I'd Do Anything

Суббота, 14 марта 2043 г.

      

_________________________

             Ты была там — свернулась калачиком на этом старом, потертом диване, словно страница, отмеченная самим временем, словно мебель приняла твою форму и не хотела принимать другую. Одно колено поджато под себя, книга развернута у тебя на коленях. Гостиная — тихий натюрморт с мягкими краями: приглушенный зимний свет пробивался сквозь жалюзи золотыми полосами, рисуя на твоем закутанном в одеяло теле тихие огни взлетной полосы. Мне почти казалось, что ты светишься, но не божественностью, а какой-то приземленной магией — как маяк во время ночного рейса, ровный и неяркий, притягивающий меня своей тихой гравитацией.                     Я замер в дверях дольше, чем хотел. Мои глаза жадно впитывали твою знакомую неподвижность, мягкий ритм твоего дыхания, твой мир, суженный до напечатанных строк. И что-то в моей груди ослабло. Я не осознавал, что задерживал дыхание.              Боже, я не видел тебя как следует уже несколько дней. Наши зимние каникулы уже пролетали мимо нас обоих, шумно, быстро и неуловимо. И мы провели их, как в трансатлантическом перелете, едва задевая один и тот же часовой пояс. Ты — в коконе историй и ночевок у подруг. Я — зарывшись в рекомендательные письма и сроки подачи заявок на стипендии, мои мечты о стратосфере. Но сейчас я застыл.                     Твои волосы выбились из прически — непослушные пряди ловили последние лучи заходящего солнца, словно антенны, настроенные на частоту, доступную только мне. Я смотрел, как одна прядь упала тебе на щеку, а ты ее не смахнула. Ты никогда этого не делала. Всегда я замечал, всегда хотел протянуть руку.              Когда я, наконец, вхожу в комнату, то делаю это с отработанной легкостью; растягиваю широкую улыбку — кривую, нарочито раздражающую. Такую улыбку, от которой ты всегда стонешь, будто знаешь, что я сейчас сделаю что-то глупое. И я делаю.                     — В этом году без свидания в Весенний День Свежести*? — поддразниваю я, взъерошивая твои волосы взмахом руки. — Похоже, самое время подоставать кроху. — Тонкие пряди волос скользнули по моим костяшкам, как задняя кромка крыла бумажного самолетика. Мягче, чем я помнил.                     *аналог Белого дня в китае, негосударственный праздник, имеющий тот же смысл, что и день святого валентина, но празднуется на месяц позже              Я стараюсь не задерживаться и иду на кухню, с каждым шагом оставляя за собой невидимую нить своего внимания, тянущуюся обратно к тебе. Я знал, что ты ненавидишь, когда тебе взъерошивают волосы.                     Поэтому я и сделал так. Но еще… я знал, что ты не ненавидишь. Не совсем. Не тогда, когда это был я.              Когда я скрываюсь из виду, моя ухмылка превращается во что-то более спокойное, в полуулыбку, которую ты, вероятно, замечала, когда притворялась, что не смотришь. Я был рад видеть тебя дома сегодня вечером. Больше, чем когда-либо признался бы вслух.                     Твой голос прорезал тишину — сухой, саркастичный, идеально выверенный.                     — Похоже, что я отбиваюсь от поклонников палкой?                     Мне не нужно было смотреть, чтобы знать, какое у тебя выражение лица. Я слышал его в твоем голосе, видел его в своем воображении; эти прищуренные глаза, эти подрагивающие губы — наполовину раздраженные, наполовину веселые. Голова наклонена под острым углом. У тебя был свой способ превращать привязанность в оружие с зазубренными краями, направленное прямо на меня.                     — Не уверен, — отозвался я, опершись рукой о столешницу. — Ты оставила палку снаружи?              Я закрываю дверцу кладовки, чтобы оглянуться на тебя через плечо — и вот ты: закутанна в свой одеяльный кокон. Я вспоминаю те старые книжки с картинками, которые читала нам бабушка, — рождественские сценки и нежные нимбы. Ты, смотрящая в книгу, а не на какого-то младенца в яслях.              Твой вздох прокатился по комнате, сочившийся той театральной усталостью, на которую способна только ты.                     — Может, из-за твоего дурного чувства юмора у тебя и нет свидания, — парируешь ты, словно не получаешь выгоду от каждого чужого признания, что я отклоняю.              Мой желудок переворачивается, лениво перекатываясь, и я смеюсь. Наши перепалки — уже мышечная память, отшлифованная временем, толкающая и тянущая.                     — …А может, если бы ты перестала вздыхать, у тебя бы тоже было свидание.                     Ты усмехаешься. Достаточно громко, чтобы я услышал, но достаточно тихо, чтобы спровоцировать — мало чем отличается от уведомления твоего телефона, к которому я прислушивался. Надеясь, что единственное оповещение на твоем телефоне сегодня было от меня.              — Это нечестно — ты просто всем отказываешь, а меня даже никто не приглашает.                     Я едва сдержал гримасу. Мои пальцы сжали коробку с макаронами и сыром, разрывая ее с большей силой, чем она того заслуживала.              — Это другое, — пробормотал я скорее себе. — И я не то чтобы говорю «да», я занят. Занят Аэрокосмической Академией. Заявками. Рекомендациями. Сроками.                     Ты подалась вперед, опираясь на локти и подперев подбородок руками, как та маленькая девочка, которую я когда-то знал.                     — То, что у тебя не было свиданий в старшей школе, не значит, что я не хочу. Болван.                     И вот оно снова — этот нелепый язычок, высунутый игриво и вызывающе, как будто не прошло много лет с тех пор, как мы ссорились из-за закусок или времени у телевизора, как будто я не всегда, всегда отдавал тебе последнее.                     Я замер в процессе размешивания.                     — Вообще-то, должно быть правило: ты не ходишь на свидания, пока я не хожу.              Твоя улыбка растянулась, игривая и острая.                     — И с кем ты пойдешь на свидание? С мисс «Боинг 737»?                     Смех вырвался прежде, чем я успел его остановить. Он заклокотал где-то глубоко в моей груди, подергивая плечи, пока я пытался сдержать его.                     — Очень смешно, — невозмутимо ответил я, раскладывая дымящиеся макароны по тарелкам. — Ты думаешь, что моя будущая девушка будет самолетом?              Ты хихикнула, прикусив уголок губы. Твои глаза следят за мной, пока я возвращаюсь к тебе.                     — Это бы объяснило плакаты, которыми увешаны все твои стены.                     Я ставлю твою тарелку на журнальный столик перед тобой.                     — Заткнись, — бормочу я, надеясь, что ни одна краска смущения не проявилась на моем лице. — Кто бы говорил, Мисс Книжный Червь.       — Что ты сказал? Извини, я тебя не слышу из-за того, как голодна, — говоришь ты с набитым ртом, набрасываясь на свою тарелку и переходя от насмешек к макаронам.                     А я? Я сажусь рядом с тобой, и наш смех наполняет комнату. Наша собственная маленькая планета, созданная только для нас двоих, созданная для таких дней, как этот.              Но скоро я улечу отсюда.       Я откусываю кусочек, наблюдая за тобой краем глаза.                     — Честно говоря… немного удивлен, что у тебя до сих пор нет парня. Особенно учитывая, что я был слишком занят, чтобы отпугивать их.                     Ты замираешь с вилкой на полпути ко рту, а затем пожимаешь плечами, счастливо покачивая ими, пока жуешь. Очаровательно.                     — Просто подожди, пока не уедешь в колледж, — ты ухмыльнулась так, словно поймала меня в ловушку.              Я медленно улыбаюсь.                     — Эх. Они тебя не заслуживают. Общайся только с парнями, которые этого стоят. — я показываю на себя пальцем, не уверенный, насколько шучу.                     Твой смех — резкий, удивленный — обрывается на полуслове и переходит в удушливый кашель. Ты бьешь себя кулаком в грудь. Я инстинктивно тянусь к тебе, но твой взгляд останавливает меня.                     — Ну и ну, спасибо, — прохрипела ты, все еще смеясь, — рада знать, что ты являешься критерием приемлемого мужского поведения в моей жизни.                     