The silver blade and the rose

I can be your painkiller, killer, killer…

ThreeDaysGrace — PainKiller

После той ночи, уже ничто не было прежним. Выбитый к черту режим сна не самым лучшим образом сказался на самочувствии Ароссы — она была словно чуточку пьяна каждое мгновение. Сонная, как никогда раньше. Растерянная, расхлябанная. Дни проходили одинаково пресно, сквозь дымку уставшего восприятия, ночи же — истекали кровью. Сладостно-алой карамелью, что сочилась из-под черного ножа каждый раз, когда он приходил. Каждую ночь. Брат никогда не церемонился. Пробирался в освещенную глухим бирюзовым неоном комнату, прикрывал ладонью рот спящей сестры — даже зная, что та не станет кричать. Будил, стягивая с нее шелк одеяла — считая ребра сквозь кожу холодным острием. Он эффективно отучил Ароссу спать обнаженной — теперь для сна омега выбирала закрытое спортивное белье, что было жутко неудобно физически, но намного проще с моральной точки зрения. Темное, максимально синтетическое, чтоб было проще отстирать кровь. Рос не говорил с ней — о чем, в самом деле? Несколько фраз на счет ее проблем с головой, которые она оставляла без ответа — вершина их вербальных взаимодействий. Стыдил, говорил какая она извращенка, притом откровенно наслаждался ее реакциями, румянцем на бледных щеках и тем как она кончает от одного его слова. Кайф в чистом виде без капли усилий — что может быть лучше? Желанный наркотик, чертов обезбол для ее хронически больных души и сознания. Росса ждала его, и он появлялся — чтоб накормить глупого внутреннего зверя, набить ему пасть кровавым потоком, вырезая все новые и новые узоры. На хрупких руках и стройном животе, на тонкой лебединой шейке. Слизывал алые дорожки с бледной кожи — жадно, словно они его пища и влага. Все что ему действительно от нее нужно. Или же не все? Он не жалел ее ни капельки — она и не просила жалости. Принимала с дрожью, слезами и стонами всю жестокость которую он приносил. Кончала под ним, ощущая как ее гордость сама зарывается в грязь. Что она делает? Почему так легко идет на поводу, не пытаясь выбить хоть чуточку лучшее положение? Он прав, и ей действительно нравится… Так? Извращенно, отвратительно и пошло. Правда ли она настолько извращенка что под ним лучше, чем как-либо иначе? Омега жевала эти вопросы каждый день — на катке, дома, на занятиях с отцом. Они всплывали внезапно — на фоне давно желаемой легкости и сосредоточенности, утоленной жажды. Просто в какой-то момент его образ просачивался темным пятном в ее идеальных воспоминаниях, каждый раз обжигая — ярким взглядом, окровавленным ножом, — и глупое сердце ускоряло ритм. Возвращаясь в свою комнату по вечерам, она копалась в своей больной голове. Пыталась убедиться, внушить самой себе что она не такая, и это все временное. Глупость, помешательство. Она ведь так скоро уедет — выйдет замуж, натянет вечную фальшивую маску, похоронит свою колкую жажду глубоко-глубоко, стараясь перетерпеть, пережить тупую ломку. Вымучить нормальность из ненормального мозга, жить с этой занозой, без возможности облегчить боль. Среди незнакомых людей, тревожных интерьеров, в своей «идеальной», новой жизни. Она размышляла об этом до тех пор, пока не засыпала — с трепетом, уже привыкнув к тому как холодное острие будит среди ночи, обещая избавить от тяжелого, набитого кома за грудиной. Он приходил, и все остатки мыслей отпадали сами по себе, утопленные в ее удовольствии и крови. Рос старался не думать о происходящем слишком много. Пытался оградится от глупых мыслей, но каждый раз проигрывал — варился в чувствах, злился снова и снова. Потребность в этом запахе, в ее чертовом вкусе начала возрастать, и это бесило сильнее всего. Хотелось затолкнуть чертового ангелочка в пачку из-под сигарет и таскать с собой, удовлетворяя эту жажду так же легко, как желание курить. Упаковать и использовать свой новый наркотик, на который подсел так же легко и быстро, как его отец в свою эпоху на опиум. Но все так чертовски сложно. Он «украшал» свою сестру ножом, упивался властью над ее удовольствием и сладкой кровью — от чего неизменно получал собственный кайф, — а после летел на всех парах в трущобы. Чтобы утолить побочный эффект в виде животной похоти с той, кто подвернется под руку в борделе. Забыться и не думать о том, что именно и с кем он делал дома, спастись от отвращения к себе, постепенно рассасывающегося на фоне общего привыкания к дрянному «опиуму». Но ему все равно было мало. Даже во время секса с очередной ночной бабочкой будто не хватало чего-то. Этот внутренний зуд сводил с ума, плавил все конструктивные мысли, оставляя его жаждущим и вечно неудовлетворенным, отчего визиты к сестре стали еще более нервными и жестокими. Нож спускался все ниже. Резал ее бедра и ноги, в опасной близости к крупным артериям — подбрасывал хвороста в странный огонь внутри омеги, так спокойно и безропотно доверившейся ему. Так катастрофически тупо. Он полагал что ему просто нужно чуть больше. Или может, еще больше. Альфа все ближе подбирался к запретной черте и не замечал, что контролирует себя всё меньше — как наркоман, дорвавшийся до источника собственного кайфа. Он все еще был осторожен достаточно, но количество порезов росло, а уровень контроля падал. Как и у его сестры. Стараниями Роса, омега вышла на принципиально новый уровень — теперь ей совсем не хватало собственного ножика и пары порезов. Он так сильно раскормил ее внутреннего зверя, что его потребности росли вместе с жестокостью брата. Теперь ей было нужно сильнее, жестче, больнее чем прежде. И она получала все желаемое с лихвой — кончала от своего больного удовольствия, а после смывала кровь, колола «Реанцелин» и плакала в подушку, преисполненная в собственной безнадежности. Поначалу она правда чувствовала себя лучше. Никакие внутренние порывы и жажда не тревожили ее — даже мысли о брате не забирали то прекрасное ощущение внутренней тишины, о котором она мечтала так давно. Она могла заниматься чем угодно, жить целые сутки без дурацкой ломки, отдающей глухой болью в хрупком тельце. Жажда наваливалась среди ночи — когда омега просыпалась от покалывания в ребрах, под его взглядом, блеском темного ножа. Вцеплялась клыками в нутро, давила на низ живота, перемешивая остатки адекватного страха с тупым желанием. Растворялась, стоило ей получить заветное разрешение — постепенно, не сразу, стекая сладким удовольствием по телу, обнажая в конце концов настоящую боль. Настоящую ее, видом которой так упивался молодой альфа. Раскопал, дорвался. Смог взглянуть за бесячую маску «золотой девочки». Совсем не вяжется, совершенно иная, и это злит в той же степени, в которой нравится. Вспышки искренних эмоций — крики, слезы, стоны, румянец на дурацких впалых щеках. Этот взгляд, словно его нож — все, чего ей хочется. Сладкий, притягательный, притупленный — смотрит, как никто и никогда. Как на долбанное спасение, будто он приходит ради нее. Бред, конечно. Мстится ей за все все плохое и хорошее, издевается, а она будто не улавливает, не понимает. Кайфует, бесит. Затягивает. Однако, ничто не проходит бесследно — за все в этом мире нужно платить. В конечном счете лекарство, которое омега колола чтоб скрыть свое душевное разложение — начало разлагать ее тело. Она едва ли замечала это в первую неделю. Выдыхалась быстрее, прыгала ниже, руки подрагивали — мелочи. Устала. На второй неделе есть совершенно расхотелось, а все что она вкидывала в себя — не задерживалось надолго. Тошнило почти постоянно, и к середине второй недели Аросса заметила, что ребра с укором выпирают под спортивным лифчиком, но не была в силах с этим что-то поделать. Ночи постепенно начали ускользать от нее — спутанность сознания накрывала сразу после ночного пробуждения. Она смотрела на своего брата из-под век, впитывала каждую искорку боли что он дарил — яркий, хищный, жаждущий. Но собственный отклик куда-то делся. Потребность рождалась, ворочалась кусачим лисенком за пазухой, удовлетворялась — кроваво и вкусно, но она едва ли могла показать. Притворялась для него, нагнетала реакции, но кончая чувствовала неприятное послевкусие. Соль на ранах, болючие обрывки эмоция на теле. Снова кололась, бережно храня свой секрет. Решила уже, что сохранит его до самой могилы — фамильной, в биосфере. Будет первым членом семьи, по старой традиции улегшейся в гроб. Молоденькая, неудачливая омежка, недостаточно сильная и умная чтоб предотвратить каждый надлом в своих тонких косточках — души и тела. Ей даже нравится, это так в духе излюбленных, старых времен. Почти поэтично. Первый день тренировок после выходного прошел сумбурно, едва ли она его запомнила. Росса пару раз споткнулась на льду — ощутила колкий укор во взгляде тренера, как никогда прежде. Полуфинал на носу, когда тут сопли жевать? Выложилась во всю себя, что осталась. Дома на занятиях с отцом едва ли держалась достойно, чтоб не расплакаться перед операционным столом. От усталости, пожалуй. Пассивного желания чтоб скорее все закончилось. Никакого естественного страха, никаких попыток вырвать жизнь из холодных пальцев смерти. Она слишком устала от всего, но при этом сама умереть никогда не стремилась, и уж тем более не собиралась действовать в этом направлении. Скорее, бездействовать. Все остальное складывалось из неотвратимых факторов — цепочки в ее голове, такой влиятельной, что даже собственная жизнь ничего не стоит. Ведь она ни за что не позволит ему рассказать. Не позволит никому увидеть следы своей тупой похоти, и выбора ей никто не оставил. В светлой комнате тихо и темно — малейший свет режет глаза, потому Росса не оставила никакого. Уже слишком поздний час для бодрствования, но омега не спит. Суставы болят, мышцы натянуты, а кожа неприятно жжет. Обычно девушка ложится спать сразу как вернется, чтоб дать себе пару часов отдыха перед его приходом, но сегодня уснуть не получилось. Сидит на полу, спиной прижавшись к гладким доскам изножья кровати. Просторной черной футболкой — его, той самой — обтянуты тощие колени. От его запаха, что так и не вывелся из ткани до конца, спокойно и тошно. Аросса смотрит в зеркало напротив — исступленно, немного устало. Ей не страшно умереть, она не оставила себе выбора. Или он. Но ему, наверняка, плевать. Брат ненавидел и обижал ее так долго, что только рад будет вернуться домой и обнаружить здесь ее холодное тело — нечто отвратительное, умершее по почти естественным причинам. С другой стороны, хочется дождаться и дернуться под его ножом — заставить убить ее раньше, чем это сделает лекарство. Возможно, это действительно приятно, умирать вот так — не в одиночестве, а в некоем порыве удовольствия. Мало кому выпала такая возможность. Но омежке вряд ли хватит сил напороться на лезвие так глобально и метко — ни разу он не пробил ей артерию, не дошел до жира или мяса. Контролирует себя все еще. Поэтому она просто сидит, глядя в зеркало и ожидая. Надеясь черт знает на что.

