The silver blade and the rose

A darker dream

That has no ending

Something unreal

You believe that it's true.

A dance of death

Out of a mystery tale

The frightened princess

Doesn't know what to do!

(Dangerous game — Jekyll & Hyde)

Аросса просыпается по будильнику в 6 утра. Впервые в жизни едва не поддалась желанию выключить его и спать дальше. Голова чуть кружится и жутко болит — так, словно она всю ночь только тем и занималась, что билась ею об стену. Верхний свет— который она забыла выключить — режет глаза, вызывая легкий приступ тошноты. «Утро… Ох, нужно как-то собрать себя» Тяжело садится на постели, смотрит время, касаясь тонкого коммуникатора на запястье. 6:00. Родители наверняка уже дома, и отец ждет ее внизу через 20 минут, как привычно. Омежка поднимается с постели и тут же ощущает, как пол словно уходит из-под ног— едва успела поймать равновесие. К счастью, этот эффект не остался надолго — лишь краткий миг, слабость ее явно перепившего тела. «Как вообще люди пьют и выживают после этого?» — размышляет Аросса, неспешно ковыляя в гардеробную комнату. Не включая основной свет — мятная неоновая подсветка достаточно освещает ряды подходящей в тон одежды, — вынимает аккуратно сложенный спортивный костюм цвета морской пены с полки, и по пути к выходу берется за ручку стоящего в углу ховер-кейса с формой и коньками, увлекая тот с собой. Уже в комнате — упаковывая худенькое тело в объемную одежду — Росса старается вспомнить свои дела на сегодня. «Тренировка, обед, занятия с отцом, потом ужин… Нет, что-то было еще. Вылетело из головы» — про себя расстраивается девушка, затягивая на узкой талии серебристую резинку штанов. Усаживается на постель чтоб обуться, вынув аккуратно стоящие в ячейке кроссовки из встроенных полок внизу. Светло-бирюзовые. Темные по соседству она не обнаружила. «О нет, я оставила у него свою обувь! Пусть он спрятал ее вместе с моей тренировочной кофтой до прихода горничной, пожалуйста…» — взмолилась девушка, с неприятной тяжестью в груди осознавая, насколько все зависит от него. Вообще все зависит от него. Воспоминание о своем положении странно тянет внизу живота. Она в ужасе от вероятности раскрытия, но в то же время нечто ярко-сладкое клубится в груди мыслей обо всем. О вчера. Аросса решила попытаться отнестись к происходящему с ней по желанию брата как к развлечению — не иначе. Мыслей о том, насколько глубоко она застряла в изящной клетке своей собственной жизни у омежки и так по горло. По пути в ванну, она открывает планировщик на голографическом экране коммуникатора и проверяет свой список дел, где обнаруживает что ужин планируется не дома, а у Инсара. Это обстоятельство ее скорее расстраивает, чем радует. Постепенное увеличение его присутствия в жизни планомерно напоминает девушке о том, о чем думать вовсе не хочется. Они покинут поместье вместе с отцом и матерью после практики по хирургии. Кстати на ней она, возможно, сможет вполне законно проблеваться, ссылаясь на слабый желудок и виды вынутых наружу кишок. «Интересно, я до этого ужина еще буду стоять на ногах, или придется повиснуть на локте Инсара, чтоб хоть как-то существовать там поблизости?» — с горечью думает Росса, умываясь, после наносит легкий нюдовый макияж и подчеркивает губы маслом с вишневым оттенком. Расчесывает гладкие платиновые локоны, собирает в удобный, высокий пучок. Она должна быть как обычно хороша рядом с семьей. Красива, идеальна и свежа. Как вымучить это из себя сегодня? Прихватив свой кейс — ожидающий у двери, — Аросса покидает комнату и спускается по лестнице в прихожую. Тело чуть трясется, а в голове неясная каша — смесь из сумбурных мыслей о вчерашнем и сегодняшнем. Неизбежных, приправленных ароматом крови и холодом острого лезвия. Да, о нем тоже. Так много думать о брате Россе еще никогда не приходилось. Старается отмахнуться, вытравить вчерашний тяжелый образ из уставшего сознания, но мысли острием клинка врезаются — не желают покидать ее так просто. «Если он таки зайдет ко мне сегодня… Как это будет?» — размышляет, спускаясь по лестнице, слегка приходя в сознание от нежеланного укола возбуждения. Бледные щеки легко украшает румянец, оживляя растерянное личико. Позволяя изобразить для ожидающего внизу отца наиболее искреннюю улыбку. Дожить бы. Как Аросса и предполагала, ночные приключения не прошли бесследно — за все нужно платить по счетам. Гимнастическая разминка перед основной тренировкой взбодрила, однако после — перед выходом на лед — она таки вернула свой завтрак. Благо что в туалете. Раны зажили — бесследно растворилась на мраморной коже, и никто из команды не лицезрел на стройном животе ни намека на то, что случилось вчера в гараже. Откатав программу с Инсаром на дрожащих ногах — прикладывая все усилия чтоб показать насколько она в порядке, — Аросса получила от него очередное напоминание об ужине и нежный поцелуй в щёчку. В губы они целовались лишь однажды и ей совершенно не понравилось. Омега старается не думать о том, что ей придется делать это остаток жизни, но получается так себе. От грустных мыслей отсутствие завтрака попыталось покинуть ее тело — уже за пределами льда, — но, по очевидным причинам, ничего не вышло. К тому моменту как отец забрал ее с катка, чтоб вернуться домой к обеду, Росса уже ощущала себя выжатой, словно лимон. Усевшись в машине, она вставляет в уши неизменно присутствующие при ней наушники-вкладыши и пытается найти самую активную и жизнеутверждающую композицию — чтоб ощутить прилив адреналина и взбодриться. Получается лишь отчасти — сначала слегка берет, но после Аросса, внезапно для себя, засыпает, практически вырубаясь на большую часть пути домой. Очнулась омежка когда изящная черная машина отца парковалась в гараже — прочие две отсутствуют, обозначая что мать не дома и кто-то из прислуги покинул поместье по поручению. Потерев сонные глаза, девушка неловко выпрямляется на темном кожаном сидении — оживляется слегка, вынимает вкладыши из ушей, складывает белые «капельки» в кейс. Голова все еще побаливает, но уже не так критично как с утра. Это дает Ароссе возможность еще более эффективно показывать отцу насколько все в порядке, когда тот открывает ей дверь и оценивающе скользит взглядом по хрупкой фигурке девушки. — Ты в порядке, Росса? Сильно устала с утра? — в его голосе слышится едва уловимое волнение, что заставляет омегу собраться и беззаботно улыбнуться. — Совсем немного, папа. Я в порядке, — она доверчиво вкладывает тонкие пальцы в обтянутую кожаной перчаткой ладонь, и опираясь о руку отца выскальзывает из машины. Когда мужчина отходит, чтоб вынуть из багажника тренировочные принадлежности девушки, Аросса бросает взгляд в тот самый угол и замечает брата, как ни в чем не бывало копающегося в байке. «Интересно, спал ли он с тех пор? Выглядит не шибко уставшим, в отличие от меня» — думает девушка, глядя в его сторону боковым зрением. Тот на появление сестры и отца не отреагировал никак, явно глубоко увлеченный своей большой игрушкой. Лишь когда они оба скрылись из поля зрения — покидая гараж чтоб подготовится к обеду — Рос обернулся, уперев взгляд в тяжелую дверь. «Для того насколько пьяной она была вчера, держится неплохо» — ухмыляется про себя, возвращаясь к работе. Он торчит тут не с самого утра, разумеется. К рассвету он закончил возится со своим железным конем на ноте агрессии — физическая усталость и левые мысли о сестре выбили из него все конструктивные идеи, что вынудило молодого альфу наконец вернуться к себе в комнату. Там он привел себя в порядок, переоделся — оставив свои вещи на пуфе в раздевалке, закинув на одну из нижних полок одежду сестры, — и просто упал на кровать, кутаясь в одеяло и постепенно засыпая, даже в эти моменты вспоминая о чертовом ангелочке. Проснулся он толком незадолго до того как сестра с отцом вернулись домой — перехватил в холодильнике пару снеков, чтоб не появляться к обеду, и вернулся обратно в гараж. Мысли об Ароссе и вчерашнем дне уже не так настойчиво, но продолжали просачиваться в сознание. Он вспоминал ее взгляд — смущенный, испуганный, иногда любопытный; яркий запах карамели — словно оставшийся где-то в комнате, после ее посещения и то, как странно она вела себя в трущобах. Слишком спокойно и любопытно — неправильно и катастрофически глупо. В этом было что-то, что Рос с трудом мог объяснить сам для себя. Что-то не складывалось, будто