Но ты улыбалась. Твои губы подергивались, словно ты не могла этого скрыть, даже если бы пыталась. И этот звук — твой смех, искренний и близкий — звенел в моей груди, словно колокол, по которому ударили слишком сильно. Мои пальцы нервно сжали тарелку. Я не знал, что делать с этим чувством, поэтому откинулся назад, закинув руку на спинку дивана, нарочито непринужденно устраиваясь в твоей игре.                     — Я должен указать это в своих заявках на поступление в колледж. «Калеб: Вроде как сносно», — я пожимаю плечами. — Честно? Это большее достижение, чем все, что я сделал в этом году.                     Ты фыркаешь.                     — Неправда, мистер Звезда Студенческого Баскетбола.       И я снова наношу удар — моя рука вытягивается, чтобы во второй раз взъерошить твои волосы. Ты взвизгиваешь, извиваешься, но недостаточно быстро. За это я получаю шлепок по руке и словесную колкость.                     — Не будь грубым!              — Хм, — размышляю я, откидываясь на спинку дивана и прищуривая глаза. — Если подумать, может быть, именно твой острый язык отпугивает парней.                     Ты тычешь вилкой мне в колено.                     — Уж точно не потому, что ты их всех распугал, да?                     Я со стоном откидываю голову назад.                     — Как я уже сказал, я был занят. Некогда было гонять твоих потенциальных кавалеров.       Сейчас ты тыкаешь меня вилкой в бок, и это действительно не гигиенично. Ты, должно быть, видишь упрек в моих глазах, потому что отвечаешь, прежде чем я успеваю что-либо сказать.                     — Хорошо, что у меня высокие стандарты, — пренебрежительно фыркаешь ты. — Так что никому не придется уходить отсюда с травмой от Калеба Ужасного.              — Просто чудо, что ты выжила при моем правлении.                     Ты снова хихикаешь, и этот звук перестраивает что-то внутри меня, о существовании чего я даже не подозревал. Я не могу сдержать улыбку, не могу остановить то, как мое плечо склонилось чуть ближе, словно мой эвол всегда был твоим.       Ты — мой центр управления. Ты — то, к чему я хочу вернуться, даже если буду на полпути к Луне.                     …Боже, я не хочу уходить.              Это было нелепо. Я никуда не собирался, пока нет. Не сегодня, и даже не завтра. Но эта мысль, словно червь, заползла в голову, прежде чем я успел ее остановить, и холодным эхом отдавалась у меня под ребрами. Я пытался скрыть ее в ритме нашей перебранки, за вспышками сарказма и нежности, но она была там — мысль о том, что я уйду, а ты останешься здесь, одна в этой комнате, без меня, — застряла у меня в горле.                     — Я твой защитник, — сказал я, заставляя свой голос вернуться к привычной веселости, играя на грани искренности. — Моя работа — отгонять неудачников.       Ты ответила не сразу. По этому мне уже стоило догадаться. Вместо этого ты ковыряешь вилкой в тарелке. Твой голос, когда наконец прозвучал, был слишком небрежным и тихим.                     — Без тебя в следующем году будет паршиво.                     Я моргнул, потому что не знал, что сказать. Что-то в моей груди зацепилось за эти слова.                     — Да, ну... — я прочистил горло, выдохнул через нос. — Надеюсь, я буду не так далеко. Всего лишь поездка на поезде.                     Но ты замялась, и я почувствовал заминку в позвоночнике, прежде чем она отозвалась в твоем голосе.                     — Пока не выпустишься, — сказала ты. А потом тише: — …Или пока у тебя не появится девушка. Тогда — пуф — и нет больше никакого Калеба.       В твоих словах больше не было юмора. Они просто… повисли в воздухе. Честные. Возможно, немного горькие. Ты не смотрела мне в глаза.       Я ответил смехом — он звучал пусто для меня самого.       — Ого, драматично. Я не настолько и безнадежен. Я все равно буду приезжать. Я же должен сохранить свою почетную роль пугала для парней, верно?                     