дверь, я уселась за рабочий стол и достала потрепанную тетрадь с загнутыми уголками. Цветастая обложка долгие годы хранила мои тайны. Когда в ней появился первый рисунок – начерченный дрожащей рукой на волнистых от слёз страницах – мне было 15. С тех пор каждый раз, когда меня настигало это проклятие, я пыталась осмыслить его через грифель карандаша. Я вытаскивала навязчивые образы из головы и передавала на хранение бумаге. Там они ждали своего часа – того самого, когда я смогу разгадать закономерность, понять смысл, выяснить причину. Ещё будучи подростком я догадалась, что не стоит касаться некоторых предметов – я будто вижу их историю, обрывки чьих-то воспоминаний. Опаснее всего прикасаться к металлу и дереву, а вот стекло и пластик обычно не доставляют проблем. С людьми было ещё сложнее. Угадать, какое именно прикосновение вызовет приступ, невозможно. Поэтому большую часть времени я носила длинные перчатки и старалась не прикасаться к чужим вещам. Многие всерьез считали, что у меня мизофобия. И это стало отличным прикрытием. Но сегодня что-то пошло не так. После того, как на странице в клеточку обозначилась фигура рыжеволосой барышни, я ещё долго сидела над тетрадью. Я пыталась восстановить события прошедшего дня в мельчайших подробностях, и пришла к нетривиальному заключению: во всём виноват Маяковский. Пара кликов, и биография поэта на экране ноутбука. Родился, творил, умер… Лилия Брик. Фото. Рыжая. Жемчуг. 1915-ый. Это она? Горло сжалось, сердце стало ударяться о рёбра, неужели правда? Мысль о том, что я видела воспоминания женщины, жившей почти 100 лет назад, ужасала и радовала одновременно. Наконец мне удалось уловить хоть какую-то нить повествования в прежде беспорядочных видениях. Схватив книгу голыми руками, я дважды перечитала стихотворение, и… ничего. Почему именно эти строки? Почему именно в библиотеке? Почему жемчуг, щека и канарейка? Причём тут вообще канарейка? Голова разрывалась от противоречий… Может, это вовсе не Брик? Мало ли на свете рыжих женщин. Может, до меня эта книга принадлежала кому-то еще? Или это просто больная фантазия, бред, галлюцинация? Да, вероятнее всего. От этих мыслей меня с головой накрыло волной страха. Знакомой, по-отечески тёплой волной. Каждый раз, когда приключалось ЭТО, казалось, что я теряю рассудок. Видения начались лет в десять. Сначала были сны – то красочные и радостные, то тёмные и пугающие. Не придавая им особого значения, я охотно делилась впечатлениями с мамой. Рассказывала ей о лысом дедушке с добрыми глазами, который сидел с внуком у пруда и пел забавные частушки. О тётеньке с большой чёрной косой в цветастом платье, которая искала девочку Маню и всё время плакала. О прекрасной принцессе с блестящим ожерельем на тонкой шее, которая кружила юбкой в богато украшенном зале. Мама считала мои рассказы невинной детской фантазией ровно до тех пор, пока сны не начали являться днём. А потом обмороки, судороги, запреты, грубые женщины в белых халатах и горькие лекарства. Они все узнают. Они меня заберут. Отогнав непрошенные воспоминания, я окинула взглядом книжную полку. Пособия по клинической психиатрии соседствовали с эзотерическими фолиантами, историческими трудами и биографиями религиозных деятелей. И ни одна из этих книг не дала мне ответа – больна ли я? Если я действительно нездорова, то едва ли эта болезнь излечима. И жить она мешает только мне. Я мечтала, как однажды мне явится столь прекрасное видение, что я не захочу просыпаться – это было бы замечательным концом истории. Хлопок двери прервал фаталистические размышления. Я по привычке выглянула в коридор, чтобы пожелать Вере Аркадьевне спокойной ночи. Но голова моя высунулась в дверной проём до того, как тетя обратила на меня внимание. Я застала её врасплох всего на долю секунды, но успела заметить какое-то незнакомое выражение. Губы, обычно сурово поджатые, опустились полумесяцем. Щеки впали, уголки смешливых глаз поникли. В желтоватом свете коридора тётя выглядела усталой, изнуренной и какой-то потерянной. Я вдруг вспомнила, что через пару лет ей стукнет семьдесят. Именно стукнет. Неумолимо, жестоко. Но как только глаза Веры Аркадьевны встретились с моими, лицо её тут же посветлело. – Ты выглядишь как-то иначе, что-то случилось? Не заболела? – бодро спросила тётя, аккуратно расправляя тёмно-коричневый берет. – Все в норме, я просто устала. Пишу курсовую, – также бодро ответила я сквозь натянутую улыбку. Мы обе уловили дурную перемену, но не решились на неё указать. Каждая надеялась, что другая разберется сама. Так же, как и всегда.