паззл, в наборе к которому оказались чужие детали. Чувство интереса к ней и желание поковыряться в больном сознании росли так же, как тяготение к карамельной крови и отвращение к самой идее той близости, которую он вчера испытал. Ярко, сладко и тошно. Чертов ангел. «А она ведь попросила порезать ее. Я и сам собирался, но она все равно сказала это вслух. И разве я смогу отказать?» — думает с ухмылкой альфа, продолжая копаться в проводке своего байка, легко потягивая носом едва ощутимые нотки карамели, зависшие в воздухе после ее ухода. Он не пойдет на обед — много чего еще нужно сделать. У Ароссы же планы немного иные. Свою кашу с овощным салатом она поглотила достаточно быстро и — к счастью — не вернула. Хотя, во время последующей хирургической практики, очень хотелось. Она шила глубокие порезы на «добровольце» — под внимательным взглядом отца — и с глупым трепетом вспоминала как вчера зашивала такой на собственной шкурке. Тот что он оставил. После практики Аросса сразу же поднимается к себе — сильнее взбудораженная и уставшая, но вынужденная готовится к выходу в свет. Она должна как привычно сиять рядом с родителями, и сейчас это кажется самой непосильной задачей из всех. «Как же не хочется никуда ехать…» — вздыхает про себя девушка, располагаясь на своей постели и притягивая за тонкий плавник своего любимого бирюзового кита. Она ложится на постели вместе с игрушкой — прижимая к себе объемное плюшевое тело — и прикрывает глаза. Хочется спокойствия, немного отдыха перед тем как ей снова придется тянуть улыбку и вести незамысловатые, будто заскриптованные диалоги с другими представителями высшего света. Очень редко беседы бывают реально интересные, и большую часть времени она в любом случае проведет с Инсаром, так что… «Это нужно просто пережить» Девушка не замечает как соскальзывает в сон, и приходит в себя уже от легкого прикосновения к волосам. Пугается слегка, резко распахивает разные глаза и видит сидящую рядом мать. — Вижу как ты устала, милая, но есть еще некоторые планы на сегодня, — мягко говорит Люси, легко улыбаясь дочери. Мать семьи уже готова к выходу: золотые кудри подобраны в красивую прическу, бледное личико украшено ярким макияжем в алых тонах — умышленно накидывающем ей возраста, — а сама она одета в одно из любимых бархатных платьев багрового оттенка, с нескромным декольте и тонкими золотыми бретельками. Шею украшает неизменная красная лента с лаконичным небольшим бантом слева. — Да, мама, я помню, — произносит омега со сдержанной улыбкой и усаживается на кровати. — Давай подберем тебе платье, а потом я помогу тебе с волосами, — с нескрываемым удовольствием произносит мать и легонько тянет Россу за руку, вынуждая подняться и последовать за ней к шкафу — оставив кита лежать у подушки. Люси отлично знает всю одежду которая есть у ее дочери — она лично покупала с ней каждое платье. Многие из них шиты на заказ — к каждому крупному приему у обоих омег обновлялся гардероб, соответствуя старомодным законам этикета. Пока мать перебирает платья на вешалках, прикидывая что предложить дочери на сегодня, Росса краем взгляда замечает большую белую коробку в углу гардеробной — уютное хранилище ее секретов, куда она тщательно упрятала свидетельства вчерашних похождений. «Я надеюсь мама не будет искать то платье» — с нервной ухмылкой подумала омега, отводя взгляд от причины беспокойства. Но даже не глядя туда, она ощущает как покалывает за грудиной тревога, смешиваясь с внезапно нахлынувшим восторгом воспоминаний. Ей было так весело и страшно, так хорошо. Хочется снова окунуться в это все с головой — в более адекватном состоянии. Увидеть больше, заглянуть глубже — снова вкусить того чудного адреналинового ража. «Интересно, он возьмет меня с собой еще?» Слегка затерявшись в собственных мыслях, Аросса не сразу расслышала вопрос матери о цвете платья, которое она предпочтет. — Синее или зеленое? — вновь спокойно повторяет Люси, держа в руках вешалку с одним из действительно красивых нарядов бездонно синего оттенка. Легкая ткань почти невесомо струится до самого пола, поблескивая и переливаясь мириадами разноразмерных блесток. — Это, — оживленно говорит Аросса, показывая на платье, после чего берет его из рук матери и выходит в комнату, чтоб лучше рассмотреть. Одно из тех, что были заказаны специально для нее — закрытое, воздушное, с объемными, длинными полу-прозрачными рукавами, совсем небольшим декольте и широким отрезом ткани, призванным бантом завязаться на шее. Красивое, неизменно напоминающее девушке вчерашнее небо над пустошью. Люси помогает дочери принарядится — завязывает на стройной шее невесомую синюю ткань, помогает собрать платиновые волосы в аккуратный пучок, закрепляя его тремя шпильками с нежными серебряными розами. Макияж девушка наносит сама — голубые блестки едва заметным слоем ложатся на веки, а бледные губы освежает влажный вишневый блеск. Последней ко всему омега выбирает обувь. На самом деле, здесь арсенал у нее не особо большой — никаких туфель на каблуках, лишь простейшие на вид босоножки черного, золотого и серебряного цветов, на совершенно плоской подошве, чтоб ни единого сантиметра не прибавилось к ее, и без того не маленькому, росту. Выбрав последние, Росса затягивает серебристые ленты над лодыжками и наконец готова идти. По пути к машине отца, Аросса отчаянно собирает остатки сил. Похмелье прошло, но усталость от недостатка сна продолжает давить, из-за чего она выглядит слегка растерянной когда входит в гараж вместе с матерью. Отец ждет их в машине, лениво наблюдая за сыном, увлеченно перебирающим схемы на своем рабочем планшете. Эгон уже несколько лет как перестал настаивать на присутствии Аргероса на званых ужинах и прочих событиях происходящих в высшем свете, прекрасно осознавая что и Росу, и «высшему свету» от того только легче. На вопросы о том, где его сын и почему он больше не присутствует вместе с семьей, альфа уверенно отвечает что у парня есть важные дела, предпочитая не уточнять, какие именно. Подход к Росу имеет исключительно Люси. Отчасти, она была причиной, по которой парень втянулся в небезопасный мир Нового Эдема, но Эгон никогда не винил ее — знал, что мальчишка все равно нашел бы себе приключения, и, вероятно, более опасные, чем то во что играет сейчас. «Еще немного времени… Как только дочь будет устроена, я наконец смогу заняться этим вопросом. Так не может длится вечно» Он наблюдает сквозь тонированное стекло как вошедшая в гараж дочь направляется к машине, а жена — к сыну, мягко отвлекая его от дел прикосновением к плечу. Открывает водительскую дверь, выходит из машины — одетый в синий костюм и черную рубашку, привычно для любого выхода в свет, — и, улыбнувшись Ароссе, открывает перед ней заднюю дверь. Девушка бросает на занятого в углу брата короткий взгляд и осторожно забирается на кожаное черное сидение, стараясь не запутаться в длинном платье и не помять его. Не хватало ещё выглядеть неопрятно перед семьёй Инсара. Она едва не засыпает пока ожидает маму — заболтавшуюся с Росом, — но после все равно дремлет в недолгом пути к поместью своего будущего мужа, прижавшись уставшим тельцем к спинке автомобильного кресла. — Просыпайся, милая, мы на месте. — будит ее мать, открывшая дверь прямо перед девушкой и легко поглаживая ее по плечу. Молодая омега просыпается, вздрогнув, и поднимает уставший взгляд на Люси, всем своим видом демонстрируя неготовность стоять, ходить и вести любые беседы. — Ты совсем потерянная сегодня. Давай, пара часов и мы будем дома, — мягко подбадривает мать, и взяв Ароссу за руку легко тянет из машины. Голова немного кружится, но девушке удается взять себя в руки и приосанится, натянув мягкую улыбку — придавая своей персоне достойный вид. При Инсаре и его родителях ей тоже положено быть идеальной, не время расслабляться, в конце концов. Поместье Найтреймов встречает безмолвной, безупречной точностью. Ни щебетанья птиц, ни шороха листвы — будто сама природа здесь отредактирована. Черные стены главного корпуса возвышаются над садом, как гладкий срез горной породы. Никаких балконов, карнизов, ни одного изгиба — только углы, прямые линии и строгость, от которой мороз пробегает по коже. Линии резкие, чистые, а пропорции — математически выверенные, как будто его проектировал не архитектор, а алгоритм. Аросса стоит рядом с родителями, разглядывая знакомый