Ты смотришь на меня снизу вверх, в твоих глазах что-то неприкрытое, будто я случайно снял с тебя слой кожи.       — А если у тебя все-таки появится девушка?       Мой рот открылся, но слова, которые я хотел сказать, словно застряли на взлетной полосе.                     Конечно, я вернусь. Ты всегда будешь для меня важнее всего. Это не изменится.                     Ты опустила глаза, прежде чем я успел попытаться снова.                     — Прости, просто… я единственная из своих подруг, у кого никогда не было парня. И это все, о чем они теперь говорят. А я даже ни разу ни с кем не целовалась.                     В твоем тоне не было ни капли жалости к себе. Никаких попыток добиться утешения. Просто тихая исповедь.       Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени, возвращая себя в реальность, пока мое сердце пыталось обработать эмоции. Я внимательно наблюдал за тобой — за тем, как твои глаза следят за нитями одеяла. За нервным подергиванием твоих пальцев у края. Все это говорило мне, что ты не просто констатируешь факт. Ты протягиваешь мне кусочек своего черного ящика, ту часть нашего прошлого, которую нельзя было переписать.                     — И что? — спросил я. — …Ты думаешь, что ты отстаешь, потому что у Сары, Эммы и Хлои есть парни?                     Ты пожала плечами, поджав губы так, словно глотала что-то острое.                     — Они просто кажутся… счастливыми. А мне, не знаю… Все это похоже на галочку в списке. Просто чтобы сказать, что дело сделано.                     Я смеюсь. Не над тобой — никогда над тобой; а над тем, как ты умеешь облекать в слова мысли, которые крутятся у меня в голове. Именно поэтому я в последнее время слишком занят. Но я возвращаюсь к теме, вытаскивая из своего арсенала остроту.                     — Романтика: что-то, с чем нужно поскорее покончить. Ты действительно так думаешь?                     — Не будь придурком, — ты закатила глаза и легонько пнула меня ногой — не сильно, а ровно настолько, чтобы приземлить меня правотой. И ты произносишь это тем самым голосом — своим настоящим голосом, который я слышу только в такие моменты. Когда он превратился в веревку, которую я хотел бы обвязать вокруг запястья? Чем-то, за что можно потянуть, когда расстояние между нами в конечном итоге станет слишком большим.                     Я откидываюсь назад, заложив руки за голову, и смотрю на тебя. Свет лампы лился по комнате мягкими янтарными волнами, отбрасывая теплые тени на черты твоего лица. Я видел изгиб твоей щеки, форму твоего рта, то, как твой взгляд то и дело опускался к тарелке, словно в ней было некое закодированное послание.                     Ты делаешь долгий и тихий выдох, и, похоже, это опустошает не только легкие.                     — Я просто не хочу быть последней, понимаешь? — ты делаешь паузу. — Дело не в романтике, не в моих подругах, не в ком-то еще. Просто... все продолжают двигаться вперед. А я просто чувствую, что застряла.                     Мое сердце сжалось. «Ты не застряла,» — хотел я сказать. «Ты на орбите. Ты кружишь вокруг чего-то, на что пока не знаешь, как приземлиться. Это не значит, что ты позади. Вот, позволь мне помочь. Ты можешь пойти первой, я прослежу, чтобы ты не отстала».                     Ты выглядела так, будто съела что-то кислое — словно слова неприятны на вкус. Словно они тебе не принадлежали — словно ты в очередной раз следовала за мной по пятам, пытаясь подстроить свои шаги под мои.                     Я постукиваю пальцами по краю журнального столика — раз, другой — и перестаю.                     — Ты не застряла, — наконец произношу я. — Ты… выбираешь оптимальный темп.       Ты прищуриваешься.                     — Похоже на что-то из брошюры по психотерапии.                     Я раздраженно выдохнул.                     — Да. Может быть. Но это не значит, что это не правильно.                     Снова воцарилась тишина, но не неловкая, не неприятная. Просто была, словно комната тоже слушала. Ты откинулась на подушку, запрокинув голову и глазами обводя потолок — ведя безмолвный разговор со штукатуркой.                     