В том самом месте

Когда Китнисс усеивает мертвое тело Руты цветами, Эффи лишь сдавленно выдыхает, до боли закусывая щеку. Уходит к себе, оставляя Хеймитча одного в гостиной, сидящего, спрятав лицо в ладонях. Рядом с ним ей становилось трудно дышать временами.  Особенно остро с того дня, как Хеймитч видел ее в ванной. Когда был таким нежным и теплым. Когда лежал рядом, позволяя ей выворачивать душу наизнанку.  В Эффи к Хеймитчу было так много стыда, благодарности и непонятной ей пока неуловимо-эфемерной субстанции, что места для кислорода не оставалось. И она просто оставляла его одного, чтобы дать себе возможность дышать. Эффи успевает снять парик, макияж и принять душ к моменту, когда в ее спальню как и всегда без стука заходит Хеймитч, занося следом за собой едва уловимое алкогольное облако. Но пьяным не выглядит.  - Хоронить одних детей для спасения других, - говорит он мрачно в дверях. - Какой же адовый пиздец! И садится рядом с Эффи на кровать. Она ничего не отвечает, лишь старается ровно и размеренно дышать, а Хеймитч молча смотрит на то, как Тринкет мажет ладони и локти жирным кремом. С запахом пачули, кедра и жасмина.  А затем вдруг нагло прижимает ее к себе, собственнически целуя.  Эффи снова не может дышать, пытается носом ловить воздух. Не получается. - Хеймитч, прекрати сейчас же! - отстраняется от него резко, смотрит в ошалевшие серые глаза. - Что ты…? Он не слушает, его руки раздвигают полы халата, оставляя горячие отпечатки на животе и груди. Эффи возмущенно пытается хватать лёгкими кислород, когда сухие потрескавшиеся губы целуют ее шею в том самом месте.  - Мне так нужно это сейчас, Эфф, - шепчет он ей в ухо, наваливается сверху, а она… больше не сопротивляется, поддаваясь.  Ему нужно. Ему просто нужно сейчас. Это же так понятно и просто. И Эффи позволяет ему всё, заглушая мысли о том, как нужно (и нужно ли) это ей самой. Хеймитч похож сейчас на голодного зверя, учуявшего запах крови. Грубый, нетерпеливый и нежный одновременно, он, почти не раздевшись, лишь едва спустив брюки, вбивает в ее тело свое резкими толчками, и мягко-мягко целует скулы, веки, губы. Эффи рвано глотает воздух, носом и ртом будто в приступе судорог, и где-то на периферии думает о том, что хочет чувствовать больше его обнаженного тела. Стягивает с Хеймитча свитер и прижимается к его груди своей. Чувствует как оглушительно стучит его сердце. Битое-перебитое, но самое живое на свете.  Хеймитч больше ничего не говорит ей, лишь сдавленно стонет в конце, глядя на нее пристально глазами цвета дыма над выжженными лесами. В них - столько эмоций, что не разберешь ни одной.  Затем в его лице что-то неуловимо меняется, Хеймитч отстраняется, ложится на бок спиной к Эфф и засыпает.  А она еще долго смотрит на спину, испещренную мелкими шрамами, обводит каждый указательным, целует между лопаток.  И думает почему-то о Ленор, с которой Хеймитч наверняка говорил бы до рассвета.  *** Хеймитч Эбернети не воспринимает ничего всерьез с Пятидесятых Игр.  Он думает об этом, когда просыпается рядом с Эффи в ее купе в поезде трибутов, везущем победителей домой - в двенадцатый дистрикт.  Ее лицо, обрамленное прядями русых волос, расслаблено и спокойно. Хеймитч любуется ей неосознанно, думая о своем.  Плутарх Хэвенсби говорил с ним вчера о планируемом не первый год восстании, приглашая в свои ряды. И Хеймитч не понимает природу сомнений, поселившихся в его голове.  Ты же хотел этого всю жизнь, мужик. Хотел отомстить им. Хотел вздернуть на пике голову Сноу и разрушить Капитолий до основания. Так какого хера происходит?  Эффи вертится во сне, утыкаясь носом ему в кадык. Носом, да? Не в этом ли дело?  