фасад, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это здание словно не строили, а извлекли из земли готовым — тяжёлым, монолитным. Ни души в нем, ни памяти, ни времени. «Отвратительно» — про себя вздыхает девушка, опуская взгляд. Не чета ни их здешнему поместью, ни дому в биосфере, где каждая комната хранит отпечатки веков — изящные фигуры на витражах, шелест шёлковых портьер, скрип половиц, запах дерева и старых, тщательно сохраненных книг. Там стены дышат, шепчут свою потерянную и вновь возрожденную историю. Здесь же — гробовая тишина и гул пустоты за тёмным стеклом. Архитектура будущего. Чистота формы. Лаконичность. Но для Ароссы это похоже на пустую оболочку — холодную, совершенную и безжизненную, как операционный зал ее отца. Прислуга вышла им навстречу одновременно — двое подтянутых, невысоких мужчин в одинаковых сдержанных костюмах пепельно-синего оттенка. Их жесты безупречно вежливы, но лишены настоящего внимания. Ни тёплого взгляда, ни намека на любопытство. Всех троих — Эгона, Люси и Россу — молча сопроводили по дорожке из гладкого темного камня в закрытый сад, скрытый за дверью из темного стекла, где уже собирались гости. — Пожалуйста, сюда, — вкрадчиво произнёс молодой ассистент, — Приём уже начался. Аросса кивает, следует за родителями, стараясь сохранить идеальную осанку. Она шагает вдоль черного фасада, улавливая свое отражение в одной из темных зеркальных плит — как кукла в витрине: безупречное платье, сложная причёска, идеальный профиль. Все так, как должно быть. Она знает, зачем они здесь — очередной визит вежливости, постепенная подготовка к неизбежному. Здесь она — будущая невеста Найтрейма, не Аросса фон Хайд. Настоящую себя она оставила за воротами, и теперь ей остается лишь натягивать идеальную улыбку и радостно приветствовать всех знакомых — и не очень — гостей, пряча поглубже все свое внутреннее возмущение. На открытой террасе — где происходит официальный прием — светло, просторно и достаточно людно. Купол из самоочищающегося стекла — возвышающийся над садом — преломляет свет заходящего солнца так, что на мягко освещенную софитами террасу падают яркие пламенные отблески, оживляющие слегка серые стеклянные стены закрытого пространства. Мраморная платформа с живыми орнаментами из голубого мха служит основой, на которой расставили полу-прозрачную дымчатую мебель и геометричные столы с напитками и закусками. Цветы — которым отведены узкие дорожки и округлые закутки — неестественно идеальны. Каждый вид выведен специально под запросы хозяев поместья — лишённый запаха, но зато сияющий в ультрафиолете фиолетово-синими лепестками. Гости — все человеческой расы, — одеты в сдержанные, но безупречно скроенные костюмы различных неярких оттенков с аккуратными золотыми акцентами и украшениями. Они общаются приглушенно, с тем показным достоинством, которое никогда не появляется там, где людям действительно хорошо. Аросса отстает слегка от родителей — ей вновь становится нехорошо. Остановившись у накрытого столика, она берет бокал с оранжевым соком и быстро выпивает его, так резко, словно не пила по меньшей мере дня три. Становится чуть легче, появляется пара мгновений чтоб перевести дух и отогнать сон, пока сзади не послышались знакомые шаги. Инсар нашел ее там — как будто чувствовал, узнал из множества силуэтов, — шагнул навстречу с легкой, размеренной улыбкой. Высокий, стройный, с идеальной осанкой — он держится уверенно, воплощая собой образец идеального мужчины из высшего общества. Черные короткие кудри аккуратно уложены, кожа — тёплая, золотисто-оливковая, из-за которой так ярко выделяются его глаза — голубые, почти прозрачные, как поверхность бассейна в полдень. — Рози! — его взгляд мягкий, наполненный искренней радостью встречи. Он берет её за руку, нежно и уверенно — слишком уверенно. В его прикосновении нет влечения, волнения или трепета. Оно безупречно выверено, как всё остальное в этом искусственном мире. — Инсар… — Аросса внутренне отпрянула, но не дрогнула. На милом личике нарисовалась приятная улыбка, а в глазах мелькнула искорка тепла. «Как-то так надо смотреть на кого-то, кого любишь? Интересно, у меня вообще получается?» — Ты прекрасно выглядишь, — произносит парень тихо, с уважением. — Родители будут рады тебя видеть. Инсар берет девушку под руку и ведет по саду, сопровождая к группе людей — их родственники уже нашли друг друга, и в данный момент времени занимались традиционным обменом любезностями. — Добрый вечер мистер Найтрейм, миссис Найтрейм. — с любезностью поздоровалась Аросса, склонив слегка голову в почтении, после чего робко подняла взгляд на своих будущих свекра и свекровь. Лейра Найтрейм — высокая, статная женщина с тяжёлым блеском титана в волосах — ровные черные пряди, собранные в высокий пучок слабо хромированы, и при движении переливаются, словно дорогое украшение. На лице ни морщинки, ни тени эмоций в карих глазах — только холодное внимание и безупречная дипломатическая маска. От неё пахнет синтетической гарденией и немного красным вином — не самым приятным для Россы сочетанием, но она об этом, конечно, никогда не скажет. Алиас Найтрейм — глава семейства — напротив, почти незаметен: невысокий полноватый мужчина в темном костюме — с модными ныне неоновыми полосами на рукаве; собранные в жидкий тугой хвост седые волосы и бородка им в тон; холодный взгляд серых глаз с налётом иронии. Он говорит редко, и каждый его взгляд кажется рассчитанным на анализ: людей, ситуаций, уязвимостей. Он умен, это легко читается во взгляде, и Ароссе трудно представить, чтобы этот человек когда-либо повышал голос. Ему это не нужно. Хозяева дома взглянули на девушку синхронно — Лейра с сухим одобрением, Алиас с довольной улыбкой. — Так официально, мисс фон Хайд? К чему уже этот официоз? Имени вполне достаточно. — голос отца тихий и монотонный, с едва уловимой ноткой теплоты. Аросса неловко краснеет, под нос бормоча себе: — Да, господин Алиас. — Отец, не смущай ее, — тут же с улыбкой вступается Инсар, притягивая Ароссу за талию ближе к себе, — Мы пройдемся по саду и вернемся к основной части застолья, — сообщает парень, ловко увлекая девушку за собой. — Гуляйте, дети. — хрипловато отозвалась Лейра, изобразив на лице подобие улыбки. Приём продолжается. Музыка, разливающаяся по залу — точно сгенерирована под стиль присутствующих гостей — ритмы мягкие и утонченные, подобие скрипки и фортепиано, слегка искаженных генерацией. От последнего Россу особенно передергивает — играя на скрипке, она научилась превосходно ощущать инструмент, жить текущей сквозь струны мелодией, с чувством извлекая каждую ноту. В этой же мелодии ничего подобного она не ощутила. «Все же, некоторым вещам искусственный интеллект никогда не обучится» — думает девушка, легко вжимая пальцы в мягкую ткань рубашки Инсара. Мимо проплывающие гости неизменно здороваются с парой, скользят любопытными взглядами по двум высоким фигурам, кажется идеально подходящим друг-другу. Все обсуждают их — шепотом, обрывками одобрительных фраз, доносящихся изредка до уставшей девушки. Аросса не обращает внимания — улыбается, смеется, держит под руку человека, которому совсем скоро должна сказать «да», при этом ощущая себя заключенной под этим прозрачным колпаком — и каждый комплимент, каждый бокал, каждый взгляд будто только добавляют стеклу толщины. Она знает: этот вечер она должна отыграть до конца. И следующий тоже. Без осечки. Без слабости. Все наблюдают — Инсар, его родители, гости, пресса, её собственный отец. Всё ради семьи. Ради блестящего будущего, от которого внутри — лишь холод и глухая тоска. Они отходят немного в сторону от общей группы — к самому краю сада, останавливаются около голографического водопада, «стекающего» по верхнему краю стены широким сверкающим потоком, будто появляясь ниоткуда и исчезая в никуда. Голограмма мягко переливается, серебрится за спиной Инсара, отбрасывая холодные блики на стоящую рядом Ароссу. Он говорит об очередном космическом корабле — новейшей модели, только сошедшей с орбитальной верфи. Про частный торговый флот, инвестиции отца и собственную долю в его компании. Разумно, блестяще, словно описывая девушке не свои, а ее собственные перспективы. Словно она не будет только статусным украшением, билетом в еще более высокий круг. Аросса кивает, изредка вставляет короткие вопросы. Старается звучать заинтересованно, выглядеть оживленной. Даже