Ты всегда казалась такой маленькой на этом диване, будто мир смягчил свои углы специально для тебя. Но сегодня было что-то еще — какая-то тихая гравитация, тянущая меня, устойчивая и терпеливая, когда я повернулся лицом к тебе.                     — Эй, — я надеюсь, что мой голос звучит мягко.                     Ты повернула голову, встретившись со мной взглядом. В твоих глазах по-прежнему было раздумье, любопытство, но что-то в них затихло. Я пытался подобрать нужные слова, но не знал, с чего начать.                     — Я не смеюсь над тобой, — сказал я. — Ты же знаешь это, верно?                     Твои губы приоткрылись, но ты не ответила. На тебя это не похоже.                     — Я имею в виду, ты же знаешь, как я шучу. Как я веду себя. Но… я ненавижу видеть, как ты сомневаешься в себе из-за этого. Относишься к этому, как к какому-то списку дел, или.. или гонке.                     Ты молчала, обхватив руками свою тарелку, и я продолжил, теперь мягче.                     — Ты не должна мерить себя чужими мерками. Серьезно, — я потер затылок. — Я просто… Я не хочу, чтобы ты думала, что есть что-то плохое в том, чтобы не спешить… Мисс Черепаха.                     Ты улыбнулась — вспомнив сотни раз, когда ты упрекала меня за то, что я слишком тороплюсь и не даю тебе угнаться за мной.                     — Да, хорошо, мистер Заяц, — ты толкнула меня локтем.                     — И… как бы то ни было, — добавил я, — я чувствую то же, что и ты. Насчет романтики, в смысле. — моя голова повернулась вокруг своей оси, взвешивая слова. — Так что, тебе не нужно беспокоиться о том, что у меня появится девушка, или я первым пойду на свидание. Мы можем быть в одной лодке. — я прочищаю горло. — И, если ты влюбишься в кого-нибудь, в конце концов… по крайней мере, убедись, что он стоит того, чтобы ждать.                     Я ожидал, что ты скривишь лицо, изобразив легкое раздражение. Но вместо этого ты улыбнулась, словно инверсионный след самолета в голубом небе — и я хочу сделать все, чтобы он остался. Я хочу заполнить тишину — и почти это делаю, сказав что-нибудь язвительное. Снова задеть тебя за коленом, показать свою кривую улыбку, вернуть нас обоих в пространство шуток и закатывания глаз. В место, где ни одному из нас не придется взрослеть.                     — А если я никогда не найду того, кто стоит ожидания?                     Слова прозвучали с большей силой, чем я ожидал, и я искренне надеялся, что ты понимаешь: смех, который я издаю, вызван нервозностью — я лечу вслепую.                     Ты спрашивала не просто о свиданиях. Ты спрашивала о ценности, о признании. О страхе остаться незамеченной в мире, который движется слишком быстро, чтобы замечать твои особенности. Ты спрашивала не о том, полюбит ли тебя кто-нибудь. Ты спрашивала, поймет ли тебя кто-нибудь. Кто полюбит не только твои яркие моменты, но и тихие закулисья — твою неподвижность, твою остроту, твое любопытство, обращенное вовне. То, как ты иногда уходишь в себя, как туман, стелющийся по взлетно-посадочной полосе, оказывая мне слишком много снисхождения, когда не хватает эмоционального понимания.                     Я осторожно отставил тарелку в сторону. Я знаю тебя больше десяти лет, и мне все еще хочется знать больше. Ты заслуживаешь больше, чем я могу дать, но я все равно буду стараться.                     — Не волнуйся, — я понимаю, что ты не часто слышишь мой голос таким. Уверенным. Серьезным. — Найдешь.       Твои брови скептически сошлись на переносице.                     — Откуда ты знаешь?                     Я выдохнул через нос, пытаясь нащупать опору.                     — Потому что ты… человек, которого запоминают. Ты оставляешь след. Даже когда молчишь, — я откинулся назад, самодовольно, зная, что это тебя рассмешит. — Может быть, особенно, когда молчишь.                     И ты действительно смеешься, колкость уже вертится на твоем языке. Мои руки взлетели вверх в притворном испуге.                     — Я знаю, знаю, — я одернул себя, прежде чем ты успела сделать это. — Но не каждый заслуживает знать тебя такой. Но правильный человек? Он увидит это. И он останется.       Мои слова витают в воздухе, и достигают тебя — они вызывают незначительность в твоей осанке, заставляют прижать руки к груди, как будто в комнате стало холодно. Похоже, я в очередной раз промахнулся, пытаясь утешить тебя. Мы оба взрослеем, но я не могу не скучать по тем временам, когда верный способ поднять тебе настроение заключался в шоколадке.                     Я ненавидел, что взросление означало именно это, что ты задавалась этим вопросом. Что кто-то вроде тебя — сложный, искренний, сияющий так, что это не имеет ничего общего со светом — мог сидеть тут, поджав колени, едва слышно спрашивая, стоишь ли ты того.                     Ты заслуживаешь того, кто считал бы себя счастливчиком, просто находясь на твоей орбите. Кто смотрел бы на тебя, как на само небо. Не просто фон для их истории, а целая атмосфера. Не потому, что ты идеальна (хотя, давай посмотрим правде в глаза, ты такая и есть), а потому, что ты настоящая. Честная. Яростная. Колкая, когда это нужно. Тип людей, которым не нужно объявлять о размере своего сердца — оно само дает о себе знать.                     Но я даже не знаю, с чего начать, чтобы сказать тебе об этом. Поэтому я слегка откидываюсь назад, к тебе, и наши плечи касаются друг друга, будто два крыла в воздухе.              — В любом случае, — говорю я, облекая свои слова во что-то более легкое, игнорируя то, как они дрожат. — Если ты действительно отчаишься, я принимаю заявки на брак по расчету.                     Твой смех обрушивается так внезапно, что застает меня врасплох — словно личная гроза.                     — Что, ты? — спрашиваешь ты.                     Я притворяюсь оскорбленным.                     — Да, я, — я загибаю пальцы, словно перечисляю свои регалии. — Будущий летчик-истребитель. Умеренно смешной. С классной прической.                     Ты морщишь нос.       — «Умеренно» это еще очень щедро.                     — Грубо, — это подшучивание возвращает нам привычное течение, тебя — радует, а меня — возвращает на землю.                     — У меня вообще-то есть стандарты, помнишь? — задумчиво постукиваешь ты пальцем по подбородку. — …Но, может быть, ты и прав, — и тут ты протягиваешь руку, зажимая мне рот, дабы заглушить мой ответ. — Может, мы могли бы избавить друг друга от лишних душевных мук, пока не появится тот, кто нам нужен.                     Я моргаю, пытаясь переварить твои слова.                     — Что, типа… типа фейковой девушки? — я не верю своим ушам — ничего не могу с собой поделать. Из нас двоих ты всегда была гораздо более творчески мыслящей. Всегда умная. Способная. Делаю мысленную пометку, напоминающую о том, что я дам тебе больше передышки, как только уеду.                     — Или парень, — уточняешь ты, и внезапно твоя затея обретает гораздо больше смысла — я уже не совсем помню, что только что себе говорил.                     — Ну-у-у, — тяну я, давая себе время для более детальной оценки ситуации. — Полагаю, ты уже поставила галочки на большинстве пунктов. Закатываешь глаза на мои шутки, подкалываешь меня, когда я веду себя как идиот, — я бросаю на тебя взгляд, недоговаривая «и когда я не веду себя как идиот». — Знаешь мои любимые закуски и мой секретный плейлист… который, кстати, ты никому не должна показывать..                     — Твоя фаза Бритни Спирс в безопасности, — торжественно отвечаешь ты, и я смеюсь.                     — О чем я и говорю. Ты бы отлично справилась с ролью, — и можешь не торопиться. Возможно, я уже уговорил себя пройти через несколько бессмысленных спиралей-мыслей — оправданий тому, что забегать вперед — значит просто убедиться, что путь свободен.                     