I'd Do Anything

Понедельник, 14 марта 2044 г.

_________________________

             Мы в моем старом грузовичке, том самом небесно-голубом, с полусорванным бампером. В том самом, на котором я позволял тебе кататься, когда меня не было дома, когда ты увешивала его своими милыми безделушками и маленькими плюшевыми игрушками на приборной панели. Я тебе никогда не говорил, но когда я возвращался, иногда просто садился на водительское сиденье, только чтобы почувствовать призрак твоего присутствия, как будто какая-то часть твоей гравитационной силы осталась здесь. Мы припарковались на верхнем уровне парковки — дальше от магазина бабл-ти, чем нужно; и я вижу, ты уже понимаешь, почему. Двигатель издает последний механический вздох, и в наступившей тишине раздается тихое тиканье металла.                     Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на тебя — ты молчала всю дорогу, мне пришлось уговаривать выйти из дома со мной, в надежде рассеять тучи в твоей голове. Ты не двигаешься, свернувшись калачиком, губы поджаты в линию. Брови нахмурены, взгляд устремлен куда-то далеко — следя за каким-то невидимым горизонтом далеко за пределами салона автомобиля.              Солнечный свет, падающий на лобовое стекло, ловит пылинки, плавающие между нами — сигнал течения времени, пока ты остаешься неподвижной.                     Тыльная сторона моей ладони касается твоей руки — легкое и невинное прикосновение, словно ищущее подтверждения: ты все еще здесь, верно?                     — Земля вызывает кроху, — говорю я, в голосе звучит натянутая игривость. — Бабл-ти ждет.                     Ты моргаешь, запоздалый затвор твоих мыслей захлопывается. Твой взгляд опускается туда, где задержалась моя рука, затем снова поднимается к моему лицу.                     — Д-да. Прости, — ты прочищаешь горло и толкаешь дверь.                     Прохладный весенний воздух врывается внутрь, сухой ветерок слегка покалывает. Ты выходишь, оглядываясь вокруг. Выглядишь как настоящий Охотник на тренировке, каким ты скоро станешь — ты ждала личной встречи, чтобы рассказать, что тебя приняли.                     — Погоди… Ты серьезно припарковался так далеко только для того, чтобы мы прошли мимо магазина моделей? — твои глаза сразу же сужаются, острые и подозрительные.                     Я делаю самое невинное лицо, преувеличенное для пущего эффекта.                     — Кто, я? — я пожимаю плечами, обходя грузовик спереди. — Может быть, нам не пришлось бы парковаться так далеко, если бы кто-нибудь помог мне найти место.                     — Угу, — ты не удосуживаешься скрыть сарказм — колючий признак того, что твое настроение улучшается.       Мы идем вместе, не задумываясь, попадая в ритм — наши шаги синхронизируются, словно подчиняясь одним и тем же невидимым законам. Я пытаюсь завести разговор в своей обычной манере, думая, что если я свяжу правильную последовательность слов, смогу исправить все, что тебя беспокоит.                     К тому времени, как мы выходим на тротуар, ты уже смеешься — и каждый раз, когда я слышу этот смех, заново для себя открываю, почему это мой самый любимый звук в мире.                     Вскоре мы приближаемся к витрине магазина — заляпанной отпечатками пальцев, картонные коробки сложены высокой стопкой за пыльным стеклом, этикетки выцвели от яркого солнечного света. Я останавливаюсь, как бы случайно, и наклоняюсь, проявляя внезапный интерес к своим уже завязанным шнуркам.                     Моя голова опущена, я смотрю на бетон, перевязывая и затягивая шнурки. Ты поворачиваешься и делаешь шаг, твои туфли теперь направлены в сторону моих. Я слышу стон — драматичный — и твои руки взъерошивают мои волосы. Я застигнут врасплох этой нежностью, и думаю, что ты, должно быть, тихо благодаришь меня за то, что я вытащил тебя из дома, раз меня не ругают.                     — Ладно, — бормочешь ты, и поворачиваешься к магазину, открывая дверь, не дожидаясь, пока я догоню тебя.                     Колокольчик над головой звякает фальшиво — я задерживаю закрывающуюся дверь ногой, протискиваясь внутрь. Знакомый коктейль запахов накрывает нас сразу же — пластик, старый картон, лак, клей — запечатанная капсула времени. Запах сотен часов, проведенных в благоговейной тишине, мои пальцы, испачканные грунтовкой и размазанными декалями, твой голос, читающий инструкции вслух, всегда слегка раздраженный.       — Калеб! — владелец магазина был там, за прилавком, на том же табурете, всегда немного высоковатом для удобства. Он поседел немного больше, чем я помнил, но все еще такой же теплый и светлый, какими бывают люди, когда окружены тем, что любят.              Он выходит из-за кассы, вытирая руки об испачканную краской тряпку.                     — Давно не виделись, приятель. Получил партию новых наборов — прямо с колес.              — Серьезно? Дайте-ка взглянуть, — и я не могу сдержать подъема в груди, какая-то часть меня, так и не переросшая подростковый возраст, вырывается на передний план. Я уже сканирую полки в поисках коробок с определенными размерами новой модели, которую присмотрел — полки теперь кажутся короче, менее переполненными. Ты смеешься над моим энтузиазмом — я более чем счастлив разделить его с тобой.                     Владелец магазина вытягивает шею, глядя на тебя — ты еще не встречалась с ним, но он уже знает, кто ты такая.       — А, вижу, ты привел свою помощницу.                     Я поворачиваюсь к тебе, и вспоминаю, насколько легче все кажется, когда ты рядом. Ты поднимаешь бровь, притворяясь невинной.                     — Я?              — Ну, знаешь, — говорит владелец магазина с подмигиванием, — та, у которой твердые руки и нулевое терпение — держу пари, он скучает по тебе теперь, когда в Скайхэвене, а?                     — О? Не знаю, это на меня не похоже, — на твоем лице легкая, довольная улыбка, уголки губ приподняты вверх, как будто ты не проводила целые выходные, споря о том, какой пинцет лучше всего подходит для декалей. Лгунья.                     Я со стоном хватаюсь за ближайшую коробку, чтобы отвлечься.                     — Отлично. Теперь мне будут припоминать это вечно, — бормочу я, все еще перебирая наборы. F-22 Raptor, JF-17 Thunder, Bell V-280 Valor. В основном старые модели из-за рубежа.                     Ты подходишь, чтобы встать рядом со мной, твой свитер задевает пряжку моего пальто. Ты наклоняешь голову в сторону набора в моей руке.                     — Этот новый.              Владелец наклоняется вперед, кивая.                     — Отличный выбор. Много деталей, но не перегружен. Вы, вероятно, сможете собрать его за выходные, особенно если…                     Я снова бросаю взгляд на тебя, ловя полуулыбку.                     — …будет кто-то с ловкими пальцами, чтобы справиться с крошечными деталями.              — Да, да, но это не то, — отвечаю я, обращаясь скорее к тебе, но хозяин постукивает пальцами перед собой, улыбка поднимает изгиб его усов. Он достает что-то из-под прилавка и скромно ставит это на стол.                     Я все еще читаю описание на обратной стороне коробки, когда твоя рука тянется мимо меня, намеренно и целенаправленно.       — Калеб, вот.                     У меня перехватывает дыхание.                     Упакован в нетронутую пластиковую коробку, всего 7451 деталь. Тот самый набор. Набор, который я искал — месяцы просмотра пополнений магазинов, прокрутки форумов, отслеживания транспортных накладных, как у конспиролога. Он здесь, в коробке и в идеальном состоянии, уголки не поцарапаны, изображение практически светится в отфильтрованном свете.              — Ты шутишь, — выдыхаю я, приближаясь. — Это он.                     Ты не шевелишься, просто складываешь руки на груди с отработанной невозмутимостью.                     — А это значит, что мне придется сортировать еще больше деталей.       Владелец магазина уже тянется к нему, задумчиво кивая.                     — Да, у меня было такое предчувствие, что ты сегодня зайдешь. Назовем это интуицией.                     Я вижу, как что-то промелькивает между твоим и выражением лица владельца магазина.                     Я резко вдыхаю, и когда наши глаза встречаются, я ощущаю это как изменение давления в кабине — едва уловимое, неоспоримое, медленно крадущее мое дыхание. Твой взгляд лишен всякого притворства, как будто ты случайно открыла аварийный люк всего, что скрывала. А твои следующие слова? Они не прозвучали как слова. Они ударили, как перегрузка. Внезапно. Резко. К этому невозможно подготовиться.                     — Прости, что обманула тебя, Калеб, — гордость волнами накатывает на тебя: ты позволила мне думать, что это я привел тебя сюда, а все это часть маленького плана, который был в твоей блестящей голове.                     Ты знала.       Я смотрю, как твои пальцы очерчивают край упаковки, нежно и осторожно. Я помню, как ты делала то же самое со старыми блокнотами, с фотографиями, которые не хотела убирать, с тыльной стороной моей руки однажды — едва ощутимое прикосновение, но я все еще помню его, как вспышку молнии.                     — Я пытался найти его годами, — бормочу я, эмоции переполняют меня так, что я скоро могу начать рыдать между рядами. — Везде было распродано.              Ты смотришь на меня снизу вверх, выражение лица нечитаемое, но твои глаза — твои глаза говорят все. Я помню.                     Я с трудом сглатываю:                     — Может, этот будет получше. Мы можем построить его вместе?       Ты ничего не говоришь, но легкая улыбка тронула уголки губ. Ты повернулась к кассе, не сказав больше ни слова, и только звук твоих шагов и звон колокольчика за прилавком нарушают этот момент.       Я стою рядом с тобой, ошеломленный. Ты платишь без колебаний, как фокусник, показывающий свой последний трюк, и я не могу достаточно быстро вернуть свой разум в нужное русло, чтобы возразить.       — Ты серьезно? Я имею в виду, я в восторге, но это будет жестоко. Часы сортировки, сотни страниц инструкций…                     — Ладно. Тогда, может быть, ты будешь чаще приезжать домой.              Ты говоришь это так просто, но слова кажутся падением — отвесной пропастью, чистой безудержной радостью от того, что ты здесь, со мной, лишающей дыхания. Я замер рядом с тобой секунду дольше, и узел разрастается под моими ребрами, теплый, тугой и окутывающий все, что я никогда не произносил вслух.                     Коробка уже была зажата у тебя под мышкой, как будто ей там всегда было место, а я... ну, я все еще переваривал произошедшее. Тяжесть, стоящая за твоими действиями, то, как они осели где-то глубоко в моей груди, словно звезда, коллапсирующая внутрь под собственным весом.                     Это всегда было твоим языком — гравитация, а не шум. Тихие привязи вместо заявлений. Ты никогда не говорила «держись за меня», ты просто не давала возможности этого не делать. Ты всегда была той, кто привязывал с помощью бесконтактных шнуров.                     В мой первый год в колледже, когда ты заканчивала среднюю школу — наши расписания редко совпадали — пропущенные звонки и смс-ки заставляли нас тянуться друг к другу через сети данных. Целые разговоры, разбросанные, как звездные карты, по часовым поясам.                     Порой, лежа в тишине своей комнаты в общежитии, я не сплю и думаю: что нужно сделать, чтобы удержать тебя в моем мире? Какая сила должна быть, чтобы тебя удержать?                     Снаружи свет стал золотистым. Лучи послеполуденного солнца мягко скользили по тротуару, длинные тени тянулись за нами, словно запоздалые мысли. Я поправляю сумку на плече, теперь бережно держа набор, словно он разобьется от неверного шага, — и тут я понял. Дело было не в коробке. Дело было в воспоминании, которое мы еще не создали, которое мы создадим из клея, смеха и тихих споров.              Мы некоторое время молчали. Ты шла чуть впереди меня, волосы ловили солнечный свет, превращая каждую прядь в нить огня. Я позволил себе отстать, на один удар сердца позади тебя. Это было не нарочно, просто инстинкт — как планета, движущаяся за своим солнцем, всегда достаточно близко, чтобы гореть. Жар в моей груди не утих. Не тот, что вспыхивает и гаснет, а нечто более постоянное, более древнее, запечатленное во мне в тот момент, когда мы впервые встретились в той лаборатории.                     У грузовика, когда у нас в руках оказывается бабл-ти, я собираюсь открыть пассажирскую дверь, но ты опережаешь меня, распахивая ее, одной ногой стоя на земле. Ты тянешься и обхватываешь мои пальцы своими, хватаешься за пластиковый пакет, выдергивая его из моей хватки.                     — Только не думай собирать это без меня, — твоя челюсть напряжена, подбородок слегка выдвинут вперед. Клянусь, какой бы клятве я ни поклялся, — я мог бы пообещать тебе всю вселенную. Или сжечь ее дотла, если бы тебе это было нужно.                     Никогда не будет никого, кроме тебя.              Твой силуэт мерцает передо мной, золотой и совершенный в лучах солнца. Я усиленно моргаю, слезы собираются на нижнем веке. Мои руки слегка дрожат, когда я снова тянусь, но не к сумке — к тебе.                     Ты отстраняешься, слегка дергаешься — словно я собирался подразнить тебя, поднять коробку над головой, как делал в детстве, всегда жаждущий твоего внимания — просто чтобы ты посмотрела на меня. Но это было не то. Уже нет.              Твой облик меняется, поблескивая, и я думаю, что ты, должно быть, закатила глаза. Я чувствую, как подушечка твоего пальца касается моей щеки, заставляя слезу скатиться. Ты ворчишь.                     — Прекрати плакать на людях, это меня смущает.                     Это заставило меня рассмеяться — звук получился влажным и надтреснутым, но это было как солнце сквозь бурю. Я знал, что скрывается за твоими словами: привязанность, замаскированная под раздражение, забота, притворяющаяся сарказмом.       Все кажется таким ярким, невесомым, что это трудно запомнить. Позже, гораздо позже, этот момент будет якорем, утешит меня, когда системы дадут сбой, когда я буду дрейфовать между вдохами, а аварийные огни будут тускнеть вокруг меня, кислорода будет становится все меньше, — я буду думать об этом моменте. О солнечном свете. О твоем голосе. О твоем пальце, стирающем слезу, как будто ее и не было.                     И по нему я найду дорогу назад.                     Теперь я вытираю глаза тыльной стороной рукава. Я придвигаюсь, заключая тебя в объятия, пока ты сидишь на сиденье нашего общего грузовика. Я обнимаю тебя, весь этот золотой момент, и вдыхаю твой запах. Твой шампунь. Твое тепло. То, как ты прижимаешься ко мне, мягко и безмолвно. Мои губы едва касаются твоей макушки.                     — А для чего еще нужны братья, а? — бормочу я, и слова застревают в горле, когда я их произношу, не потому, что они лживы, — а потому, что этого недостаточно.                     Слов никогда не бывает достаточно.