***

Рос замечал, что с ним происходит что-то не то. Несмотря на свою худобу, сестра становилась лишь привлекательнее. Аросса меньше раздражала, прикасаться к ней больше не было так противно, а чувства после — перестали так сильно напрягать. Это словно перестало быть значимым, важным оставалось лишь то, что она могла дать своему брату — сладкое до отвращения удовольствие, теплую карамель текущую по венам. Хотелось прокусить каждую острыми клыками, нажраться до потери сознания, до передозировки — чтоб его наконец отпустило. Однако, альфа заметил перемены и в ней. Сестра стала вялой, похудела — хотя казалось бы, куда еще сильнее, — и явно сдала физически. Постоянно теряла сознание под конец их маленьких «игр». Сильно это парня не беспокоило — в семье врачей умереть нелегко, да и сама девчонка —не дура и наверняка обратится за помощью если что-то пойдет не так. Поэтому Рос пришел и сегодня. Он медленно входит в бирюзовую комнату — прикрывает за собою дверь — и обнаруживает объект своих издевательств на полу. Аросса не на своем привычном месте и не спит, что уже достаточно странно. Дезориентирующе даже. Он смотрит на свою сестру прежде, чем подойти — оценивает омегу взглядом с десяток секунд. Сидит у кровати, натянув его футболку, упершись почти что безжизненным взглядом в зеркало. Будто не ждет его вовсе, и это странным образом задевает что-то внутри. Словно до этого было как-то иначе. Раздраженный взгляд вновь скользит по девушке — нервно, колко. Он смотрит на омегу как наркоман на вожделенную дозу. Плевать на то что все не по сценарию, он напишет новый, специально для этого раза. Парень подходит и садится на корточки, прямо напротив Ароссы. Та заметила брата лишь сейчас, когда альфа опустился перед ней. Испугалась, вздрогнула, вжавшись в спинку кровати, но достаточно быстро успокоилась — он здесь, снова пришел к ней. В глазах все та же привычная жажда — яркая, колкая, отражающаяся в ее собственных глазах. Хочется его нож, и пусть внутри дрожит желание расплакаться от раздирающих стыда и боли — ее губы вздрагивают в улыбке. Сейчас ей станет легче, как всегда. Аргерос кладет ладонь на худое, угловатое колено и одним движением поднимает футболку, чтобы снять её. Сестра не сопротивляется — вскидывает руки, словно с некоторым усилием, и вскоре остается только в темно-синем спортивном белье. Оно теперь словно немного велико, не прилегает местами так, как должно. Рос замечает это — пытается игнорировать, но все равно какое-то тупое чувство тянет за грудиной, не дает упустить. Тревожит, злит, отчего футболка оказывается брошенной на кровать с большим усилием, чем изначально планировалось. Возможно, стоило дать ей время? Оставить в покое на день — не больше. Но он не умеет ждать, терпеть и все эти глупости — берет сразу, стоит ему чего-то захотеть. А хочется ему постоянно. Избавившись от одежды сестры, он достает из ножен на поясе «ее» ножик — тот самый вороненый, именной, который альфа подсознательно воспринимает как нечто крепко связанное с ней — и аккуратно приставляет клинок к горлу. Дразнится, заглядывает ей в глаза. — Выглядишь так, будто готова сдохнуть, если я захочу. Чертов ангелок, — усмехается, но на самом деле ему не смешно. Он не ощущает той самой отдачи, и это задевает. Без ее отклика все ощущается каким-то тупым, игрушечным, ненастоящим. Бесит, одним словом. Аросса нервно улыбается в ответ. Хочется сказать, что она и правда скоро сдохнет. Хочет он этого или нет, выбора особо у него не будет. Хочется предложить сделать это самому — так было бы легче, знает где резать, — но слова тонут в застилающей рассудок дымке желания. Рос все так же злится. Режет, давит легонько и кожа лопается под острым лезвием, а кровь густой струйкой стекает по тонкой шейке. Одного вида достаточно, чтоб у него встал. Судорожно выдохнув, альфа опускает руку с ножом на ее колено, прижимая к коже лишь рукоять — давит, заставляя сестру раздвинуть ноги, — и опустившись на пол коленями тянется ближе. Вжимает омегу в деревянный задник кровати своим телом, берет за подбородок свободной рукой и легко приподнимает голову, кончиком языка слизывая алую полоску. «И как я докатился до этого? Мне ж реально это нравится. Ладно кровь — вкусняшка. Но сам процесс её получения… Это так приятно» — проносится в голове парня пока его горячий язык сильнее прижимается к окровавленной коже. Аросса выдыхает, издает едва слышный стон. Подается чуточку вперед, подставляется сладкому чувству. Он тянет ее к себе, перехватывает рукой за шею — чтоб повернуться вправо и уложить омежку на пол перед собой, продолжая при этом слизывать кровь с пореза. Трепетно, почти нежно. Росса прикусывает губу, поворачивает голову влево, к ростовому зеркалу. В отражении она видит его над собой — сильного, властного, жестокого и чертовски непредсказуемого. Воплощение влажных фантазий адреналиновой наркоманки. Низ живота тянет от предвкушения, от сладко пульсирующей боли на шейке и горячего языка, легко слизывающего ее. «Чертова извращенка… Нравится???» Она ощущает как брат берет ее за бедра и прижимает к себе. Так интимно и нагло, что она на может сдержать очередной стон — взволнованный, чуть сдавленный. Чувствует как нож, все еще зажатый в руке альфы, прижимается теперь полотнищем к бедру, холодным лезвием распаляя тупое желание сильнее. Рос легонько прикусывает тонкую шейку, царапает нежную кожу. Внезапное желание надавить сильнее, прокусить и впиться клыками до упора резко пресекается остатками здорового рассудка — он псих, конечно, но еще не до такой степени. Привязывать себя к ней настолько ему совершенно не нужно. Отвратительно, глупо. Нет. Отстраняется, смотрит на сестру сверху вниз. Она выглядит жалко и вкусно: незаплетенные сегодня волосы разметались по полу, мягко переливаясь серебром в полоске лунного света; на хорошеньком личике горит румянец, пусть в разных глазах огонек совсем уж слаб. Дрожит всем исхудавшим тельцем, легко покусывает мягкую губу. Такая беспомощная, податливая в его руках. Отдельный вид чертового удовольствия — власть над зависимой от него девчонкой. Пьянящая, отупляющая, поднимающая из глубин самые страшные желания, исполнение которых за гранью того, что альфа может себе позволить. Под тихий рык холодное лезвие тянется вперед — легко оставляет горизонтальный порез в самом низу горла. Ранка настолько тонкая, что кровь начинает идти далеко не сразу. Рос делает еще несколько точных росчерков над грудью, неосознанно рисуя глупый узор, похожий на острые крылышки. Он не стал их трогать, оставив кровь мелким бисером блестеть на тонких ранках. Аросса на это тихо постанывает, импульсивно прижимаясь к нему низом живота, вздрагивает от каждой линии. Стыдно… Приятно и больно. Она то и дело прикрывает глаза, но после все равно возвращает взгляд — то брату, то его отражению в зеркале. Он же продолжает расписывать кожу, но уже на животике. Тонкие линии, узоры, прямые, изогнутые. Они начинают покрывать ажурным узором кожу от груди и до самого низа. Украсив ее вдоволь до самых спортивных шортиков, альфа демонстративно облизывает окровавленный нож, вынуждая сестру пристыженно отвести взгляд. Усмехается, смещается ниже — подхватив ее колени на сгибы локтей, — и резко проводит языком по своему «полотну», слизывает горячую, сладкую карамель с дрожащего животика, с удовольствием глотает её. Аросса наблюдает за ним, глядя в зеркало — возбуждается сильнее от взгляда со стороны. От того как по ее телу скользят капельки алой крови, как он слизывает их, с неподдельным желанием и яростью. Ей нравится. И это убивает. Рос довольно скалится, кладет руку на впалый живот — легко размазывает по мраморной коже оставшуюся кровь. Росса прекращает сдерживаться, позволяет слезам просто стекать по бледным, чуть впалым щекам — стонет, чувствуя как его пальцы скользят по низу живота, пуще прежнего наполняя тело ярким удовольствием, жмущим в самой грудине. Больно, нетерпеливо. Он ловит ее робкий, умоляющий взгляд, ухмыляется: — Ладно, я разрешаю. Кончай, сестричка. Маленькая извращенка, — его тон насмешливый, но в дрогнувшем голосе ощущается восторг. Она повинуется с беспомощным стоном — стыдливо и устало заглядывая в его яркие глаза. В них — жажда и насмешка, то, что торкает до глубины души. Роса цепляет ее послушание — жарко и сладко, до легкой дрожи в напряженном теле. Он надавливает на изрезанный животик