Кататься по дистриктам в роскошных вагонах, трахая девчонку из Капитолия, куда приятнее, чем сидеть в окопах революции, верно?  Хеймитч резко поднимается, влезает в брюки. За окном проносятся очертания шестого дистрикта, а мыслей в голове становится непозволительно много.  Выходя из вагона, Хеймитч сталкивается с Питтом, который понимающе ухмыляется. Ой, а не пошел бы ты нахрен?  Стоя под холодными струями воды в душе своего купе, Эбернети впервые всерьез думает о них с Эффи.  Хеймитч не мог оторваться от нее с той самой ночи. Когда Эфф впервые позволила ему выпустить наружу демонов всех размеров и мастей. Черт, с тех пор он хотел ее так сильно, что сводило зубы. Но дело было не только в этом.  В их первую ночь Эффи гладила его по спине и плечам. Холодными тонкими пальцами. Обводя один за одним шрамы, так часто ноющие к дождю.  Он находил в ней исцеление. В голосе, руках, глазах. Хеймитч будто ухватился за тонкую нить посреди бездны длиной в двадцать лет. И где-то на поверхности, у самого выхода к свету, эту нить держала Эффи Тринкет.  Присоединиться к движению Плутарха - означало эту нить отпустить. Но как иначе?  *** Вернувшись в Капитолий, Эффи нагружает себя работой до такой степени, что сил к вечеру остается лишь на то, чтобы рухнуть ничком в кровать и провалиться в сон. Но дни до начала тура трибутов тянутся еле-еле.  Хеймитч не звонит и не шлёт писем. С сухого прощания с ней в двенадцатом дистрикте.  Впрочем, чего еще можно было ожидать? - Ему просто нужен был кто-то. Повторяет Эффи вслух в абсолютно рандомные моменты времени, слова эхом разлетаются по огромной пустой квартире в престижном районе Капитолия.  Кто-то, а не конкретно ты.  За все ваши ночи он ни разу не заговорил с тобой голосом, хотя бы отдаленно напоминающим тот хриплый шепот, обращенный к Ленор, все еще живущей в его голове.  Прими это и успокойся уже, ну.  Просто интрижка на адреналине от Игр. И всё. Всё. Эффи заводит новые знакомства, глушит тоску в барах и зачеркивает дни в электронном календаре над кроватью.  Не спит ночь накануне прибытия в Шлак и красится дольше положенного прежде, чем выйти к победителям дистрикта.  Хеймитч обыденно пьян, смотрит на нее всего пару мгновений спокойно и равнодушно.  - Ты уверена, что тебе идет этот цвет? - холодно роняет сквозь зубы вместо приветствия. Эфф замирает как от пощечины, но собирается мгновенно и мурлыкает Китнисс поправить прическу.  А дальше они с Хеймитчем демонстративно игнорируют друг друга.  Вот только сердце замирает всякий раз, стоит серым глазам задержаться на ней дольше полусекунды.  Эффи закусывает щеки, губы, вонзает в тонкую кожу рук длинные коготки. К концу тура все ее ладони испещрены мелкими ноющими ссадинами, а губы кровят, стоит чуть сжать их. Тур победителей заканчивается, ее силы - тоже.  - Ему просто нужен был кто-то. Повторяет она вновь и вновь, оставаясь в тишине своей квартиры.  А потом Капитолий анонсирует Игры среди победителей, и эти глупости теряют всякий смысл. Накануне Жатвы идет дождь, и Эффи выстукивает шпильками бессвязный мотив, когда подходит к дому Хеймитча. На вечернем небе нет звёзд, а ее сердце стучит в ушах набатом.  Эффи закрывает зонт, не доходя до дверей добрые пять метров, и на нее падает так много воды, что одежда становится мокрой насквозь.  - Какого черта тебя принесло? - ворчит Хеймитч, глядя на нее из дальнего кресла своей гостиной. Душно и пахнет алкоголем. Эффи открывает окно.  Эбернети злится, подходит к ней. Походка ровная, руки сложены на груди.  - Закрой нахрен окно и убирайся, - говорит он ей, глядя куда-то сквозь. Эффи смотрит на него внимательно и понимает, что Эбернети дрожит.  - Хеймитч, посмотри на меня, - просит мягко, почти умоляет.  