Желанная Львица

— Запомни, то, что произошло там, — не было реальностью. Это была иллюзия. Красивый, опасный мираж. Ты не заберёшь её отсюда. Никто не сможет забрать её от него, пока он жив. Твои обещания — это детские сказки, которые только усугубляют её боль. Майкл попытался что-то возразить, но Снейп не дал ему и рта открыть. — Молчи! Ты видел её? Видел, что с ней сделали? Она держится на зельях, на силе воли и теперь — на этой... призрачной надежде, которую ты ей дал. И когда эта надежда разобьётся о реальность, она сломается окончательно. И это будет на твоей совести. Он шагнул вперёд: — Твоя роль — быть тенью. Ты дал ей пять минут жизни. И это всё. Больше не будет. Ни встреч, ни объятий, ни планов о будущем. Если ты снова осмелишься даже подумать о чём-то подобном, я сам сдам тебя Пожирателям. Понял? Майкл стоял, подавленный этим ледяным потоком правды. — Теперь иди, — Снейп отступил, жестом указывая на дверь лаборатории. — И займись тем драконьим яйцом. Оно, в отличие от твоих фантазий, имеет реальный шанс выжить. Это единственная вещь в этом проклятом месте, за которую ты можешь нести ответственность, не рискуя жизнями других людей. Майкл не отступил на этот раз. Адреналин от встречи, от прикосновений Минервы и горькая правда, прозвучавшая в словах Снейпа, смешались в нём, рождая дерзость, граничащую с отчаянием. — Иллюзия? Да, это был мираж. Единственный глоток света в этой кромешной тьме! И ты дал нам его! Не потому, что это была «необходимая процедура»… Снейп молчал, но его молчание было напряжённым, готовым взорваться. — Ты говоришь о реальности? — продолжал Майкл, шагнув вперёд. — Реальность — это каменные стены, Пожиратели за каждой дверью и её слёзы от потери, которую она даже не может до конца понять! И ты хочешь, чтобы я смирился с этой реальностью? Чтобы я стал тенью и забыл? — Я хочу, чтобы ты не погубил её своими глупыми фантазиями! — рявкнул Снейп. — Мои фантазии дали ей силу дышать сегодня! — парировал Майкл. — А что даёшь ей ты, Северус? Свои зелья? Своё молчаливое присутствие в углу? Свою... ревность? Снейп замер. — Что? — Ты слышал меня, — Майкл не отводил взгляда. — Это не из-за Лорда ты так дрожишь от ярости. Не из-за опасности, что он узнает. Он всё равно узнает, если захочет. Ты боишься чего-то другого. Ты не можешь вынести, что в той комнате она обнимала не тебя. Что её слёзы на моём плече. Что она зовёт мое имя. Ты любишь её. И ненавидишь меня за то, что она любит меня. Снейп закрыл расстояние между ними за долю секунды. Его рука впилась в воротник рубашки Майкла, прижимая его к холодной стене флигеля. — Ты... ничтожный... мальчишка, — прошипел он. — Ты ничего не знаешь о любви. Ты знаешь только щенячий восторг. Ты играешь в чувства, не понимая, какая цена за них платится! Твоя «любовь» приведёт её прямиком в могилу! А моя... — голос его сорвался, он сделал паузу, чтобы взять себя в руки. — ...моя любовь заключается в том, чтобы она жила. Даже если это означает видеть её с тобой. Даже если это означает сгорать от этого в аду каждый день. Потому что я знаю этого человека. Я знаю, на что он способен. И твои мечты о побеге — это детский лепет, который он использует, чтобы затянуть петлю на её шее ещё туже. Он отпустил Майкла с таким отвращением, будто прикоснулся к чему-то грязному. Майкл, задыхаясь, сполз по стене. — Ты прав в одном, — сказал Снейп, отворачиваясь. — Я не хочу видеть тебя с ней. Не потому что ревную. Потому что ты — её слабость. И если тебя рядом с ней убьют, она не переживёт этого. И тогда всё — и мои зелья, и вся моя проклятая жизнь — потеряют последний смысл. Он бросил на Майкла последний взгляд, полный такой вселенской усталости и боли, что юноша наконец понял всю глубину пропасти под своими ногами. — Так что делай со своим драконьим яйцом что хочешь. Лелей свою надежду. Но к ней — не подходи. Ради неё. Если в тебе есть хоть капля настоящей любви, а не просто желания обладать — ты поймёшь и сделаешь, как я сказал.