широкой ладонью, черными ногтями впивается в порезы, заставляя кровь идти сильнее, но ему по-прежнему мало. Альфа задумчиво слизывает кровь с пальцев, после чего резко выпрямляется — вновь усаживаясь на колени, подтягивает при этом сестру за одну лишь правую коленку вверх, забрасывая ту себе на плечо. Все еще дрожащая в оргазме омега с толикой недоумения смотрит на брата уже совсем снизу вверх. Такое положение — еще более беспомощное и интимное чем прежде — заставляет побаливающее сердце биться быстрее. Он жадно прижимает ее за бедро к себе, впивается пальцами левой руки во внешнюю сторону, в то время как по внутренней скользит окровавленным языком. От вида происходящего Росса крупно вздрагивает, но сильная хватка брата не дает ей как-либо изменить положение. Едва ли выразительные клычки сжимают нижнюю губу, а ощущение липкого, влажного тепла на чувствительной коже — резко бросает в жар. То, что брат делает— выходит за рамки, и хорошо бы одернуть его, показать что она не смирится с таким наглым жестом. Вот только ей не хочется. Больное любопытство скользит за черту вместе с его вороненым ножом, легко расчерчивающим красную линию на внутренней стороне бедра. Одну, затем еще, и еще. Алые бусины проступают на коже, катятся вниз, оставляя длинные кровавые дорожки, но он лишь глядит на нее — наслаждается смесью ужаса и возбуждения в зелено-карих глазах, прикушенной до крови губой и судорожным дыханием омежки, подошедшей к той самой грани опять. — Кончай еще, — бросает внезапно Рос, оставляя очередной порез чуть ниже собственного лица, щекой прижатого к тонкому бедру. Глядя внимательно, хищно, с нетерпением. Во время оргазма ноги Ароссы резко дергаются, и нож нечаянно заходит чуть глубже, чем хотел брат. Омега тихонько вскрикивает, тут же прикрывая рукой окровавленные губы — этот росчерк ярче выбился из общей канвы ее боли и удовольствий, но у нее не хватает рассудка чтоб волноваться об этом сильно. Хотела ведь дернуться. Кровь полилась куда заметнее, но альфа не медлит — тут же накрывает рану губами, словно боится упустить хоть капельку зря. Он впитывает ее с жадностью, пуще прежнего впиваясь пальцами в окровавленное бедро. Будто алая карамель — единственное, чем чем он вообще может питаться и жутко оголодал. Аросса дышит глубже, наблюдая это зрелище, физически ощущая как он высасывает кровь прямо из вены, и это резко подводит ее на новую грань — сама прикрывает себе рот рукой, подавляя откровенный стон, чувствует как низ живота снова наливается свинцом. Так стыдно, так отвратительно и приятно ей еще не было. Хочется протянуть дрожащую руку, коснуться его, погрузив тонкие пальцы в пушистую гриву волос. Но его хищный взгляд хлестко одергивает. Плохая идея, худшая из возможных. Игрушки не трогают своих хозяев — они молчат и принимают свою участь. Смертельно-сладкую, от которой пальцы на ногах сводит, а жар приятно течет по венам. «Как ты докатилась до этого?» Когда кровь перестает течь так сильно, Рос отстраняется, проведя перед этим языком по глубокой ранке. Жажда крови утолена, но есть кое-что еще. Сестра выглядит необычайно мило, пока прикрывает свой ротик чтоб не кричать, и это отчего-то, чертовски заводит — доводит его до той желанной, жаркой точки невозврата. Прижав ее бедро к своим губам он ухмыляется, хриплым шепотом позволяя: — Кончай, — и ощущая будто не свое, а ее удовольствие — кончает сам, в тот же момент импульсивно укусив омежку за внутреннюю сторону бедра, чуть выше пореза. Погрузив клыки глубоко в ее плоть, наблюдая как она дрожа жмет обе ладони ко рту. Команда бьет куда-то вглубь, ярко вскрывает нутро. Она кончает ярче, чем могла бы — из-за укуса, похоже — и, кажется, только по его приказу теперь. Это пугает Ароссу в той же степени, в которой устраивает. Она получила свой обезбол, остальное — неважно. Она теряет сознание прямо там, на полу, подарив брату перед этим яркий взгляд — в нем ужас, перемешанный с восторгом, та искорка которую он из нее неосознанно вышибал. Что-то безумно ценное, за гранью его понимания. Рос ухмыляется, с наслаждением выдыхает, позволяя себе на несколько минут растворится в приятных ощущениях — не думать ни о чем, лишь чувствовать, как чертов ангелочек все еще подрагивает в его руках, пока клыки выскальзывают из плоти. Прижиматься носом к внутренней стороне худого бедра, вдыхая сладкий аромат карамели; зализывать аккуратные отверстия на мраморной коже, пока кровь не перестанет сочиться. Он смотрит на результат своего труда еще с минуту — проходится пальцами по тонким алым узорам, преисполненный сладким чувством власти над ее телом. Ему по-настоящему хорошо, пока в какой-то момент другая жажда не оседает тяжело за грудиной. Не крови — иного. Деструктивного и яркого, того что он не может получить так много и легко, как хотелось бы. Слизав кровь с ножа и уложив его в ножны, Рос оставляет сестру там же, где нашел, и уходит к себе чтоб подготовиться к очередной разгульной ночи. Его ждут байк, паб и очередная девчонка — все то, чем он заглушит гул непрошенных мыслей о сестре. Или, по крайней мере, попытается.

***

Пара часов сна вне сознания забрали драгоценное время, и резко пришедшая в сознание омежка суетится изо всех сил — собирает свою идеальную реальность, по кусочкам, обратно. Отмывает от алого светлый паркет, принимает душ — смывая остатки его запаха и присутствия, — обрабатывает раны и прячет черную футболку в коробку. Головокружение сильно мешает, но все же удается сосредоточиться. Ради себя и своего секрета, который — как Росса надеется, — она все же заберет с собой под мягкую землю биосферы. Останется идеальной и безупречной в памяти и сознании всех, кто ей дорог. Или, может, не всех. Наконец, усевшись на заправленной постели, Аросса растерянно смотрит по сторонам — кажется, все на месте, как и должно. Время на коммуникаторе — 3:50. Оно словно ускоряется, спешит вперед, только бы она не успела хоть раз. Чтоб все узнали. Чтоб разочаровались, отказались, презрели ее как никого и никогда. Как он ее презирает. «Нет…» — дрожит в груди, а рука тянется в заветный ящик. К спасению, которое стоит ей слишком дорого. Открыв упаковку омега смотрит на пустые слоты для ампул. Она вколола 12, осталось две. Граничная доза — одна ампула в месяц, побочные эффекты передозировки страшно читать: все на свете, вплоть до агрессивного рака. Ей повезло сохранить кожу без рубцов, без выросших на месте порезов хрящей и костей. Удержать без сбоев, но что происходит внутри — одним Хранителям известно. Точно ничего хорошего. Аросса нервно выдыхает, заряжает ампулу в инъектор. На мгновение хочется бросить это. Спустится к отцу, рыдать ему в рубашку сидя на коленках и рассказывать все — насколько далеко она зашла и как сильно хочет все исправить. Маленькая искорка желания жить — редкая, как зарождение новой звезды — меркнет так же быстро, как появилась. Она не может. Не может. Всхлипывает, колет одну ампулу, следом и вторую. Так будет быстрее. Незачем себя жалеть, едва ли она стоит хоть чьей-то жалости, даже своей собственной. Мысли о смерти не пугают, даже чуточку греют. Ощущаются неизбежным облегчением, хотя желания взять и умереть намеренно она по-прежнему не испытывает. Просто все так складывается. Росса ложиться спать, чтоб проснуться через несколько часов. С зажившими ранами и жуткой, сковывающей болью во всем теле. Она встает с постели, тянется, чтоб немного расшевелить свои тугие мышцы. Удается, в какой-то момент. Она готова продолжать. Собирается и едет с отцом на каток, как привычно завтракая по пути фруктовым салатом. Едва сдерживается, чтоб не вернуть его обратно в машине и делает это намного позже — после разминки. Становится чуточку легче, и на лед она выходит почти что бодрая и готовая ко всему. Инсара еще нет — он задерживается, поэтому отрабатывает элементы сама. Лед шуршит под ногами, резким звуком бьет в висок, подгоняет биение сердца. После очередного прыжка — на удивление удачного — становится до жути холодно, словно за шиворот бросили снега. Аросса не ощущает как теряет контроль — не замечает, как падает в черную пустоту. Приходит в себя вспышкой боли, текущей по телу холодными струйками пота. В ушах звенит, а тело непослушно дрожит на холодном льду. Придя в себя на мгновение, она видит отца — чувствует яркий привкус крови во рту и резким кашлем украшает алым лед, после чего снова теряет сознание.