чуть склонила голову — как делает мать, когда слушает что-то «важное». Взгляд разных глаз внимателен, губы — изогнуты в мягкой улыбке. Она старается. Изо всех сил. Но где-то, под тонким слоем светской маски, шелком безупречного платья и спокойной осанкой — пустота. Как тихий гул в закрытой комнате. Ни отвращения, ни боли, ни сожаления. Только странное молчание, как если бы все чувства уснули, зная что не пригодятся тут, примерно, никогда. Она смотрит на него чуть снизу — как подобает идеальной будущей невесте — заглядывает в глаза. Он — идеальный принц, мечта любой девушки, находящейся в здравом уме и твердой памяти. Однако для самой Россы Инсар всегда был другом. Надежным партнером, буквально поддержкой и соавтором каждого их успеха. Когда он предложил ей стать его девушкой пару лет назад, омега растерялась — не знала, что чувствовать, как себя повести чтоб все соответствовало естественному ходу вещей. И приняла его предложение. Отец был рад ее решению, и воодушевленная этим, она очень старалась вжиться в роль идеальной девушки, ощущая при том, как постепенно затягивается веревка на шее. И разговоры о помолвке начались как само себе разумеющееся. Со стороны Инсара, потом со стороны отца. Он одобрял ее выбор и перспективы, равно как и тренер, высшее общество и фанаты их спортивной пары, особо радостно ожидающее подобных новостей. Ее, конечно, спросить забыли — но это совсем уж мелочь, если подумать. Она играла и очень сильно заигралась, надеясь жить ту самую, правильную жизнь. Пути обратно уже в любом случае нет. Инсар красив, спокоен, мягок с ней. Человек без острых углов, без дурных привычек, без надрыва в каждом движении и слове. Он смотрит на неё сейчас, и в голубых глазах пылает искреннее восхищение. Россу это пугает больше всего. Ведь в нем есть та самая искра, которую никак не может найти в себе сама девушка. Ощущение любви, счастья, окрыленности. Все ждет когда оно появится, возникнет — словно из ниоткуда — и в жизни все станет на свои места. Глядя на мать, она старается успокоить себя, предполагая что в викторианскую эпоху ее судьба была примерно такой же, но сейчас-то она счастлива. «Счастлива ведь???» Она не сразу заметила как Инсар склонился к ней чуть ближе — аккуратно, ненавязчиво. Тонкие губы касаются её губ — на долю секунды, ничего пошлого, резкого. Всё так, как должно быть. «Должно ли…» Внутри что-то отпрянуло, дернулось за напряженной грудиной. Словно лёгкая дрожь от касания холодного металла. Подташнивает — не резко, но глубоко, противно, как от лилий, если слишком долго вдыхать их аромат. Но она не отстранилась. Позволила поцелую случиться. Позволяет себе улыбнуться после. — Извини, — выдохнула она с деликатной улыбкой, — Голова чуть кружится. Слишком много гостей, наверное. — Хочешь воды? — сразу предлагает Инсар. — Или пройтись немного? Она легко качает головой: — Нет, правда, всё в порядке. Он улыбается, осторожно располагает ладони на тонкой талии — так, как будто между ними была уже близость. Словно она ему уже принадлежит. Может, в глазах остальных, так и есть. Позже, за накрытым к ужину столом на террасе — среди идеально нарезанных закусок и безупречного вина, под приглушенный гул бесед и звуков сгенерированной скрипки, — напряжение внутри вспыхивает сильнее. Она ест почти механически, не различая вкуса, не чувствуя и толики насыщения. Инсар рядом что-то рассказывает о будущем маршруте, о навигации нового торгового судна, об участии в совете инвесторов. Её голова кивает, уста тянут улыбку, голос соглашается: «Это здорово», «Как интересно», «Ты правда молодец». А душа забилась глубоко, спряталась за едва бьющимся сердцем, наблюдая как жажда — порожденная безумным давлением — стальными клыками врезается в нутро. Хочется выпустить ее — с кровью, с болью, с порывом, сжигающим все моральные принципы. Чтоб прохладное удовольствие текло по венам, освобождая хрупкое тельце от непосильной ноши обязательств, фальши и чужих ожиданий. Мысли нагнетаются, тянут внизу живота, вселяя в пустоту нежеланные чувства. Она смотрит на Инсара, натягивает улыбку сильнее, ощущая как нечто внутри оживляется, вопреки усиливавшемуся желанию уснуть. Омега смотрит на его ладонь — сжимающую тонкие пальчики — и вдруг ловит себя на мысли: «А если это и есть… любовь?» Та старая, вежливая, социально одобренная привязанность. Может, люди действительно так живут: сдержанно, расчетливо идут рука об руку от беспечной молодости и до глубокой старости? Со всеми глупыми разговорами и натянутыми жестами. Однако ее родители, с уст которых никогда не срывалось сладкого «Я тебя люблю» по отношению друг к другу, однозначно имеют нечто яркое, живое, настоящее в своей своеобразной «любви». Что-то большее, чем пустые слова. Мысль выбивает из колеи — внутри нет согласия. Нет к жениху той тонкой вибрации, влечения, о котором омега частенько читала в женских романах — ни жара, ни чувства, ни искорки, что так нужна ее больному сознанию. Вдруг, воспоминания о вчерашнем дне навязчиво просачиваются в сознание. Его нож. Не как оружие, скорее… освобождение. От внутренней жажды, от всего правильного и давящего. Яркая угроза, такая безумная встряска, оставившая неизгладимый след внутри. Кажется, даже сейчас острое лезвие могло бы рассечь всё это: тишину за грудиной, липкую покорность в голосе, давящую тяжесть чужой ладони на хрупком запястье. Вырвать все напряжение, рассеять его в воздухе, позволяя вдохнуть свободно, а не так, как положено. Ощутить себя живой, как это было там, в трущобах — самом страшном из мест что она видела, и в то же время самом непредвзятом. Даже мысль о том, сколько раз с ней там могло произойти непоправимое, ощущается приятнее, чем глухая пустота, заполняемая безликим напряжением. «Глупые мысли, совсем не к месту здесь» — с грустью одергивает себя, выравнивает спину, стряхивает с себя наивное наваждение. Глубокий вдох. Ровная улыбка. Пальцы сомкнуты на бокале. Всё под контролем. Никто ничего не заметил. Этот вечер нужно доиграть до конца. И завтра — снова. До настоящего предложения, до помолвки, до свадьбы. До окончания спектакля под названием «жизнь». Остаток вечера смазывается в уставшем сознании. Бокал розового шампанского — который Аросса выпила по настоянию Лейры, чтоб оценить потрясающе богатый вкус и аромат — был точно лишним, и до конца банкета Аросса чуть не задремала прямо за столом. Путь домой также прошел в отчаянной попытке поспать, и показался омеге невероятно коротким — к 9 вечера сознание уже решительно не справляется с серьезным недосыпом. Неловко выскользнув из отцовской машины в гараже, она уже не шибко обращает внимание на пустующий угол брата. Уставшая, напряженная, вынужденно выпившая бокал шампанского — она ощущает себя так, будто ее сбила машина, а потом вернулась и сбила еще раз. Пожелав родителям доброй ночи, Аросса наконец добирается до своей комнаты. Ее жутко тошнит: от этого дня, от ужина, от шампанского и от одеколона Инсара, который никак не выветривается с ее платья и волос — синтетические розы, смешанные с чем-то резким, словно дорогой, крепкий алкоголь. Выскользнув из босоножек, она неловко стягивает с себя мерцающее синее платье — сразу же располагает его на вешалку и возвращает на законное место в гардеробе, как и снятую ранее обувь. Теперь на омеге осталось лишь бирюзовое кружевное белье, которое она надела по причине абсолютной несовместимости привычного спортивного с тем нарядом, который сегодня был подобран для приема. Крупные витые узоры облегают ее бледную кожу — тщательно и со вкусом прикрывая все необходимое. Сил на принятие душа у Россы решительно нет, но стандартные процедуры она неизменно исполняет — смывает макияж ароматным тоником, наносит на кожу прохладный крем, распускает платиновые локоны и собирает заново в удобную косу. Напряжение, нагнетенное как никогда сильно этим вечером — просит внимания, но она не может. Едва ли удержит ровно ножик в дрожащей руке, а то и вовсе уснет в процессе — нет больше энергии бороться даже за это. — Завтра будет безумно тяжелый день, — говорит она своему отражению, заглядывая в уставшие глаза. Уже у постели она вспоминает, что не сняла белье, но решает что сил даже на это у нее нет — пусть останется, едва ли будет ощутимо. Нырнув под одеяло, она вырубается мгновенно, с первым касанием щеки к мягкой подушке, настолько уставшая, что сны к ней не являются.