***

Три дня. Ровно три дня Минерва медленно, по крупицам, собирала себя воедино. Сила возвращалась — сначала как слабое пламя, раздуваемое зельями Снейпа, потом как ровное, упрямое горение. Силы возвращались, но не покой. Каждую ночь ей снился ребёнок — неясный образ, смесь боли и несостоявшегося материнства, от которого она просыпалась в холодном поту, с сжатым в комок горлом. И каждое утро её ждал Северус с новым зельем и своим ледяным, неумолимым присутствием, которое, как ни странно, стало для неё единственной опорой в этом хаосе. А потом он вернулся. — Минерва, — произнёс он, и его голос звучал… почти нормально. Без шипения, без угрозы. Это было почти неприлично. Она не ответила. Она замерла, как заяц перед удавом, ожидая вспышки, вопроса, обвинения в отравлении, в чём угодно. Но вспышки не последовало. Он подошёл ближе. В руках у него не было жезла, а… поднос. На нём стоял изящный фарфоровый чайник, тонкая чашка и небольшая вазочка с засахаренными фиалками. — Я слышал, ты плохо ешь, — сказал он, ставя поднос на столик рядом с её креслом. — Это чай «Утренняя роса». Он успокаивает нервы и придаёт силы. Пей. Она смотрела на чашку, потом на него. Это был сюрреализм высшей степени. — Я не… — начала она. — Пей, — повторил он, — Я не приказываю. Я забочусь о твоём здоровье. Забочусь?! В смысле?! Он не ушёл. Он сел в противоположное кресло, наблюдая, как она дрожащей рукой поднимает чашку. Чай был идеальной температуры, с тонким ароматом. Он был восхитителен. И от этого ей стало ещё страшнее. Так началось. День первый. Он приходил утром и вечером. Приносил еду собственного приготовления (как он утверждал) — лёгкие бульоны, фруктовые муссы. Спрашивал о её сне, о самочувствии, выслушивал односложные ответы. Он говорил о книгах, которые, как он «помнил», она любила — труды по трансфигурации, истории магии. Он цитировал строки, которые она сама когда-то приводила на лекциях. — Ты всегда была невероятно точна в формулировках, — говорил он, пока она молча ковыряла ложкой в тарелке. — Твой анализ работ Эмерика Сивика был, пожалуй, единственным по-настоящему вдохновляющим моментом во всей той обязательной программе, большинство профессоров лишь пересказывали учебник. Ты же... показывала саму ткань магии. Как она работает, а не просто что нужно произнести. Он говорил «пробуждало», но в его глазах читалось нечто иное — «завораживало». Завораживало её ум, её власть над тайнами, которые он сам жаждал присвоить. И теперь, спустя десятилетия, он говорил об этом так, словно они были двумя учёными, обсуждающими общее увлечение, а не ученик и учительница, разделённые бездной морали. — Зачем ты это делаешь? — наконец сорвалось у неё, когда он принёс редкую, явно выписанную из какой-то тёмной библиотеки книгу по лечебной ботанике и положил её у неё на колени. Он наклонил голову. — Делаю? Я создаю условия, достойные твоего интеллекта, Минерва. Даже в болезни. Ты всегда ценила знания. Думаю, и сейчас они могут стать лучшим лекарством. — Ты не способен на такую заботу, — выпалила она, не в силах сдержаться. — Ты способен только на имитацию, чтобы усыпить бдительность. Он не рассердился. Уголок его тонкого рта дрогнул в подобии улыбке, лишённой тепла. — Ты была больше, чем просто учительница. Ты была для меня… Он сделал паузу, и его алые глаза застыли на её лице. — Теперь ты стала чем-то неизмеримо большим. Игра продолжается Забота приобрела характер ритуала. Каждое утро он являлся с завтраком, каждый вечер — с ужином и книгой. Он говорил, а она молчала или отвечала односложно. Её взгляд, полный неприкрытого отвращения и усталости, скользил по нему, не задерживаясь. Однажды вечером он принёс не книгу, а шахматы. Фигуры были вырезаны из чёрного обсидиана и белого мрамора. — Сыграем? — предложил он, расставляя доску на столике между их креслами. — Ты всегда была блестящим стратегом. Помнишь школьные турниры? Ты разбила в пух и прах всех соперников, включая директора Дамблдора. — Помню, как ты подглядывал за партиями, стоя в дверях, — отрезала она, не глядя на доску. — И как использовал потом похожие стратегии, чтобы манипулировать