***

Рос вернулся домой раньше чем обычно. Непривычное чувство беспокойства, настойчиво скребущее за грудиной не давало ему наслаждаться привычной жизнью. Несмотря на очередную прекрасную ночь со жрицами любви — сегодня с двумя сразу — он чувствует себя опустошенным, когда пересекает порог гаража на своем перегретом ховербайке. Хочется крови. Хочется снова увидеть ее, утопить ногти и клыки в тонкой коже, слизывать жидкую карамель с каждого миллиметра ее тела — и плевать вообще что она об этом думает, будто у нее есть выбор. Впитать ее больное удовольствие и растворится в собственном, получив очередную дозу кратковременного обезбола от всех его внутренних конфликтов и переживаний. Но в гараже непривычно пусто — только машина мамы стоит, припаркованная не на своем месте, что уже странно. Сняв экипировку и бегло приведя себя в порядок, парень заходит в дом, направляясь в столовую чтоб поприветствовать мать. Обычно она сидит там после обеда и до самой ночи — с бокалом вина и рабочим планшетом, — но в этот раз ее место пустует. Такие перемены в привычном напрягают и раздражают молодого альфу, но сильнее всего бесит тот факт, что отца с сестрой все еще нет дома. Это странно, ведь он точно помнит что у нее только утренняя тренировка, и после обеда она должна быть здесь — прыгать послушной собачкой перед отцом, впитывая новые знания на личных уроках. Рос бродит по светлым помещениям первого этажа, решив найти хотя бы мать, ведь ее то машина гараже. Он не спешит, не паникует —с чего бы, в самом деле? — но неприятное чувство беспокойства начинает все глубже погружать свои когти в нутро. Решив заглянуть в своих блужданиях на кухню, альфа обнаруживает там прислугу — молодую человеческую девушку: рыженькую, слегка полноватую, не намного старше его самого — занимающуюся упаковкой фруктов в термопакет. Прислонившись к косяку плечом, Аргерос окликает ее: — Эй, Матильда! Не знаешь где мама? Служанка поднимает на парня испуганный взгляд — она не ожидала его увидеть и совсем не слышала шагов снаружи. Немного взяв себя в руки, она отвечает, даже не стараясь натянуть дежурную улыбку: — Вы не знаете? Все в больнице, с Вашей сестрой. Альфу резко прошибает холодный пот, а ранее скребущее за грудиной чувство теперь впивается острыми шипами на всю длину, принося практически осязаемую боль. Мир словно замирает на пару мгновений, пока осознание происходящего просачивается в мозг сквозь хаотичные мысли о том, что именно могло произойти. «Блять! Она в больнице… из-за меня? Или получила травму на катке? Да, вполне возможно… или я выпил слишком много её крови? Сука! И мой байк снова перегрелся! Че делать? Как я к ней доеду?» Рос вздрагивает от последней мысли, резко выпрямляется и бредет вперед по коридору, шокированный внезапно появившимся желанием приехать к сестре в больницу. Самостоятельно, не по поручению родителей и не для того, чтобы что-то передать. Он хочет навестить ее. Хочет узнать что с ней случилось и чем эта ситуация может кончится. «Че за бред? Нахера мне ехать туда и узнавать, что с этим чертовым ангелочком? Можно ж просто спросить» Рос активирует коммуникатор и открывает чат с матерью. Она не писала ему, на удивление, и на самом деле это слегка успокаивает — если бы ее нашли в комнате без сознания в порезах, ему бы точно написали, но скорее всего он бы уже не топтал эту бренную землю. Значит, он виноват меньше, чем мог бы. Слова на темно-красном голографическом экране вспыхивают белым, и в каждой букве он как никогда не уверен: «Привет, мам. Что с Ароссой?» — замирает на несколько секунд, смотрит на то, что только что написал. «Зачем?» Стирает, нервно выключает коммуникатор и бредет на второй этаж, ощущая как рвется за грудиной тупое противоречие. Неужели ему уже не так плевать, что будет с ней дальше? С этим глупым существом, которое всегда оказывалось лучше чем он — для всех, особенно для отца? Раньше Аргеросу казалось, что все решится, если ее не станет. Когда он был подростком, столько раз он думал о том, как будет здорово если останется только он один, и все наладится. Если она расшибется насмерть на своем дурацком льду или захворает чем-то таким, что даже отец не сможет побороть. Эти мысли стали реже посещать его после окончания школы, и практически не появлялись после их встречи на катке. И все же… «Чего я хочу вообще?» — спрашивает себя, остановившись перед дверью в комнату сестры. Она едва приоткрыта, и за ней слышится присутствие. Прислуга? Рос осторожно толкает ладонью светлую имитацию дерева — тихо, будто сейчас ночь, и он собирается в очередной раз изрезать сестричку до потери сознания, — но вместо неё обнаруживает служанку и маминого телохранителя по имени Деро. Высокий, крепко сложенный гибрид стоит у постели, наблюдая, как розовоперая анталийка — светлым хохолком напоминающая вымерших попугаев какаду — аккуратно складывает в большую тканевую сумку вещи сестры. Его гладкая серая кожа отливает холодным матовым блеском, на ней будто огнем вырезаны алые неровные полосы, украшающие мускулистые руки. Черная футболка тянется по рельефу груди и пресса, а свободные темные джоггеры особого кроя скрывают ноги до самых драконьих лап с изогнутыми красными когтями, оставляя место длинному хвосту — также полосатому, завершенному пушистой огненно-рыжей кисточкой. Пламенные вьющиеся волосы собраны в свободный хвост, прикрывая несколькими прядями основания красных рогов. Вниз по челюсти у ксена есть еще три нароста, но более аккуратных и небольших — делающих его максимально похожим на дракона из старых сказок. Вытянутая морда отлично дополняет сравнение, отличаясь, наверное, лишь наличием аккуратной красной бороды — слишком человеческой на таком «лице». Взгляд ярких зеленых глаз с черным белком кажется нервным, настороженным, — особенно когда Деро поворачивается к Аргеросу. Парень немного успокаивается. — Хей, здоровяк, — с ухмылкой говорит он. Телохранитель улыбается в ответ, чуть обнажая огромные двойные клыки: — О, привет, мелкий, — низкий грудной голос альфы лёгкой хрипотцой вибрирует в воздухе. Несмотря на приличный рост, Рос действительно выглядит мелким рядом с этим гибридом. Даже отец на его фоне кажется несолидным. Рос подходит ближе и Деро задает вполне логичный вопрос: — Ты чего тут забыл? «Действительно, какого черта я приперся?» — вздрагивает где-то внутри, но странное упрямство не дает отступиться: — От прислуги узнал, что сестра в больнице. Подумал, что ей нужно что-то, — в голосе слышится толика неуверенности, в глаза ксену он не смотрит. Деро удивленно приподнимает украшенную кольцами пирсинга бровь: — Ты её терпеть не можешь, малой. С каких пор тебя заботят ее проблемы? От вопроса становится внезапно не по себе. Действительно, ему должно быть плевать, как и прежде. Он сонный, уставший, с пьянки вернувшийся, должен уже валяться в постели и видеть седьмой сон. Но он здесь. И ему не похер. «Блять… Дожился. Не похер» Рос порывисто выдыхает, подняв наконец взгляд на ксена — разница в пол метра роста заставляет чуть задрать голову — и отвечает со всей серьезностью: — Как ни крути, она моя сестра. Я бы точно так же беспокоился, попади в больницу мама, отец, ты или Дейзи. Деро отворачивается, обдумывая сказанное, при том по-прежнему контролируя загрузку чемодана. — Это приятно слышать, — в конце концов произносит ксен с легкой улыбкой. Ему нравилось время, когда эти двое были дружными, и казалось что так будет всегда. Он не уловил момент когда все испортилось, хоть причину прекрасно знал — будучи добрую часть времени их нянькой вместе с Дейзи, Деро видел как их крепкая детская дружба разбилась о приоритеты родителей. Казалось бы, никакие разговоры или попытки объясниться не могли исправить то, какой обидой и ненавистью Рос проникся к своей сестре за последние 10 лет, но возможно… есть маленькая надежда. Наконец то, служанка заканчивает упаковку и закрывает синюю спортивную сумку на замок. Деро берет кладь мощной лапой — в другую попутно прихватив с кровати большого бирюзового кита — и направляется к выходу. — Ты ведь на маминой машине? До больницы подкинешь? — спрашивает неловко Рос, останавливая ксена, вынуждая с любопытством взглянуть на парнишку. Он замечает, как тот потерянно смотрит в пол, хочет что-то еще сказать, но будто не может подобрать слова правильно. В конце концов, молодой альфа поднимает глаза: — Я байк опять извёл, а сестру