***

Рос просыпается посреди ночи, перевернувшись со спины на правый бок и медленно приоткрыв глаза. Его вечер прошел лениво, в попытках разобраться с новыми чертежами и найти решение проблем, возникновение которых сам допустил в процессе сборки своего кустарного ховербайка. Он закончил работать над ним с привычным желанием одновременно сломать все к чертям и привести в идеальный порядок — нечто, что ему часто хочется сделать с самим собой, да где там. Не машина он, все же — нечто намного более сложное и непонятное, в чем копаться не так приятно, как в цветастой проводке и отдающем маслом металле. Ужиная в приятном одиночестве, он думал о словах матери. Они уехали на важный прием и она очень просила лично его — Аргероса — присмотреть за домом, пока они не вернуться. Словно он тут равноправный член семьи — особенный, важный, не менее чем сестра, которую потащили с собой на очередной бал долбанного лицемерия. «Выглядел ангелочек не важно. Очевидно, не выспалась. Слабое существо» — думал он, накалывая мясо на вилку и вспоминая ее образ — тонкий и хрупкий, укутанный в синюю ткань. Он не помнил чтоб раньше видел ее в платье — скорее не замечал, не придавал ей никакого значения в своей жизни. Теперь же стало интересно наблюдать — жесты, движения, взгляды. То как ловко она держится, как отличается наполнение от образа. Рос незаметно улавливал это, впитывал, стараясь соотнести с картинкой, сложенной в его собственной голове за годы существования в одном с ней пространстве. И ничего не складывается как должно. После крепкого сна он встает с постели — резко, спешно, наполненный силами на новые свершения. Дом полнится тишиной и прохладой, на коммуникаторе — 3:35 ночи. Все уже наверняка спят, а это значит, что к сестричке можно зайти безнаказанным и незамеченным. Он ведь обещал. Поправив черную футболку и нацепив на пояс джоггеров ножны с тем самым ножом, которым резал Ароссу в гараже, он отправляется к ней. Дверь оказалась, на удивление, не заперта. «Ждет или забыла?» — не столь важно, в самом деле. Рос входит внутрь — тихо, незаметно, под покровом ночи и глушилки для камер. Закрывает за собой дверь и медленно подходит к кровати сестры. Она спит, беззаботно раскинувшись на просторной постели. Тонкое покрывало частично прикрывает хрупкое тело — очерчивает шелковым отблеском худобу, — но недостаточно, чтоб скрыть легкое кружевное белье, прикрывающее грудь. «Вау, миленько» — про себя ухмыляется Рос, невольно краснея. Отчего-то такой вид Ароссы смущает его, но он рад, что омежка не оказалась раздетой, как в прошлый раз. Это было бы уже слишком. Альфа садится на постели рядом — черным пятном располагаясь на светлых простынях. Закрывает ладонью ротик омеги и будит её, проведя пальцем свободной руки по обнаженному животу. Аросса резко просыпается, легонько дернувшись и вскрикнув в накрывшую ее губы ладонь. Она не закрыла дверь на замок — устала, забылась, впервые за долгое время. Девушка осознает это вместе с пробуждением, выхватывая в темноте знакомый хищный взгляд. Рос видит её испуг, довольно ухмыляется в ответ. Закрыть ей рот было хорошей идеей. Медленно убирает руку с личика сестры и тут же — совершенно непринужденно — достаёт нож. Шелест стали, выходящей из ножен едва перебивает тяжёлое дыхание испуганной девушки. — Как и просила. Я пришёл порезать тебя, — звучит вкрадчивый голос. Сердечко разгоняется от его слов, греет мягким теплом дрожащую грудину. То мерзкое чувство, с которым засыпала несчастная, сжимает тело изнутри — скользит по венам в жарком предвкушении. «Я, наверное, сплю… Он правда пришел за этим?» Аргерос берет край одеяла и бесцеремонно стягивает с тела сестры целиком. Росса в ответ нервно вздрагивает, наблюдая как покрывало соскальзывает с прикрытого лишь узорчатым кружевом тела. Он рассматривает ее несколько мгновений — такая хрупкая, тонкая, бледная. Даже в лунном свете из окна можно различить каждую венку, проглядывающуюся под кожей. Хочется дотронуться, провести пальцами по каждой, впиваясь — ногтями, клыками. Получить то, за чем он пришел, самыми дикими способами, забывшись в восхитительном вкусе ее крови. Мотнув головой, он отгоняет мысли и образы — слишком развязанные, смертельно опасные для обоих. Прежде чем она успевает что-то возразить, альфа смело запрыгивает на кровать, становится коленями по обе стороны от сестры и садится на ее ноги, тем самым не давая возможности сбежать — своим немалым весом прижимая ее ноги к постели. «Насколько он меня тяжелее? 30 килограмм?» — внезапно задумывается Аросса. Сама она весит всего 55, но ее брат ощутимо более полноценный в этом плане. В лунном свете, частично залившем небольшую комнату, хорошо различим его хищный оскал — как насмешка над ней, как обещание неизбежного, выпрошенного ею самой. Его действия будоражат, горячими иглами впиваясь внизу живота. Скребущая за грудиной жажда дает о себе знать, сжимая ее хрупкое сердечко, наливая тело свинцом. Это все не правильно, но в этом ведь суть — в сладком безумии происходящего, в страхе, который приятно щекочет в животе. В обещании избавить ее от всего пережитого и позволить вдохнуть полной грудью, вырезав жажду вороненым клинком. «Сделай это, сделай, да! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!!» Аросса дышит глубже, краснеет, отводит взволнованный взгляд. Старается вспомнить как просила его, но алкоголь смыл это воспоминание, как и множество других. Она верит, что могла попросить. Даже сейчас — под тяжестью желания, тянущего внизу живота — она может просить сделать с ней… это. Так или иначе, Росса не успевает собраться — ни для просьбы остановиться, ни для мольбы вскрыть ее целиком. Ведь брат уже подносит нож к шейке и делает первый разрез. Он накалывает кожу кончиком и медленно ведет тонкую линию вниз. Неглубокую, но достаточную чтоб получить желаемое. Алая полоса расцветает россыпью капелек крови, подрагивающих в неярком свете из окна — в такт ее дыханию. Оно ускоряется по мере того, как лезвие скользит до самого низа живота — прерываясь лишь над кружевом лифчика, и продолжаясь под ним, — срывается на хриплый стон, стоит горячему языку брата коснуться воспаленной кожи. Рос сдвинулся назад, склонившись над хрупким телом, жадно слизывая жидкую карамель, двигаясь снизу вверх — без лишних усилий собирая багровый бисер с мраморной кожи. Заставляя сестру легко изгибаться под ним и глухо стонать. Альфа чувствует, как ей приятно, и это отдается странным жаром внутри — опьяняет, возбуждает, легко разгоняя кровь по венам. Конечно, это совершенно не то, ради чего он пришел, но ее ощущения дополняют его собственные, усиливая эффект от сладкой крови на языке. Аросса дрожит и тихонько постанывает от переполняющих чувств. Настолько ярких и приятных — мерзких в своей сути, но до чего же сладких! Ей стыдно лежать перед ним в одном только белье — раскрасневшейся, без толики сопротивления тому, что с ней делают, — но от этого почему-то становиться лишь приятнее. Она судорожно выдыхает, когда язык доходит до шейки, а острые клыки легонько задевают нежное горло, но он тут же отстраняется. — Терпи, сестричка, — шепчет Рос заглядывая ей в глаза, ощущая на каком она пределе. Он не позволит ей кончить раньше, чем сам решит. Если вообще решит, что ей можно. Пусть делает что угодно, чертов ангелочек — закрывает глаза, сжимает простыни, кусает губы. Она ошиблась, показав ему свою слабость, и должна ощутить это в полной мере. Он продолжает наносить новые узоры. Вороненый нож делает несколько легких, едва ощутимых насечек на горле, поперек основному разрезу, после чего переключается на предплечья. Сначала на левом, а после на правом — он делает несколько десятков быстрых, неглубоких росчерков в разных направлениях, оставляя рисунок штриховки с внутренней стороны, разрезая кожу на лоскутки. Крови с них он позволяет стекать на постель тонкими, слабыми струйками — не касаясь, лишь завороженно наблюдая. Омежка дышит тяжело, подрагивает, неловко переводит взгляд — любуется на его работу. Пришлось немного сдержать прошибающий тельце трепет — не хотелось получить нож слишком глубоко. До артерий, до ярко-алого — идея истечь кровью до момента кульминации кажется неприятной и глупой. Ей стыдно. От осознания того, какая она слабая и жалкая — зажатая в клещах своих больных желаний, стонущая под собственным братом. Но ей так хорошо. Так по-странному легко, будто все напряжение предыдущего приема — тяжелое, острое, вынужденное — рассыпается, вытекает из нее, вместе с алыми потоками, вырывается с каждым стоном, что он выбивает из ее легких. И она оживает, становится настоящей. Глухая пустота наполняется