Что-то в моем взгляде, должно быть, выдало меня, потому что твоя улыбка слегка дрогнула, глаза опустились, а затем снова поднялись, словно ты пыталась прочесть турбулентность на моем лице. Ты ответила:       — Твоя мысль о фейковой девушке просто похожа на то, как я обычно к тебе отношусь.                     Я отворачиваю голову, будто эта мысль мне в новинку.                     — Не-а, я просто облегчаю тебе задачу притворяться, — в ответ я получаю хмурый взгляд, и улыбаюсь еще шире. — В любом случае, ты слишком юна, чтобы знать, как флиртовать.                     — Я не идиотка, в отличие от тебя, Калеб… — вот оно.                     Я смеюсь — резко и непроизвольно.                     — Хорошо, коротышка. Давай послушаем, как ты флиртуешь.                     Твои глаза расширяются от удивления, немного робкие — будто была реальность, в которой я бы не разоблачил твой блеф.                     — Я?                     — Нет, другая коротышка в комнате. Я слишком глуп, как еще я могу научиться?                     — Нет, — мгновенно ответила ты, привставая. — Ни за что.                     — Почему нет? — интересно, я родился с желанием действовать тебе на нервы?                     — Потому что, — это начинается как полноценное предложение, и я вижу, как твои щеки вспыхивают, и ты продолжаешь. — В отличие от некоторых, я не флиртую со своей семьей.                     Я замираю. Ты тоже.              И это поражает меня, как предупреждающий сигнал. Это то, что я делал? Я не… ты просто пытаешься задеть меня в ответ, да? Внезапная невидимая сила сжимает мою грудь, и я пытаюсь вернуть себе дар речи.                     — Но ты бы сделала исключение, — осторожно говорю я. — Для плана фальшивой пары, верно?                     Ты смотришь вниз, на наши руки, и замираешь на мгновение. Едва приметное, но я это видел. Сдвиг. Мерцание в выражении твоего лица — клянусь, у тебя перехватило дыхание.                     — Верно.                     В этот момент между нами промелькнуло что-то невысказанное — настолько слабое и мимолетное, что я почти не заметил. Но оно было, висело в наступившей тишине, словно дым, вьющийся вокруг потолочного вентилятора.                     — Ну, тогда, — я провожу рукой по волосам, отводя взгляд. — Может, нам стоит когда-нибудь это опробовать. Посмотрим, насколько хорошо у нас получится играть, — сердце екнуло. Мозг лихорадочно искал что-нибудь остроумное, что-нибудь еще, что ты могла бы парировать.                     И вот, после паузы:                     — Калеб?                     — Да?                     Твой голос звучал тише, едва различимо на фоне жужжания холодильника.                     — Ты скажешь мне, если я с кем-то ошибусь... да?       Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на тебя. На этот раз ты не смотришь мне в глаза. Ты вновь смотришь на тарелку у себя на коленях, слегка опершись руками по бокам. У меня защемило сердце.       — Я скажу тебе, — говорю я. — Даже если ты не захочешь это слышать.                     Ты медленно киваешь.                     — Хорошо.                     Проходит мгновение. Затем еще одно. Я поворачиваюсь к тебе, совсем немного.                     — Но ты бы хотела, чтобы я с ними знакомился?                     Ты слабо улыбаешься. Но вопрос все еще висит между нами, без ответа таким образом, который имеет значение. Ты снова шевелишься, плотнее кутаясь в одеяло.              — Смотря по обстоятельствам.                     — Каким?                     — Одобряешь ли ты вообще хоть кого-нибудь.       Я виновато закатываю глаза. Не потому, что не верю, что кто-то может быть достаточно хорош, а потому, что в глубине души я не хочу, чтобы кто-то был — пока нет.                     Может, никогда.                     — Я бы попробовал, — говорю я вместо этого. — Я бы постарался быть в порядке со всем этим.                     — Я бы хотела, чтоб ты был.                     — Значит, мы на одной волне.                     Ты протягиваешь руку и слегка касаешься кончиками пальцев моего плеча. Достаточно, чтобы установить контакт — чтобы заякорить меня.                     