навестить хочу, — выдает он в конце концов, все еще не веря самому себе. Деро качает головой из стороны в сторону, будто раздумывая, после чего отвечает: — С чего ты взял, что могут быть причины для отказа? — и протягивает ему мягкого кита, — Раз едем вместе, позаботься о самом важном. Рос с вопросительным взглядом берет плюшевую игрушку в обтянутые привычными беспальцовками руки, рассматривает пару мгновений. Воспоминание — туманное и далекое — зудит где-то на задворках сознания, но альфа никак не может выловить его. Плевать, на самом деле. Служанка с Деро покидают комнату, и Аргерос неспешно движется следом. Держит кита неловко перед собой в полусогнутых руках, ощущая себя так, словно ему вручили тащить нижнее белье сестры, а не метровую плюшевую рыбу. Он пахнет ею так сильно, что на пути в гараж Рос сдается и прижимает к себе игрушку — опускает голову, тянет носом карамельный аромат с бирюзовой ткани. Пушистой, но совсем немножко. Становится непривычно легко и спокойно, примерно на пару мгновений. Осознание того, что его кто-то может застать за столь интимным нюханьем кита — жутко смущает, отчего альфа быстро перехватывает рыбину подмышку и несет ее так до самой маминой машины. Несмотря на то, что Люси является фактически самым миниатюрным существом в этом доме, машина у нее — огромная, с претензией на внедорожник былых времен. Отчасти это логично — ее телохранитель в автомобиль поменьше просто не влез бы, но с другой стороны Аргерос знает, что маме просто нравятся большие игрушки. Деро — одна из них. Старший альфа не заморачивается с багажником — кладет сумку и прихваченные по пути фрукты в термопакете на заднее сидение, бросив Аргеросу: — Садись вперед, мелкий. Так уж и быть, не расскажу мамочке что ты катался как взрослый. Рос фыркает на шутку, но после ухмыляется, открывая свободной рукой дверь машины. Он собирался забросить кита туда же, куда ксен бросил сумку, но в последний момент передумал — забрался в обитый красным велюром салон вместе с рыбой. Пока Деро активировал интерфейс управления и выводил автомобиль из гаража, Аргерос лениво осматривался — ему не приходилось ездить на переднем сидении раньше. Поначалу парень не заметил ничего сверхъестественного: милые фигурки белых и рыжих лисиц, гордо восседающие на приборной панели, блестящие стикеры с анимешными персонажами прошедших столетий, красная вязаная лапка из блестящей пряжи подвешенная к зеркалу золотой цепочкой — все в мамином стиле. Уложив кита на коленях поудобнее, Рос решает углубить исследование — легким прикосновением открывает украшенный голографическими сердечками перчаточный ящик, расположенный прямо перед ним и заглядывает вовнутрь. — Ничего не вырони и не потеряй, — комментирует его действия Деро, не поворачивая головы. — Да я аккуратно. — отмахивается сын хозяйки, рассматривая содержимое. В обитом алым бархатом бардачке аккуратно расположились запечатанная розовая банка энергетика — бок о бок с баночкой витаминов, — цветастые веревочные браслеты, почти закончившаяся пачка жвачки, алая помада в узорчатом золотом футляре, складной ножик с золотистой рукоятью и небольшая стопка фотографий. Последнее Роса заинтриговало. Тихо хмыкнув, он вытащил кипу распечатанных фото, стилизованных под полароид, и на мгновение замер — с глянцевой поверхности фотобумаги на него смотрели два хорошеньких светловолосых малыша с разными глазами, радостно обнимающие друг друга. Что-то легко шевельнулось за грудиной, заставило чуть сощурится и убрать фото вниз стопки, рассматривая следующее. Теперь они вместе в биосфере — примерно четырехлетние, — в абсурдных белых викторианских нарядах, играют на траве с игрушками. Так глупо, радостно, будто они правда были так близки когда-то. Смотреть на себя и сестру с такой перспективы ощущается по-странному дискомфортно — он никогда не участвовал в глупостях типа просмотра семейных фото, которые мама любила распечатывать, поэтому не видел себя настолько маленьким примерно никогда. Чего уж говорить о вот этих сладеньких дурацких моментах. — Это мама фоткала? — спрашивает Рос негромко, продолжая просматривать фотографии. — Не только, многие снимки делал я, и Дейзи, — с теплой улыбкой отвечает Деро, мельком глянув на Роса. Тот негромко фыркает, хмурится пуще прежнего. Словно прикоснулся к чему-то, чего касаться совсем не хотел. Но он продолжает смотреть — растерянно перебирает фотокарточки, и на всех они вместе, как сладкая парочка. Держаться за руки, играют и радуются своей наивной детской жизни. За грудиной ворочается тупое чувство — будто он что-то упустил. Или даже больше, чем просто «что-то». «Неужели я был вот таким? А она… Впрочем, не изменилась слишком сильно. Все то же глупое выражение лица. Чертов ангелочек» — Мы были… похожи, — выдыхает Аргерос, вновь сменяя фотографию. Если подумать, он сделал многое чтоб стереть эту глупую схожесть — отрастил небольшую бороду, подзагорел под солнцем пустоши, набил пирсинг на ушах, сменил прическу на нечто неповторимое. Все выломал, чтоб только не быть похожим на нее. Забыть, кто она и что, все что их когда-либо связывало. Назло всем, даже самому себе. Только легче не стало. Взгляд упирается в очередной кусок фотобумаги. На нем они вдвоем мирно спят в обнимку, частично возлежа на огромном бирюзовом… Ките? — Стоп, это что, тот самый кит? — спрашивает Рос в удивлении, свободной рукой приподнимая игрушку за голову — та лишь смотрит на него грустным взглядом голубого блестящего глаза, идентичного тому, что попал в кадр на фото. Мысль о том, что игрушка на его руках настолько стара отчего-то цепляет. Цепляет, что он «тот самый». Деро хрипло смеется, мельком глядит на фото поворачивая руль — они уже заехали в в город, чего Аргерос не заметил. — Ага. Ваша мама его пошила когда Ароссе было три и она начала сходить с ума по морских энциклопедиям. Он был тогда размером с нее, даже больше, — посмеивается красногривый, бросая на растерянного Роса беглый взгляд, — Не помнишь его, да? Вы вместе с ним играли. «Не помню. И не собирался. Зачем мне вообще это все? Я не здесь должен быть» — огрызается Аргерос внутри самого себя, но его злости отчего-то не хватает на остроумно-резкую реплику. Что-то подтаяло внутри, и это безумно раздражает. — Что с ней случилось, Деро? — внезапно для самого себя спрашивает молодой альфа, — Ее придурок-партнер уронил на лед? — укладывает кита обратно на коленях, глядя на ее глупую маленькую фигуру в собственных объятиях на фотографии. Ксен тяжело выдыхает, сильной когтистой лапой поворачивая руль: — Я не знаю что случилось, мелкий. Кажется, она сначала потеряла сознание, а потом уже упала. Там все не просто, иначе она бы уже была дома — ты знаешь Хозяина. Упоминание отца раздражает еще сильнее чем тупая внутренняя слабость к кускам фотобумаги. Конечно, он всегда был там — штопал, мазал, вправлял. Рядом, что бы не случилось, но при этом чуть не упустил ее, едва вытащив из-под похотливого придурка, который забыл чья она дочь. Парадоксально. Но важнее, все же, другое — она упала на льду, значит доехала до катка, а следовательно, проснулась после того как он оставил ее на полу без сознания вчера. «Может эта дура сама сделала с собой что-то? Она все время теряла сознание ночью, может села на какие-то таблетки… Блять, я просто спрошу у нее, нахрен я вообще думаю об этом?» — фыркает раздраженно, в очередной раз опускает взгляд на фото. Эта безмятежность на маленьких спящих лицах неприятно цепляет — колким сожалением, которое он не испытывал уже черт знает сколько времени. Спокойствие, умиротворение — вещи которые исчезли из его жизни очень давно. Обрывки этого всего он находил лишь в сигаретах, а после — в сестре. В ее запахе, в долях секунд после того как они оба дойдут до грани — это все будто утоляло именно ту самую жажду, которую никак не получалось покрыть — давало желанный обезбол. Он пытался вытрясти больше, и вот куда его это привело — «заботится», поперся в больницу чтоб увидеть. Не похер стало, внезапно. «Нужно было лучше заботится о ней»