яркими вспышками, и сейчас ей, наконец, не нужно притворяться. Запахи тянутся, заполняют легкие. Кровь, аромат его сигарет — потом кофе и вафли, глубже касаясь нутра. Нож, уже нагретый кровью, скользит над пышной грудью, обрисовывает её контур — интимно, нарочито медленно, чуть выше кружевного края белья Рос чувствует, каким тяжелым становится воздух. Как аромат карамели усиливается, заполняет легкие, отчего между ног — всё теснее и мокрее. Язык горячо скользит по алым дорожкам над грудью — резко натягивает струны эмоций. Так интимно, пошло подводит к грани — к желанию поддаться сильнее, прижаться, коснуться его, распустить затянувшийся узел внизу живота. Но она не осмеливается. Сжимает шелковую простынь тонкими пальцами, напрягается всем телом от томного предвкушения. Она держит это ощущение, не отпускает, судорожно втягивая ртом теплый воздух. Он выпрямляется, садится обратно ей на ноги. Ухмыляется, слизывая сладкую кровь с острия ножа — осматривая кровавые узоры, что оставил на ее хрупком, беспомощном тельце. — Ладно, кончай. Ты хорошо себя вела, — словно нехотя позволяет, прижав полотнище окровавленного ножа к дрожащему животику. Чувственный стон срывается с губ омеги, пока вся она судорожно вздрагивает в оргазме, хватая ртом воздух. Прикрывает глаза, чувствует как он сильнее сжимает ее ногами. Тепло и сладкая эйфория переполняют ранее напряженное тельце — Аросса мягко расслабляется под ним, ощущая как щеки пощипывает от горячего прилива. Рос спускается ниже, убирает с дрожащего животика сестры свой нож, берет покрепче в руку. Заменяет лезвие широкой ладонью, прижимая омежку к кровати, чтоб та не дергалась под лезвием. Он еще не закончил. К нижней точке длинного пореза он проводит сначала одну, затем другую диагональные линии из-под выступающих ребер. Порезы тут же начинаю сочится кровью, а Рос — жадно слизывать ее, почти что лежа на ногах сестры. Росса старается не думать слишком много о том, в каком виде лежит сейчас под ним — раскрасневшаяся, почти что голая, изрезанная его ножом. Иначе тут же снова кончит. Капли крови дрожат с ней в такт, стекают на водоотталкивающую простынь, растекаются небольшими лужицами на голубом, лоснящемся шелке. Брат с нескрываемым удовольствием повторяет разрезы параллельно, теперь чуть выше, приближаясь вновь к трепещущей, украшенной алыми разводами груди. Омежка открывает глаза и с тихим стоном поднимает взгляд. Теперь она наблюдает — как хищно, сосредоточенно и уверенно он проводит острым лезвием, вспарывая кожу. Беспомощно кусает губы — зрелище возбуждает ее, но кончив единожды, Аросса начинает потихоньку осознавать что он с ней делает и приходить в ужас от того, какие ощущения это вызывает. Теперь это все еще более неправильно чем раньше! «Больная… На всю голову.» — стонет голос рассудка и Аросса беспомощно закрывает глаза — прячет стыдливо взгляд, ощущая каждую капельку крови. Росу чертовски нравится, как она выглядит сейчас под ним. Как ярко проступает красное на белом, пачкая и украшая тонкую кожу этого глупого ангелочка. Как жалко она трепещет под ним — потому что он разрешил ей. Какую желанную, безграничную власть над собой она ему преподнесла. И насколько он злоупотребит этой властью, зависит лишь от его настроения. Мысли возбуждают, подстегивают чертово желание, разрастающееся внутри альфы ярче, сильнее. Он рефлекторно делает несколько поступательных движений от возбуждения, прижимаясь к ее коленям и вновь вжимает ее ноги в постель своим весом. «Блять… Как же хорошо» Нож резко скользит по животику сестры, оставляя яркие полосы, будто бы указывающие направление, в данный момент, всех ее мыслей. И его мыслей, черт возьми. Язык резко проходится по ранкам — словно он получит больше, если вожмет его сильнее, раздражая тонкие полосы прохладным пирсингом. Он близко, но ему мало. Хочется еще — вскрыть глубже, впится сильнее, врезаться острыми клыками и выдрать кусок, дрожа от удовольствия и карамельного привкуса во рту. Альфа с рыком выдыхает, отбрасывает нож в сторону и нависает над сестрой лицом к лицу. Смотрит хищно, жадно — щеки и губы перепачканы в ее крови, а теплые капли окропляют раскрасневшееся личико. Ей страшно, нервно, стыдно и… восхитительно приятно. Все чувства плавятся в груди, теряя очертания, превращаясь в жар и новую жажду получить это грязное удовольствие. Она прячет взгляд. От стыда и отчаяния, боясь того, что может увидеть в таких же зелено-карих глазах. «Правильно, чертов ангелок. Дать брату порезать себя и кончить по его приказу. Это ж пиздец просто» — ухмыляется про себя альфа, ощущая как жмет в груди желание разорвать ее на кусочки. Сильные пальцы возвращают ее взгляд куда положено, поворачивают голову без малейших усилий: — Смотри на меня. В глаза смотри, чертов ангелочек, — выдыхает хрипло, на эмоции показывая острые, двойные клыки. Аросса не сопротивляется, смотрит растерянно и едва испуганно. Бледное лицо украшено кровью и ярким румянцем, в разноокрашенных глазах — жажда и влага. Она не плачет, но слезы копятся сами по себе. Словно толика рассудка оплакивает разврат, которому по-глупости отдалось тело, снова выведенное на грань. Он легонько дрожит, смотрит ей в глаза колко, с жаждой, которая свернула все внутренности, впилась в нутро сладким жаром. И все, что ему нужно, всего лишь… — Кончай. Потому что я так сказал, — самодовольно рычит, резко вжимая ее всем телом в постель, буквально выбивая яркий стон из легких, вместе со всем воздухом что там был. Кончает, чувствуя как она дрожит под ним, жмется всем своим глупым, хрупким тельцем к его — ощущая каждой ранкой ткань его одежды. Не касаясь его руками — хватило ума не делать глупостей. Слезы таки стекают по щекам, пока Росса вздрагивает в очередном оргазме. Он сделал это снова — распорядился ее телом одними лишь словами, а оно — глупо откликнулось, будто она правда ждала Нуждалась в этом. Мысль возникает и меркнет в момент, когда его тело сильнее вжимает омежку в постель. Он судорожно дышит, прижимаясь губами к худому плечу, не выдерживает — на эмоции кусает дрожащую кожу и тут же ловит ладонью вскрик, прикрывая ей ротик. Клыки вошли не слишком глубоко, но достаточно — до сладкой крови, которую он слизывает, бросая на сестричку довольны взгляд. Дышать под братом тяжело и очень, очень стыдно. Он близко — настолько, что она легко вдыхает его запах, пока очередной всхлип срывается ему в ладонь. Пока она кончает под ним, как послушная девочка. Это сводит с ума, ярко впивается лезвием внизу живота и в груди. Сладость оргазма и горечь от осознания реальности заставляют ее вновь всхлипывать в его ладонь, жмурится и отворачиваться, словно это спрячет ее от того что произошло между ними. От его острого взгляда, переполненного удовольствием и насмешкой. Рос с наслаждением наблюдает, как низко падает его сестра. Ни капли достоинства или сопротивления — она просто кончила под ним, потому что он так захотел. Позволила вскрыть себя, изрезать, напиться собственной крови, глупо краснея и постанывая от лезвия его ножа. И он соврет, сказав что ему не понравилось. «Интересно, что бы папочка сказал увидев тебя сейчас, чертов ангелочек?» — усмехается про себя, наконец убирая ладонь от ее дрожащих губ. Рос отпускает ее, поднимается, позволяя снова вдохнуть воздух полной грудью. Она отворачивается от него на бок, дышит так, словно ее с минуту держали под водой, не давая глотнуть кислорода. Все еще дрожит, испытывая чертов оргазм. — Маленькая извращенка. Можешь подрочить на это, когда уйду. Продолжай молчать, и никто не узнает какая ты на самом деле. Слова неприятно режут нутро, пробираются под кожу мелкими иглами. «Маленькая извращенка… Кончила под своим братом потому что он порезал тебя, потому что приказал тебе сделать это. Больное животное» Она не отвечает. Оно и не нужно, ведь Рос довольно быстро уходит — она слышит тихий стук закрывающейся двери, но не в силах обернуться и убедится. Никакого смысла в лишних движениях. Аросса гонит прочь все лишние мысли, старается очистить от них перегруженное сознание. В теле — легкость и комфорт, вопреки всему что с ним наделали за последние пол часа. Нет. Из-за того, что с ним наделали. С тихим стоном омега переворачивается обратно не спину, импульсивно садится — подвигается к самому краю постели, чувствуя как липнет к коже вязкая кровь. Простыни — скомканные, мокрые, тёмные от пятен. Она смотрит на этот беспорядок, нервно вздрагивает и беспомощно соскальзывает с постели на пол. Взгляд блуждает по телу, цепляется за саднящие следы его ножа. Все — легкие, неглубокие, точные. Сеточки и узоры из ранок. На удивление, кровят лишь те, что