Я смотрю на твою руку. Маленькая. Теплая. Знакомая.                     Мы сидим неподвижно, глядя друг на друга. Два корабля, проплывающих мимо в ночи, воздух напряжен и гудит от всего того, чего я еще не понимал. Мне хотелось пошутить. Отвлечься. Сказать что-нибудь нелепое. Я выбрал худший вариант.                     — Ну, я… мне пора идти, — выпаливаю я, и даже я слышу трещину в моем голосе. Такой звук проскальзывает, только когда сердце забилось быстрее, чем успевает опомниться разум.                     Я встаю слишком быстро, будто мне нужна высота. Словно, двигаясь достаточно быстро, я смогу преодолеть давление, нарастающее в моей груди.       Ты моргаешь, глядя на меня, и на твоем лице отражается тонкая смесь удивления и растерянности. А за этим — что-то еще. Что-то более мелкое. Может, боль от того, что твой брат больше не знает, как помочь.                     — Д-да, — отвечаешь ты слишком спешно. — Мне правда нужно дочитать эту книгу.                     Я останавливаюсь, перекинув куртку через руку, и бросаю на тебя взгляд. Книга? Ты даже не держала ее в руках. Она лежала рядом с тобой, полузабытая, ее страницы слегка трепетали на ветру от радиатора.                     — Да, — бормочу я. — Книги… важны. Гм… Счастливого дня весенней свежести, кстати.                     Твои щеки порозовели, глаза стали немного шире, губы приоткрыты так мягко и неуверенно, что раньше означало, что ты собираешься спросить меня о чем-то важном, но сегодня это просто значило, что ты не знаешь, что сказать. И я ненавидел, что пытался скрыть это чувство между нами неуклюжими оправданиями.                     — Да, с Днем Весенней Свежести, Калеб.                     Не «Капитан Калеб», не «Болван», не «Идиот» — просто «Калеб».                     Я стою там на секунду дольше, чем нужно, с курткой в одной руке, стараясь не пялиться. Стараясь не запоминать, как ты выглядела в тот момент — закутанная в одеяло. Думаю, именно тогда я впервые понял, как это назвать.                     Я хотел сказать что-то другое. Что-то настоящее. Я хотел сказать тебе, что сегодняшний вечер изменил то, что я не был готов признать, что уже и так начало меняться в одностороннем порядке. Но вместо этого я одарил тебя слабой улыбкой. А потом ушел.                     Дверь захлопнулась за мной со звуком, слишком окончательным относительно того, чего я хотел. Свет в коридоре казался стерильным после мягкости гостиной, и я постоял там секунду, куртка безвольно висела в моих руках, словно от удара выбили весь воздух.                     Впервые я позволил себе смириться с мыслью о желании тебя. Я мог себе это представить. Что, если ты ждала, когда я наконец-то почувствую то, что уже чувствовал? Когда, наконец, признаюсь, что каждый раз, когда я касался твоей руки, я молча просил разрешения. Что каждое прикосновение твоего колена к моему, каждый взгляд, задержавшийся слишком надолго, был тихим сигналом бедствия в надежде, что ты меня слышишь.                     Стоя в коридоре, я закрыл глаза.       Но у тебя не было ни малейшего представления о том, что ты не исключение из какого-то правила — у меня и правил-то никогда не было. Ты была траекторией полета, пунктом назначения, тем мягким маяком вдали, который я продолжал ошибочно принимать за безопасность, пока не понял, что это она и есть.                     Ты была единственным местом, от которого я никогда не хотел отдаляться.                     К тому времени, как я вышел на ночной воздух, снова шел снег. Легкие, медленные хлопья плыли, как конфетти, невесомые, бесполезные и прекрасные. Такой снег едва заметен на земле, но застревает у тебя в волосах и остается там. Тот, по которому не любишь ходить, но тебе приятно наблюдать за ним из окна. Я представлял, как ты делаешь это сейчас — стоишь за занавесками, выглядываешь наружу.                     Интересно, оглянусь ли я.                     Я бы сказал тебе, что не стану.                     Но это было бы неправдой.