***

Аросса проспала практически весь день, с небольшими перерывами — так хорошо она не выспалась уже давненько. После того, как ее привели в чувство и озвучили подозрения, омега поняла, какой эксперимент на себе поставила и что ей чертовски повезло. Следов «Реанцелина» в крови не обнаружили — к счастью, — поэтому лишних вопросов со стороны родителей и докторов не возникло. Они даже не подозревали, чем она кололась и по какой причине. Лучше им и не знать, разумеется. Отец и мать остались в больнице до вечера, решая с врачами вопрос о завтрашней операции. Омега отделалась потрясающе легко — всего лишь инсулиномой, гипогликемией и дисфункцией суставов, которую списали на перегрузку тренировками. Все обязательно наладится и она безукоризненно выступит на полуфинале через несколько недель. Аросса снова спала, когда он вошёл в слабо освещенную палату. Черной тенью, тяжелой — как его обувь, кожаная куртка и взгляд. Вот только плюшевый кит смазывал угрожающую картину — смягчал образ бирюзовым пятном, придавая некую неловкость. Она лежит, раскрывшись от лёгкого жара — лицом ко входу, сжавшись чуть ли не в клубок, приобнимая голубую подушку. Синяя больничная ночнушка с коротким рукавом покрывает ее тельце лишь по колено. На, лице, ногах и руке — заживающие под гелем синяки от падения об лед. Под одеждой — тугая повязка. Сломала ребро, пришибла легкое. Упала потрясающе «удачно». Аргерос прикрывает за собой дверь, отрезая звуки снаружи — звон медицинского оборудования и глухой топот разношерстного персонала. В руках, помимо кита — сумка и термо-пакет с едой, которые он отжал у Деро на входе в больницу. Альфа делает несколько осторожных шагов вперед. Сестра спит, но вовсе не так беззаботно, как на старой фотографии — сжавшись на широкой больничной постели, бледная почти настолько же, как простыня под ней. Только огромные синяки расцветают остаточными зеленоватыми оттенками на тонкой коже. Теперь она действительно выглядит так, будто… «Нет! Не этого я хотел! Не этого?.. Сломать, а не убить. Блять… Это по-любому из-за меня» — кипит внутри, возвращая молодого альфу к внутренним противоречиям. Он подходит к постели, ставит сумку и пакет у изножья кровати, перехватив игрушку подмышку. Тянет привычно свободную руку, хочет посчитать тонкие ребра пальцами, разбудить, но решает поступить иначе — кладет кита на край постели, двигает ближе к ней. После берет рядом стоящий пластиковый стул, разворачивает его спинкой вперед и садится, опираясь на неё. — Эй, сестричка. Что случилось? — наконец негромко произносит парень, так, словно она не спит. Морщится слегка от подобранного слова, но оно само постоянно соскальзывает с языка уже с неделю. Прилипло, свыклось. Вспомнил будто, кто она такая. Росса действительно старалась не спать — дождаться Деро, которого послала домой мама, чтоб хотя бы переодеться. Но все же, сознание было слабым после дозы лекарств и недосыпа, отчего омега таки провалилась в сон. Сейчас же она резко очнулась на его голос. По привычке, как натасканная собака. Вздрогнула, испугалась что окончательно выпала из реальности от удара головой об лёд и он — галлюцинация. Разве пришел бы в ином виде? Однако кит, обнаруженный на краю постели — которого она по привычке тянет к себе, обнимая, — настоящий и пахнет домом. Аросса несколько секунд собирается с силами, чтоб ему что-то сказать — тяжело складывать мысли в осознанный текст. Прочищает горло, негромко отвечает: — Ничего, просто… упала. Потеряла сознание на льду, — нервничает, говорит тише, — Я вколола слишком много Реанцелина и схлопотала опухоль. Я сама виновата, — она горько усмехается, жмет к себе игрушку, не поднимая на брата глаз. Он смотрит на нее сверху вниз, упершись подбородком в сложенные на спинку стула руки — так, словно сидит с ней тут с самого начала и смертельно устал. То, что она сказала, поражает его в той же степени, в которой злит, но он не в силах выразить ни одну из эмоций — плотно смешались, озадачили его целиком. Рос хорошо знает что такое Реанцелин — получил за жизнь парочку уколов. Болючих, жгучих, но спасающих его полу-мертвую задницу. А тут она умудрилась довести себя почти до смерти жизнеспасающим препаратом, порезы залечивая. Поразительно. Языка ведь нет, чтобы попросить остановиться. «А я остановился бы?» Или сбавить обороты… «Как далеко я зашел?..» Мысли неприятно колются. Хочется избавиться от этой тяготы, встать и уйти, но что-то не пускает. Осознание того, какую дичь она с собой натворила, пытаясь скрыть свой секрет — поражает воображение, и злость Роса перетекает в ощущение странной, тупой беспомощности. Все же, он очень не хочет, чтоб она умирала. Особенно так глупо. Омежка тихонько выдыхает, отвечает робким взглядом на его задумчивое молчание: — Не говори родителям, иначе они будут пытаться узнать, зачем я вколола себе пачку клеточного стимулятора за пол месяца. У меня не было других вариантов, — в ее голосе звучит легкая тревога. Рос почти полностью пропускает слова Ароссы мимо ушей. Хоть он и смотрит ей в глаза, речь, сходящая с губ до него едва доходит. Он измучил до смерти и просто убил множество людей — и не только, — видел кровь, ливер, муки тех, кто встал костью в его горле, но сейчас, глядя на свою сестру… «И почему этого чертового ангелочка… Она так бесит! Но теперь хочется называть ее сестрой. После всего… Сука!» Рос нервно закрывает глаза, сжимает край спинки стула, глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Снова ловит взгляд, смотрит в ее глаза, будто в зеркало. Тот же цвет, но в обратном порядке. Такая же, но наоборот. — Я буду молчать. Но ты знаешь условие, — произносит он с натянутой ухмылкой, доставая из-за пазухи вороненый нож-бабочку. Легко подбрасывает, крутит в руках послушный ножик. Привычка. Жвачка, чтоб успокоиться. Аросса осторожно садится с китом в руках, потягивая за собой прозрачные трубки капельницы — чувствует себя слишком беззащитно лежа. Несмотря на то, как далеко она зашла в том, чтоб показываться брату без маски — она не доверяет ему в достаточной мере, чтоб так сильно расслабляться сейчас. Оружие делает несколько оборотов в воздухе, раскладывается, и рукоять вновь ложится в ладонь парня. Он слишком далеко, чтобы воспользоваться острым лезвием, но снижает ли это чувство исходящей от него опасности? Аросса несколько секунд просто сидит, легко кивает на его слова — недолго, исступленно, не обращая внимание на нож, после чего словно приходит в себя и тихо отвечает: — Я знаю… Кажется, он не особо доволен даже собственным присутствием, но все же появился, побеспокоился. Страшная мысль, непривычная. Не хочется думать. Наблюдает теперь за ножом в его руках, неожиданно для себя улыбается, утыкаясь носом в бирюзовый плюш — едва успевает следить за ловким лезвием. Ей тепло. То ли от температуры, то ли от осознания, что он здесь. А может, от ножа, хлестко чиркающего перед ней. Этого еще не было на ее коже, но кажется ловким, острым. Легко зарылся бы под тонкий мрамор, вскрывая пульсирующие вены. Мысль стремится к развитию, чувство опасности уже клубится в груди, вызывая легкий румянец на щеках. Она опускает взгляд, сжимает кита чуть сильнее, и вдруг слышит как открывается дверь. «Посетители? Наверное, родители» Рос оборачивается и застывает в изумлении. «Нихуя себе» Это был Инсар. В сером новомодном костюме, застегнутом поверх белой рубашки — явно заехал домой после катка чтоб приодеться, не торопился, в общем, — с лучезарной улыбкой и букетом белых гибридных роз из питомника матери. Взгляд Ароссы скользит по нему — нервно, устало. Он весь выглядит как какое-то издевательство, особенно учитывая что именно он принес для нее. «Он никогда не запомнит как я не люблю мертвые цветы, да?» — спросила у себя в отчаянии девушка, глубоко в душе ощущая обиду на его вечную забывчивость. Оставляет кита на коленях, резко приосанивается. На лице теперь снова отражается знакомая общественная маска — внимательный взгляд и мягкая улыбка, в которую она очень постаралась добавить немного тепла. Инсар осматривает палату с учтивой улыбкой. Наличие у Россы посетителя чуть выбивает его из колеи, заставив придержать все возможные нежности на позже, когда незваный гость уйдет. Он помнит этого парня — брат его невесты, никоим образом не принимающий участие в жизни семьи. Катастрофа, о которой время от времени судачат на званых приемах молодые аристократы, подспудно ожидая услышать как несчастного прикончил его дурной характер или жажда разрушений — а то и все вместе. Но почему он здесь? Решив задать этот вопрос попозже, мужчина делает пару шагов в палату, поправляя рукой черные короткие кудри. — Добрый вечер, Рози, — он переводит взгляд на брата, уже с меньшим энтузиазмом припоминает его имя: — ..