однокурсниками. Не благодари за уроки. — Напротив, благодарю, — он передвинул чёрную пешку. — Они были бесценны. Но сегодня — просто игра. Без подтекста. Она не тронула своих фигур. Сидела, уставившись в пламя камина. — Я не намерена развлекать тебя. — Это не развлечение, — его голос стал чуть тише. — Тебе сейчас важно отвлечься, моя королева. Она резко повернула голову, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Не смей! Не смей притворяться заботливым врачом. Не идет тебе , вообще! Ты — болезнь. И никакая игра в шахматы этого не изменит. Он не ответил. Просто сделал ещё один ход за неё, затем за себя. — Ты ешь так мало, почему не доела воздушный пирог? Тебе нужны силы. — Настаивал он. Она не ответила, уставившись в окно. Но через несколько минут почувствовала знакомое, противное головокружение. Сердце начало колотиться неровно, учащённо. Во рту пересохло, а слабость накатила такой волной, что её пальцы вцепились в подлокотники кресла, чтобы не соскользнуть. Её дыхание стало прерывистым, шумным. Пот выступил на лбу. Она попыталась встать, добраться до тумбочки, где в шкатулке лежали её таблетки (те немногие личные вещи, что он разрешил оставить), но ноги подкосились. Она рухнула на колени, цепляясь за край кресла. Лорд вскинул голову. Его реакция была мгновенной. Он не стал звать слуг или Снейпа. Он встал, подошёл к ней и, присев на корточки, взял её лицо в руки. — Что с тобой? — его голос был лишён театральности, в нём звучала лишь паника. — Сахар... — прошипела она, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла. — таблетки... Понимание мелькнуло в его алом взгляде. Он не спрашивал, что это такое. Казалось, его ум мгновенно обработал информацию. Он не отпустил её лицо, а другой рукой сделал резкий взмах жезлом. Из ничего в воздухе материализовался небольшой флакон с прозрачной жидкостью и шприц. — Инсулин, — коротко произнёс он, набирая жидкость в шприц с неестественной ловкостью. — Современные магические аналоги грубы. Это чистое вещество. Создано без применения магии. Будет быстрее. Он даже не попросил разрешения. Одним движением он закатал рукав её ночной рубашки, протёр кожу на её плече появившейся салфеткой со спиртом и быстро, точно ввёл иглу. Укол был почти неощутимым. Эффект наступил через несколько мучительных секунд — сердцебиение начало выравниваться, туман в голове рассеиваться. Пока лекарство работало, он не отходил. Он продолжал держать её. Он притянул её слабеющее тело к себе, одной рукой поддерживая за спину, а другой гладя её волосы, влажные от пота. Его движения были удивительно... нежными. Монотонными, успокаивающими. — Всё хорошо, — бормотал он ей в ухо, его губы почти касались её виска. — Тише. Дыши ровнее. Я здесь. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Её тело, измученное болезнью, предательски отзывалось на эту ложную безопасность, на тепло другого живого существа, даже такого. Она позволяла ему держать себя, её веки тяжелели. И когда самый острый приступ слабости прошёл, и ясность мысли вернулась, в ней закипела новая волна отвращения — уже не к болезни, а к себе самой и к нему. Она слабо попыталась оттолкнуться. — Довольно... Я в порядке. Он не спешил отпускать, ещё на мгновение прижав её к себе, его губы коснулись её шеи. — Ты никогда не говорила о диабете, — прошептал он, — Её нужно будет учитывать. Он наконец ослабил хватку и помог ей подняться, усаживая обратно в кресло. Сам же остался стоять перед ней, глядя сверху вниз. Силы вернулись к Минерве вместе с яростью. Она подняла на него взгляд, её голубые глаза, ещё влажные от перенесённой слабости, горели холодным, отточенным презрением. Всё так, как нравилось Лорду. — Учитывай, — начала она, — Записывай в свой дневничок наблюдений за любовницей. Рядом с графой «переносимость магических пыток» и «реакция на принудительное кормление». Как интересно, правда? Жаль, что не прикончило. Она видела, как его лицо на миг стало совершенно неподвижным. Он медленно выпрямился. —Я учту. Впредь сахар будет исключён. Тебе пора спать. Ты мне нужна в форме. Он вышел из комнаты. Она ранила его. Крошечно, но ранила.