на предплечье — остальные следы лишь сладко побаливают, перемазанные кровавыми разводами от его языка. «Может, его слюна останавливает кровотечение?» — приходит Аросса к странному выводу, легонько прикасаясь к отметинам от зубов на плече. Это уже был немного перебор, хотя глупо отрицать, что на пике удовольствие стало лишь ярче. «Повезло, что плечо.» Омежка встает с пола и неспешно подходит к своему ростовому зеркалу — расположенному напротив изножья постели — чтоб полностью оценить нанесенный телу ущерб. Просыпающееся после этого яркого безумия сознание приходит в истинный ужас — ранок много, будто больше чем должно было быть. Багровые полосы украшают кожу в причудливом узоре — геометрическом, четком, пугающе точном. «Боже… Я ведь не залечу их до завтра» — стонет внутри осознание катастрофы. Она опускается на пол перед ростовым зеркалом и исступленно смотрит, скользит взглядом по бледной коже, освещенной в свете луны из окна. Ноги подгибает под себя — они целы, в отличие от рук, живота и груди — не на что там смотреть. Порезы над грудью смущают и трогают сильнее всего. Он прошелся по столь тонкой грани, что дрожь берет от одной лишь мысли. «А если бы он срезал белье…» — нервно выдыхает подсознание. Она щелкает маленькой белой застежкой — расположенной спереди — и снимает свой кружевной лиф, обнажая единственный не пострадавший участок кожи на верхней части тела. Касается пальцами, сжимает полную для своего телосложения грудь. За грудиной становиться теплее, а клык сам сжимает нижнюю губу. Она впервые задумывается о том, что может выглядеть красивой — сейчас, в засохших потёках крови. Хочется взять нож и восполнить пробел, изрисовать белоснежную кожу, но от одной мысли омежка приходит в ужас. «Хватит на сегодня» — вздрагивает за грудиной, и она осторожно касается отметины от клыков. Точно хватит. Встав с пола, Аросса направляется в ванну, включает душ. Прямо там стирает несчастное белье — тщательно выводит из узорчатой ткани остатки крови, выжимает и развешивает на сушилке для полотенец. Моется сама — аккуратно, нежно промывая каждую ранку. Его запах все еще на ней — на изрезанной коже, в трепещущих легких. Заставляет думать о нем, сжимать бедра от легкого укола возбуждения — теперь щадящего, не столь напряженного как обычно. Ей хватило, действительно хватило. Было так… хорошо. Не от боли — от того, как она растворилась. От страха. От беспомощности, в которой всё стало простым. Легким. Выйдя из ванной комнаты, Аросса возвращается к последствиям потери контроля — простыня окровавлена, а тело нуждается в лечении. Каких-то жалких 3 часа до подъема и гелю не хватит времени все залечить — слишком много работы. Разобравшись с беспорядком в постели — несколько раз сказав «спасибо» изобретателю водоотталкивающей ткани, — Росса взялась думать над тем, как привести в порядок себя. — Есть лишь один способ… — неуверенно шепчет себе под нос, усаживаясь на свежее постельное. Тянется к тумбочке, выдвигает ящик, где хранятся медикаменты и нож. Взгляд падает на белую запечатанную коробочку с ампулами, аккуратно устроившуюся в углу, рядом с наполовину израсходованным тюбиком регенерирующего геля. Красные угловатые буквы гласят — «Реанцелин». Серьезный препарат, который она применяла лишь однажды — синтетический стимулятор клеточной регенерации. Идеально подходит. Аросса вскрывает коробку — содрав коротким ноготком голографическую эмблему, — достает блистер, вынимает ампулу. В ней — почти бесцветная жидкость, слегка отдающая голубым оттенком в неоновой подсветке комнаты. Ее опасное, но единственное спасение на сегодня. Вынув из ящика автоматический инъектор, омега загрузила в него ампулу и без лишних промедлений вколола лекарство в мышцу бедра. Лёгкий зуд на месте прокола обратился горячей волной, пробирающей хрупкое тельце до самых костей. Спустя пару мгновений ранки стало чуть пощипывать. Работает. Аросса вздыхает с облегчением, убирает все обратно в ящик и достает оттуда же антисептик и жидкий пластырь — оба в виде спрея. В конце концов, кто знает в ком этот нож был до нее? Обработка и без того зудящих ранок занимает ещё около двадцати минут. Сна остается все меньше, и завтрашний день — уже сегодняшний — вряд ли будет качественно отличаться от вчерашнего. «Это все… Мне правда было нужно» — растерянно сказала себе Росса, укладываясь в чистую постель — ощущая как спокойствие мягко окутывает ее тело. Она не уверена как относиться к произошедшему. Как объяснить то, что брат с ней сделал сегодня. Если в прошлый раз это было больше страшно, то в этот раз — извращенно, до ужаса смущающе. Но самое мерзкое и обидное — ей это понравилось. Даже больше, чем вчера. Лёжа с красными от стыда щеками под одеялом, Аросса быстро засыпает, надеясь на спокойное завтра.

***

После посещения сестры, Аргерос не остался дома надолго — принял душ, забросив перед этим вещи в стирку, — переоделся в привычное и прихватив стандартный набор оружия умчался в трущобы. Ему не составило большого труда починить свой байк, но сделать его надежным и долговечным оказалось большой проблемой. Снятые с военного беспилотника ховеры, модифицированные для полета у самой поверхности, оказались мало надежны при высоких нагрузках. Нужно подыскать что-то получше. Рос думает об этом, сидя за барной стойкой в «Волчьем логове». Роб — видя плохое настроение завсегдатая — не донимает того беседами, лишь молча, в который раз, наполняет кружку холодным пивом. Альфа только рад. Он сидит на излюбленном месте, потягивая прохладный напиток. Старается удержать мысли в нужном русле, но размышления о любимом стальном коне то и дело прерываются эмоциями — теми, которые он отчаянно давит в себе с тех пор, как вышел из ее комнаты. «Кажется, я переборщил. Слишком тесный контакт. Блять… Так вкусно, и в то же время так противно! И как это вообще, какого хрена она так от этого кайфует?» — спрашивает он у себя, устало потирая веки пальцами. Это все так тупо, если подумать. Что с ней вообще не так? Неужели чей-то порез однажды превратился вот в этот всепоглощающий пиздец, который творится в ее голове теперь? Что там вообще происходит, когда она кончает под ним, изрезанная и вжатая в постель? «Стыдно ведь, по глазам видно. И все равно дрожит под лезвием, как наркоманка, выпрашивая новую дозу. И сам хорош, сука, так прикайфовался на ее крови. Какого хуя?» Рос глухо ударяет кулаком по столу, ощущая как закипает за грудиной злоба. На нее, на себя, на все то, что теперь так странно связывает их обоих. Роб, видя душевные метания парнишки, обратился к другому посетителю — но нарочито громко, чтобы альфа мог слышать: — Как думаешь, Механы смогут на этой неделе привезти что-то стоящее? Я слышал от проходящих торговцев, что с военных складов была списана большая партия техники. Сработало — Аргерос чуть оживился, мысли о сестре немного отступили. Он прислушался. — О чем ты? — Спросил каликрианец, нахмурив брови. Глядя на эту расу Рос вечно вспоминал старые энциклопедии матери и раздел с большими хищными кошками в нем — похожи ведь, черт возьми. И этот конкретный каликрианец жутко напоминает гибрид человека и снежного барса, приодетого в кожанку и потерявшего в каком-то бою половину хвоста. — Я о том, что быстро летает и метко стреляет, — парировал Роб. — Тогда тебе лучше поговорить с их представителем. Ни сы, они хоть и кажутся быдловатыми мусорщиками, к делу своему относятся со всей подобающей серьезностью. Как и к тем, кто готов платить за их услуги. Рос подсел ближе. Разговор пришелся ему по душе, окончательно отвлекая от сестры. Наконец то. Он выяснил для себя много подробностей, почти перестав обращать внимание на странное чувство в груди и внизу живота. Заметив улучшение настроения Роса, бармен обратился к нему: — Дружище, ты похож на пожеванный лимон. Сходил бы к Амме, она точно найдет, как подсластить твой вечер. Рос поднимает взгляд на Роба. Его раздражает это предложение, как и всё вокруг. Еще больше раздражает то, что мужчина прав. Альфа расплачивается и выходит из бара. Справа от входа четверо устроили разборки, на что парень лишь неоднозначно хмыкает и закуривает. Он смотрит на яркий, светящийся фасад в паре десятков метров и не спеша прогуливается до самого входа, выкуривая сигарету по пути. Здание борделя высится над гнилыми улицами как призрак старого мира. Когда-то это был роскошный мотель — с зеркальным фасадом, переливающимся в огнях вечернего города, с неоновыми вывесками и приторно-глянцевыми номерами для «ночных бабочек элиты». Теперь всё изменилось. Фасад облупился, розовый неон мигает судорожно, как будто задыхается. Над входом всё ещё