Аргерос, приятная встреча. — лжет, возвращает взгляд к своей невесте. Рос ничего не ответил, лишь самоуверенно усмехнулся, краем глаза наблюдая за сестрой. Снова натянула ненавистную маску для общественного одобрения, села ровно, напряженно, как породистая сучка на ринге и ждет чего-то — похвалы, удара, сочувствия. Чего-то правильного. Бесит и, внезапно, радует — он то видел ее настоящую. — Я приехал как только смог. Как твое самочувствие? — Инсар подходит к постели и без лишних вопросов садится рядом с невестой, вручая букет цветов. Он сам пахнет розами — резко, терпко, очевидно какой-то пунктик у него. — Я в порядке, спасибо, — отвечает Росса, принимая в руки ненавистные цветы — ради приличия легонько вдыхает их аромат, натягивает улыбку ярче, после чего сразу откладывает букет на постель с другой стороны, — Сил мало, но после завтрашней операции все встанет на свои места. — Это прекрасно, — Инсар улыбается, бросает осторожный взгляд голубых глаз на вальяжно рассевшегося поблизости брата Ароссы. Едва ли «это» похоже на наследника благородного рода фон Хайд. Все же, ему совершенно не удивительны приоритеты отца этих двоих. Рос лишь тихонько прыснул от фальшивости их диалога, ощущая неприятное напряжение, нагнетающееся где-то внутри при виде этого холеного придурка. «Ведут себя, как те самые напыщенные идиоты. Как же, сука, это тупо. «Рози». Рози, мать твою!» Он едва сдерживается, чтобы не разразиться натуральным хохотом. Всё же, так открыто показывать неуважение ему ни к чему, пока что. Альфа даже не смотрит на своего оппонента, как на мужчину — пусть тот и старше лет на 5. Мальчишка, излишне вежливый и учтивый, чтобы показать свои реальные эмоции и чувства. Выкидыш высшего света, насквозь фальшивый весь, прилизанный, бесполезный. От него тянет вымоченными в коньяке лепестками роз, бьет резким запахом по носу и Рос делает вывод, что одеколон мужчине подбирали девочки из борделя — даже посмеивается про себя. Уморительно. Инсар ощущает как от парня в черном сквозит опасностью, нестабильностью, что вызывает у достопочтенного гражданина вполне понятное отвращение — даже легкий страх. Но он не показывает, лишь кладет широкую ладонь на обнаженное колено Ароссы — вальяжно, по-хозяйски. Так, как никогда раньше, словно желая оградить ее от рядом сидящей угрозы — отделить зерна от плевел. Омега замирает от внезапности жеста, чуть вздрагивает от дискомфорта. Давит улыбку, старается не думать, но касание теплом жжет кожу. Раздражает. Аргерос заметил движение краем глаза — как нагло, властно сжимаются чужие пальцы на хрупком колене сестры. В сознании что-то неприятно щелкает — ухмылка фальшивит, смех застревает в груди, а его собственные пальцы машинально сжимаются на спинке стула. В сузившихся вмиг зрачках вспыхивает короткая, опасная искра — и воздух в палате будто становится тяжелее. — Так это ты уронил Ароссу на лёд? — спрашивает альфа внезапно хрипловатым, почти лишённым эмоций голосом. Отпускает несчастный стул, небрежно хрустит костяшками. Пытается сдержать себя — зубы сомкнуты, тело напряжено. Но чем дольше он смотрит на эту руку, тем сильнее горло сдавливает горячий ком. В груди ворочается желание так же легко стряхнуть ее, как сделал в баре, но не может — обещал маме что не будет затевать драк с привилегированными засранцами. «Сука…» — С чего ты это взял? — фыркает ошарашено Инсар. Рука тут же нервно соскальзывает с колена Ароссы, легко сжимаясь в кулак от непрошенного волнения, — И вообще, как давно ты начал интересоваться делами семьи? — с толикой издевки добавляет мужчина, не сдержав желание кольнуть наглого мальчишку побольнее. Рос приподнял бровь. «Щенок пытается гавкать?» — Моей семьи, щегол. Ты тут каким боком? Чуть Ароссу не угробил, а теперь со своим веником пришёл прощения просить? Рос явно ведёт в этой словесной перепалке. Несмотря на то, что в трущобах всё решается куда более прозаичным образом, парень не лишен основ воспитания, этики и риторики, просто не хочет следовать «тупым» правилам приличия. — Ты… Как ты… — Инсар в недоумении бросает взгляд на растерянную Ароссу, но тут же возвращает его к её брату. Он нагло лжет, высасывает конфликт из пальца, едва-ли из-за беспокойства за сестру. Наверняка, она даже ничего ему не рассказала, иначе не сидела бы сейчас молча, пока его обвиняют черти в чем. — Я в порядке, — отвечает Рос на незавершенный вопрос, — А че? Аросса наблюдает за перепалкой двух мужчин с интересом и опаской — лёгким движением отодвигается от края постели, усаживается ближе к стене. Она ощущает приятное облегчение от отсутствия смуглой ладони на коленке. Смотрит без нервов, без лишних эмоций, просто прижимает к себе кита и наблюдает, стараясь — внезапно — осознать, на чьей она стороне. Несмотря на то, что брат знает правду, он сцепился с Инсаром и несет не пойми что. Хотя второй не лучше — давит на то, на что точно не следовало бы. На самом деле, она не ожидала такой вспышки от альфы. Отец запретил Росу вести себя так в пределах цивилизации, и девушка давненько не слышала о том, чтоб у семьи были проблемы из-за него. Нашел другое место для исполнения желаний, потребления лимфы и крови без лишних проблем. А сейчас, выходит, решил нарваться. Но зачем? — Ты… смеешь говорить о своей семье, будто являешься ее частью не только формально, — наконец выдает жених Ароссы, ощущая толику удовольствия от сказанных слов. Инсар чувствует, как ему трудно сдерживаться, чтоб не пригнуться до уровня оппонента. Вести словесный поединок с культурным человеком и уличным быдлом — две абсолютно разные вещи. Будь он хорошим бойцом, может, и ввязался бы в драку, но что-то подсказывает, что этот дворовой щенок по правилам играть не станет — перережет ему глотку и дело с концом. Жизнь ему все же дорога — слишком любит себя, чтоб умереть так тупо. Роса, как не странно, выпад мужчины очень сильно задел. Наклоняет косматую голову набок, сжимает кулаки до неприятного хруста. Ухмылка моментально исчезает с лица — и даже находясь на одном уровне, он словно смотрит на Инсара сверху вниз. — Ты чё щас пизданул, щенок? — Рос обнажает двойные клыки в угрожающем оскале. — Я тебя одним движением лишу возможности семью завести. Он взмахивает рукой и нож-бабочка ловко выскальзывает в ладонь — резкий блеск стали, один оборот в воздухе, и лезвие уже направлено на пояс собеседника, достать до которого — дело одного резкого движения. Росса не смотрит на Инсара — наблюдает за братом. Несмотря на действие лекарств, блеск лезвия вызывает внутри яркое волнение — горячий укол адреналина, словно сейчас он протянет руку и проведет вороненым клинком по ее мраморной коже. И словно ничего больше не важно в этот миг. — Хочешь убедиться? — с вызовом предлагает Аргерос потерявшему дар речи мужчине, метнув после быстрый взгляд на сестру. Он отчего-то ждал, что она влезет, попытается его успокоить или даже спрячется за своего партнера по фигурному катанию. Хотелось увидеть ее страх и волнение — хоть что-то живое в этом полумертвом ангелочке, — но вместо этого он резанулся о румянец на ее щеках и этот взгляд… Словно она надеется на него. В чем-то. Росса его угрозам охотно верит — отчего-то принимая их на свой счет, — однако мысль о «семье» неприятным комом оседает за грудиной, приглушая яркую вспышку жара внутри. Ведь Инсар ее будущая семья — и брат об этом даже не знает. Вот ещё немного, и ей предстоит строить свое будущее с этим мужчиной — быть украшением его семьи, рожать ему детей, сопровождать на званых ужинах и слушать скучные разговоры, делая вид что ей интересно. Быть почти как мама, но… не такой счастливой. Она переводит поникший взгляд на своего партнера, чуть ли не физически ощущая как тот разнервничался — запах страха слегка щекочет ей ноздри. «Слабак» По лицу несчастного стекает капелька пота. Он опозорен и сейчас будет просто раздавлен на глазах у невесты, и все что он действительно может — позвать охрану. Но не успевает, ведь дверь в палату снова открывается. Нож тут же снова оказывает в рукаве, быстро и ловко, а в палату неспешно заходят родители близнецов — Эгон и Люси. Отец одет привычно: черные брюки, броги в тон и белая рубашка с небрежно закатанными рукавами; на матери ее любимая блузка из черного шелка — подчеркивающая золото распущенных вьющихся волос — и облегающие красные брюки, в тон лаковым туфлям на невысоком каблуке. Без своих высоких стилетов