Он будто не слышит, захлопывает деревянные створки. Молчат. - Какого черта ты вся сырая? Разучилась пользоваться зонтом? - спрашивает он вдруг, и Эффи слышит в его нарочито холодном голосе, тщательно запрятанную и едва различимую, но все же… нежность?   Или просто хочет слышать, м?  В другой день, заговори Хеймитч с ней так, Эффи бы ушла мгновенно.  В другой день она бы в принципе сюда не пришла. Но завтра Жатва, на которой с шансом один к одному выберут Хеймитча.  И плевать ей на манеры. Эффи проходит вглубь гостиной, раздевается на ходу, оставляя на себе лишь кружевное белье и шпильки.  - Что. Ты. Творишь? - шипит Хеймитч из противоположного угла комнаты. В полумраке не видно его лица, но костяшки пальцев хрустят, когда он впивается ими в подоконник позади.  - Как-то на Играх, - говорит Эффи, стараясь не задохнуться, - ты просил меня об услуге. Теперь это нужно мне.  С Хеймитчем происходит что-то странное: он резко направляется к ней, но в полушаге замирает, будто кто-то бьет его под дых, а челюсти сжимаются так сильно, что на скулах ходят желваки.  - Убирайся вон, Эфф, - говорит он, вперившись в пол под ее ногами. - Я просто хочу напиться, мне не до тебя. А она не верит. Поддевает опущенный подбородок, тянет наверх указательным и тонет наконец в глазах цвета грозы.  - Видит Бог, я пытался, Тринкет, - выдыхает ей в рот и тут же целует. С отчаянием человека, падающего в бездну.  Он берет ее тут же, прямо на старом диване гостиной, насквозь пропахшем спиртом.  Эффи хочет запомнить каждое касание шершавой кожи пальцев на ее теле.  Спустя полчаса Хеймитч засыпает на этом же диване, уткнувшись ей в колени, а Эффи гладит его по голове и плачет.  Странный, грубый и уставший, он кажется ей сейчас самым близким человеком во всём Панеме.  - Я люблю тебя, Хеймитч, - едва слышно шепчет Эфф уже на рассвете и понимает сама, что это правда. *** - Ты же понимаешь, что нам придётся оставить Эффи Тринкет в Капитолии? - говорит ему Плутарх, когда Игры победителей идут по составленному ими плану. Хеймитчу кажется, что куда-то в область сердца ему вбивают деревянный кол с шипами и проворачивают.  Он не хотел, чтобы было так.  В глубине души он знал, что будет именно так.  Что кто-то из них с Эффи окажется разменной монетой в этой игре. Поэтому бежал от нее так стремительно.  Поэтому год алкоголем глушил воспоминания близости, избегал даже коротких пересечений взглядов в туре, огрызался и хамил ей - лишь бы Эфф держалась подальше. Потому что знал: ему хватит легкого касания ее запястья, чтобы сорваться.  Создатель - свидетель, он чуть не сдох от тоски по ней.  А потом она сама пришла к нему. Такая грустная и красивая. Сырая насквозь.  И всё.  Он снова был до исступления, до беспамятства в нее. Такой уязвимый от их недавней близости.  А на него тем временем внимательно смотрел Плутарх, выискивая в серых глазах любые намёки на проявления слабости. И Хеймитч знает - найди он их, будет использовать Эфф для безусловного на него, Эбернети, влияния. А то и вовсе уберет ее с пути как ненужный риск-фактор. - С этим не будет проблем, Хеймитч? - с легкой усмешкой спрашивает Плутарх, всем своим видом давая понять, что в курсе природы вещей. И это было неудивительно. Они с Эфф спали вместе со дня приезда сюда.  - Мы с ней просто трахаемся, - отвечает Хеймитч спокойно и ровно. - Делай то, что нужно.  И говоря это знает, что отдает Плутарху не только Эффи, но и остатки своего сердца.  Не знает Хеймитч лишь о том, кто в этот момент стоит за дверью. Что в этот самый момент о мраморный пол бьется еще одно сердце.  Этой ночью Эффи не приходит ни к нему, ни в свою собственную спальню.  А утром начинается война.