висит вывеска, когда-то гордо гласившая: «Astoria Glow» — теперь часть букв отсутствует, остались только «stori low». В конце концов бычок летит в сторону, а Рос заходит внутрь — сквозь зеркальные двери, по ошметку красной ковровой дорожки. Внутри светло и даже опрятно. Стены обиты пыльным красным бархатом, а пол — устлан темно-серым ковром, на котором все еще золотятся витиеватые узоры, потемневшие от времени. В воздухе повис тяжелый аромат— смесь духов, алкоголя и чего-то сладко-гнилого. Знакомый, альфа даже может различить кто именно сегодня на смене. Он знает здесь каждую, с головы до ног, и даже глубже — их запахи, взгляды, мысли. Но они никогда его так не цепляли так, как… — Какие люди, — с наигранным удивлением восклицает миловидная голубоглазая женщина средних лет, сбивая с дурной мысли. Ее темные волосы воздушными кудрями ниспадают на обнаженные плечи, стройная фигурка с «правильным» распределением объемов плотно упакована в серебристое платье, из которого чудом не вываливаются все ее «богатства». Приветствуя Роса, она ловко выскальзывает ему навстречу из-за стойки рецепции, глухо стуча каблучками по избитому временем ковру. Альфа улыбается и движется навстречу. Легкие объятия, чуть более тесные, чем дружеские, заканчиваются легким поцелуем в щеку парня. Местные девочки и мать — единственные, от кого он терпит подобные вольности, но сам к проявлению «телячьих нежностей» никогда не прибегает, опасаясь потерять свой мужественный облик в чьих-либо глазах. — Привет, Мила. Давно не виделись, — улыбается Аргерос, легонько сжимая податливое тело руками, где достает — она ниже его, даже на каблуках. — Слишком давно, — капризно отзывается она, — Ты будто совсем забыл о нас. — Не выдумывай, любой сюда вошедший о вас забыть уже не сможет. Мила, довольная этой лестью, возвращается на своё место за маленькую стойку, и весьма вызывающе садится на высокий стул. — Итак, ты заглянул на огонек или хочешь пообщаться теа-а-тет? «Просто огонь. Несмотря ни на что, думает о деле. Отодрал бы её прям тут» — стонет не до конца удовлетворенное нутро. Рос подходит вплотную к девушке и прижимает к себе за талию. От неё пахнет сладкими духами, дешевой тканью и резиной. Привычно, приятно, но… будто бы мало. — Может, попросишь кого-нибудь подменить тебя на остаток ночки? — с ухмылкой шепчет Аргерос ей на ушко, легонько касаясь пальцами к своему браслету. Он готов заплатить сколько угодно, лишь бы забыться сейчас. Утопить себя в чужом теле, отрезать все тупые, не нужные мысли. Найти недостающее. Мила, немного отстранившись, держит руку на кассе и приподнимает бровь. — Черт с ним, пробивай «all in». — бормочет нетерпеливо альфа, поднеся браслет к терминалу. Мила едва успевает ввести нужные команды — оплата списывается, пока Рос свободной рукой скользит под серебряную ткань. Женщина страстно выдыхает, раздвигает ноги и с улыбкой забрасывает их на бедра прижавшегося к ней парня. Он подхватывает ее за попку и без лишних усилий поднимает — несет на руках, по скрипящим ступенькам наверх, в личную комнату, всегда готовую для его посещения. Другая ночная бабочка-анталийка — вернувшаяся от клиента в холл, — тут же занимает место на ресепшн, понимая что подруга в ближайшее время не появится внизу. Она с ехидной завистью смотрит в спину поднимающемуся на второй этаж парню, а после — в довольно сверкающие глаза Милы. Та в показывает язык и довольно скалится, прижимаясь щекой к гладкой кожаной куртке. Сегодня ей чертовски повезло, ведь Рос — богатый и желанный гость в этом борделе и, по общему мнению сотрудниц, самый страстный любовник среди всех посетителей. Остаток ночи проходит шумно. Миле наверняка понадобится отгул, несмотря на богатый опыт — слишком уж много принес в себе ее клиент, от чего пытался избавится в ее умелых руках. Наутро Рос лежит, приобнимая спящую женщину и сонно смотрит в потолок, потягивая сигарету. Несмотря на то, что они оба выложились на полную, альфа не чувствует полного удовлетворения. Мысли снова ускользают к сестре, вызывая ее образ в голове: ее дрожащие губы, яркий румянец на бледных щеках, нежные стоны от одного лишь ножа; искорка жажды в разных глазах — яркая, неправильная, сводящая с ума. Как безграничная власть, сладкое осознание превосходства над давним врагом. «Блять… Я только что провел ночь с Милой. Что за женщина! И все равно думаю об Ароссе. Какого хуя?» Раздосадованно цокнув, он бесшумно встает и подходит к окну. Город ожил еще до рассвета. Люди шумят, суетятся, куда-то бегают, чего-то хотят. Рос не хочет ничего. Разве что, вкуса её крови на губах. Другая не подходит — он убедился. Уломал Милу за щедрые чаевые на маленький порез одним из его метательных ножей. Хотел сравнить. Уверится в том, что выход из этой ситуации есть, и чужая кровь ничуть не хуже — он просто не пробовал. И чужие эмоции могут также будоражить — до жажды, до влаги между ног и того самого дикого удовольствия в оргазме. Но он ошибся. Поднося ножик к животу Милы, он не ощутил то, на что рассчитывал, хоть она лежала перед ним совершенно без белья, раздвинув ноги и полностью готовая ко всему. В ее томном взгляде сквозь возбуждение проглядывался страх — боли, неожиданности, возможно, смерти. Но не тот. Все совсем не так, но как должно быть — он даже себе не может объяснить. И вкус ее крови — совсем не тот. Конечно, он не рассчитывал на карамель, но надеялся что будет ничуть не хуже. По факту — горький металл, лишенный любого привкуса. Чертов особенный ангел. Бесит. Рос бесшумно одевается, оставляет на прикроватной тумбочке чаевые наличными — за приступ своих особо больных фантазий — и выходит из номера, тихонько прикрыв за собою дверь. Спустившись вниз, он встречается с Аммой — владелицей борделя. Она сидит на бархатном диванчике в холле, лениво наблюдая за происходящим вокруг и покуривая сигарету на длинном мундштуке. Чернильно-синее платье с лиловыми вставками на корсете подчеркивает ее роскошную фигуру — несмотря на лишний вес и невысокий рост, в ней явно угадываются «песочные часы». Ярко-пурпурные губы изогнуты в легкой улыбке, а голубые глаза смотрят прямо в Аргероса — чуть насмешливо, но в то же время тепло, словно он часть ее семьи, а не просто завсегдатай при деньгах. — Аргерос, мальчик мой, давненько ты к нам не заходил, — сигарета в мундштуке меж ее пухлых пальчиков дымится лениво — касается сизыми струйками к широким к полям лиловой старомодной шляпы, из-под которой выбиваются волнистые черные локоны. — Амма, Вы так же прекрасны, как и всегда, — мягко улыбается Рос, делая несколько шагов в ее сторону. — Льстец, — насмешливо бросает женщина, затягиваясь и тут же выдыхая легкое облако дыма. — Не соглашусь. Амма лишь тихонько смеется. Их взаимоотношения с Аргеросом фон Хайдом на удивление теплые, почти доверительные. Она отлично знает его мать, и по факту является намного более влиятельным человеком из элиты, чем может показаться — женщиной, которой однажды просто все осточертело и она перевернула жизнь с ног на голову, пользуясь связями и возможностями. В этом они с Росом несколько схожи. Парень подходит к ней и усаживается рядом, решив узнать мимоходом о последних слухах. Бордель — лучшее место после бара, где можно выведать, что происходит в окрестностях. Ничего ценного для него, тем не менее. По окончанию короткой беседы — когда Аргерос уже поднялся с бархатного диванчика и собрался уходить, Амма внезапно спросила: — Скажи, мальчик мой, всё ли у тебя хорошо? — В каком смысле? Рос растерялся. Она всегда была проницательной — прямо как мама — и сейчас заметила то, что не может толком объяснить даже сам альфа. — Я ведь давно тебя знаю, — она медленно затягивается и выпускает тонкую густую струйку дыма, — Твои глаза тебя полностью выдают. Либо Мила тебя не удовлетворила, либо появился кто-то в твоем молодом и горячем сердце, кто не даёт в него проникнуть чарам моих девочек. В навыках Милы я уверена больше, чем в том, что сегодня наступит ночь, а завтра снова будет день. Так что, мальчик мой? Рос задумался. Он достает из-за пазухи пачку с сигаретами, нервно закуривает, тянет в легкие попытку успокоится. — Мне трудно сказать. Есть человек, что мне стал небезразличен, но сама мысль… мне противна. Рос смотрит в пол. Он не знает, как описать свои чувства. И женщина не находит что ему сказать — лишь внимательно наблюдает за тем, как быстро сменяются его эмоции. Едва заметно, в мелочах, в языке тела — неприятие, злость, усталость. Просто молча дает ему собрать себя, и возможно, понять чуть лучше. — Я пойду. Спасибо за всё, Амма. Он ловко бросает бычок в пепельницу и выходит из здания. Опять все бесит.