Люси ощущается маленькой относительно своего альфы, высоко задирает локоть чтоб держать его под руку, но, на самом деле — это самое приятное чувство на свете. Они почти весь день провели здесь — мать семейства выглядит немного утомленной. Однако, толика усталости на лице омеги резко сменяется живым удивлением — не каждый день она видит такую картину. Даже Эгон — человек которого не так то просто впечатлить — приподнял бровь при виде сына, сидящего около сестры. Тот спокойно отреагировал на появление родителей, резко скрутив градус видимой агрессии на ноль — пусть жажда чужой крови продолжает настойчиво пульсировать в груди. — Добрый вечер мистер фон Хайд, миссис фон Хайд, — первым спохватился Инсар, поднимаясь с постели, расшаркиваясь перед родителями невесты. Оба лишь кивнули в ответ — сейчас мужчина не является центром внимания пары. Они ожидали увидеть в этой палате кого угодно — даже давно отрекшуюся от семьи старшую сестру близнецов, — но только не Аргероса. — Сынок, что ты здесь делаешь? — в конце концов осторожно спрашивает женщина. Она неспешно подходит к сыну и кладет хрупкие ладони на кожаные плечи куртки, — Если что-то случилось, ты мог просто написать, — уже тише, но все еще взволнованно. В конце концов, она не видит других объективных причин наличия парня здесь, и теперь крайне озадачена происходящим. — Привет, мам, привет, пап. Я просто решил закинуть а палату вещи которые Деро собрал и еду для своей травоядной сестры. Помочь, так скажем, — он небрежно тычет пальцем в багаж у изножья постели и возвращает руку на спинку стула. Люси чуть успокаивается от пояснений, хотя происходящее все еще не до конца укладывается в голове. Возможно, Деро вынудил Роса проявить хоть каплю заботы о сестре, и тогда все даже встает на места. Она бросает взгляд на Инсара — с улыбкой и внутренним презрением, которое умело скрывает ради счастья своей дочери и только. В конце концов, он — не альфа, и этот факт тревожит женщину. Счастье ее дочери в этой ситуации стоит под большим вопросом, но она не в праве запретить ей или спорить с мужем. Лучшего отношения чем холодная вежливость Инсар от нее никогда не получит, как и любой другой «не альфа», на которых сама омежка смотрит свысока. Эгон недоверчиво глядит на сына, но после переводит взгляд на дочь, игнорируя Инсара почти что целиком. — Я обо всем договорился, завтра приеду с утра чтоб провести операцию. Пара дней отдыха в больнице пойдет тебе только на пользу. Доброй ночи, Инсар, Росса, — альфа переводит взгляд на остальную часть семьи, — Моя Люси, Аргерос, — кивает на выход и сам ступает из палаты, придерживая дверь для жены и сына. Легко похлопав свое чадо по плечу, Люси улыбается дочери: — Доброй ночи, милая, — и неспешно выходит следом за мужем, оглядываясь на Роса. Тот ничего не говорит — неохотно поднимается со стула и выходит следом, уже на выходе бросив острый взгляд на оставшихся в палате, не обращая при том внимания на сверх-уважительное прощание, прозвучавшее из уст засранца, оставшегося с его сестрой. «Сучонок. Хорошо хватило ума не нажаловаться на меня моим же родителям. Чуть не влип из-за этого… Мразь напомаженная. Ненавижу» Дверь закрывается за посетителями. Инсар чувствует облегчение — он рад наконец остаться наедине с Ароссой, как изначально и планировал. Липкий страх, разросшийся внутри за эти жалкие 5 минут общения с высокомерным быдлом, сошел на нет, и мужчина спокойно садится на койку. — Твой брат просто… Нечто. Надеюсь у него будут какие-то очень «важные» дела в той помойке с которой он вылез, и на нашей свадьбе его не окажется, — небрежно фыркает голубоглазый и осторожно притягивает Россу к себе. Та отрывает тоскливый взгляд от двери, тянет улыбку, утыкается носом в плечо жениха. — Да… — выдавливает из себя негромко. Жмется к нему, стараясь собрать себя пока он не смотрит в глаза — не видит лжи в ее взгляде. Оставшись наедине с Инсаром, омега вдруг ощутила себя совершенно брошенной. Несмотря на теплые слова и объятья, на то что она лежала у него на коленях, обнимая своего кита — беспокойные мысли ели несчастную поедом, вместе с тупым зверем, жаждущим крови. С закрытыми глазами она вспоминала о ноже в руках брата, о ярости в его ярких глазах, граничащей с чем-то совершенно звериным — притягательным, как блеск его острого клинка — и тогда нечто внутри оживало. Приятно, тепло, так чувственно — как его губы на порезе вчера. Так она и уснула на коленях своего жениха — с глупыми мыслями о брате, его острых ножах и легком запахе жженого кофе, который остался на макушке плюшевого кита.

***

Рос едет домой в маминой машине — привычно, на заднем сидении. За рулем Деро, ведь Люси слишком уставшая и немного выпившая, чтоб вести машину. Она докучает телохранителю пустыми разговорами о дочери, на что тот охотно поддерживает тему, внимательно при том наблюдая за вечерней дорогой. Неоновые вывески и грандиозные витрины скользят своим ярким отблеском по тонированным стеклам, едва ли тревожа погруженного в раздумья Роса. День получился странным, долгим, полным тупых переживаний, которых альфа не хотел и до конца не мог принять в себе. Усталость берет свое, и парень прикрывает глаза, откинувшись на бархатную спинку сидения, но перед глазами — она. Уставшая и полуживая. Сломанная, казалось бы, но совсем не так, как нужно. Не так как он хотел. «Я ни разу не подумал что она делает с порезами чтоб они исчезали так быстро. В голову даже не приходило что она возьмется, блять, за Реанцелин! Она реально настолько боится облажаться перед папочкой, что готова сдохнуть?» — с вновь оживающей за грудиной яростью думает парень, сжимая кулаки до хруста. Как ни крути — он виноват. Выпытать нужно было, одернуть, остановить. Самому стоило притормозить, да только тупая эйфория затмила все. Он думал о ней привычно — как о бесячем ангелочке, новой, приносящей удовольствие игрушке, и впервые за всю свою жизнь ощутимо об этом жалеет, ведь чуть не потерял целиком. «С каких пор это так важно? Чушь собачья. Что она такое? Жалкая омега, слабачка, которая сама себя чуть не угробила. Свела свою жизнь до пиздеца, до того чтоб кончать под моим ножом… И мне это нужно, блять! Чтоб ее!» Мысль горчит, неприятно жжет где-то под сердцем. Не успевает Рос отмахнуться, как перед глазами снова вспыхивает другая картинка — чужая ладонь на её колене. Как же хотелось переломать. Отрезать каждый палец по очереди, вскрыть вены на смуглом запястье, оставить его истекать кровью. За одно лишь прикосновение. Не потому что она в опасности, а потому что… «Почему? Почему задело так сильно? Почему он вообще трогает ее так? Кто он блять такой?!» — рвется глубоко в груди вновь закипающей яростью, такой сильной что аж внутренности сжимаются, оскал прорезается на губах. Он касался ее вчера. Скользил пальцами по худощавым бедрам, острым коленям и стройному животу. Размазывал кровь, вырезал узоры, впивался клыками — от одних только воспоминаний теплые мурашки пробегают по телу. Хочется ее снова. Закинуться кровью, как сладким карамельным наркотиком — кратким обезболом для его воспаленного сознания и тела. «Терпи, сам виноват» Аргерос гасит злость, насколько получается, чувствует как неприятно зудит желание слизнуть кровь с ее дрожащего от удовольствия тельца. «Как она смотрела на меня в палате… Этот выблядок удавился бы, если бы заглянул в ее глаза» — усмехается про себя альфа, ощущая странное облегчение. Словно этот единственный, жаждущий взгляд все ставит на места — именно так, как он привык за эти две недели. Словно она совсем не расстроена и не винит его ни в чем. Будто так важно оно ему, черт возьми. Однако подход придется менять. Разбавить концентрат, иначе она таки кончится — в процессе калеченья или лечения. Придумать что-то еще, новое и интересное. Что-то, что сломает ее правильно, медленно и со вкусом. Он никуда не спешит, в конце концов. Придется взять себя в руки, набросить строгий ошейник на волка внутри — все ведь в клочья готов изорвать, скотина такая. Умерить аппетит и сосредоточиться на искусстве, чтоб растянуть сладкое удовольствие. По крайней мере, пока не получится найти ей замену, или пока ангелочек не сломается в целом. И все же, за сегодня он понял, что очень не хочет чтоб она умерла, и что чужие лапы на ее теле вызывают приступы безумной агрессии и желания ломать людей. «Нужно лучше заботится о ней» «Мда… Доигрался, блять»