***

Она не услышала бесшумного скольжения двери. Не почувствовала смещения воздуха. Он был мастером незаметности. Лорд остановился на пороге, растворившись в тени арки. Его глаза, привыкшие видеть в темноте как кошачьи, зафиксировали её фигуру, освещённую лишь отблесками угасающего огня. Она снимала свой дневной халат. Плечи, всегда такие прямые и напряжённые, даже сейчас, в уединении, были чуть согбены усталостью и остаточной болью. Ткань соскользнула на пол, и он замер. На ней было лишь короткое атласное нижнее белье телесного цвета, и оно сливалось с кожей в полумраке, создавая иллюзию наготы. Та, что она надела, была цвета тёмного, почти чёрного вина, алого, глубокого, как запёкшаяся кровь. Тонкие, как паутинка, бретельки скользнули по её бледным, изящным плечам. Шёлк, мягкий и холодный, обтянул её тело, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, которую он знал так хорошо и которыми так болезненно жаждал обладать. О, Дьявол..., пронеслось в его сознании, тихо, как чёрное пламя. Мысли текли, не сдерживаемые теперь её взглядом. Ты меня с ума сводишь. Его глаза, лишённые всякой человеческой теплоты, блуждали по её силуэту. По изгибу шеи, переходящему в хрупкую ключицу. По линии плеч, к талии, которая казалась невероятно тонкой после потери беременности, и к бёдрам, сохранившим, однако, свои женственные округлости. Шёлк пижамы завораживающе переливался в свете огня, то скрывая, то обрисовывая форму её груди. Как я хочу её, — сознался он сам себе с той же ледяной, безжалостной прямотой, с какой строил планы завоевания мира. Желание было острым, животным, почти болезненным. Но тут же, следом, пришла сдерживающая мысль: Терпение. Он наблюдал, как она поправляет бретельку, и заметил, как её лицо на мгновение исказилось лёгкой гримасой. Она неуловимо изменила позу, перенося вес. Он видел это много раз за последние дни. Она ещё не собрала сил. Физически. Ей до сих пор больно. Я вижу, как она ходит — эти мелкие, осторожные шаги. Как избегает резких движений. Как иногда, неосознанно, прижимает ладонь к низу живота, когда думает, что её не видят. Ей больно. Там, внутри. Там, где росло то, что принадлежало мне. Я не могу заставить её исполнять супружеский долг сейчас. Не могу ранить её вновь в самом акте. Она и так на грани. Тело должно восстановиться. Её пальцы уже коснулись прохладного хрусталя светильника, когда уловила почти неуловимый шорох — скользящей по каменному полу. Она замерла, не оборачиваясь. Она знала этот звук. Значит, он не в кабинете. Он здесь. Дверь бесшумно закрылась. Шаги, тихие, но твёрдые, приблизились к области комнаты, где стоял его гардероб. Он не скрывал своих действий. Послышался лёгкий щелчок застёжек, шелест снимаемой мантии, мягкий стук пояса с жезлом, положенного на столик. Он никогда не стеснялся. Никогда не прикрывался. Тело бледное, лишённое лишней плоти, отмеченное лишь тонкими шрамами древних ритуалов и неестественной гладкостью — свидетельством магических трансформаций. Он был таким, каким должен был быть: идеальным, пугающим сосудом для своей собственной тёмной души. Он раздевался медленно, методично, и его глаза не отрывались от неё. Он смотрел прямо на неё, на напряжённую линию её плеч, будто пытаясь сжечь её этим взглядом, проникнуть сквозь ткань. Когда последний предмет одежды упал на пол, он стоял полностью обнажённый, небрежный в своей демонстративной откровенности. Его взгляд был тяжёлым, требовательным. Он ждал, что она бросит взгляд, хоть краем глаза. Что содрогнётся, смутится, проявит хоть какую-то реакцию на его наготу — страх, отвращение, что угодно. Но Минерва не взглянула. Она взяла книгу, лежавшую на тумбочке — старый, потрёпанный том по теории трансфигурации, её единственное разрешённое развлечение. Она открыла его на случайной странице и уставилась в строки, не видя их. Она делала его пустым местом. Воздухом. Он стоял так несколько томительных секунд. Казалось, сама тишина густела от его нереализованной воли. Она сидела, стиснув страницы пальцами так, что костяшки побелели. Тишина звенела в ушах. И тогда она нарушила тишину. Глядя в книгу: — Что, милорд, иссякло вдохновение? Или просто осмотрелся и наконец понял, что твоя «львица» после твоих же ласк больше походит на ободранную, загнанную кошку, у которой даже на мяуканье сил не осталось? Небось, даже твоё бессмертное эго не может возбудиться от вида такого жалкого зрелища. Жаль. А ведь так старался — восемь месяцев удобрял бесплодную почву. Должно быть, горько осознавать, что даже твоё семя оказалось таким же бесплодным, как и твоя душа. Остаётся только любоваться своим отражением в зеркале. Если, конечно, оно ещё не треснуло от одного твоего вида.— Она говорила спокойно, слова стреляли его прямо в самое сердце, его одержимости наследником, его мужской гордости. Она намеренно выбирала самые грязные, унизительные сравнения, сводя всё их кошмарное сожительство к уровню жалкой, биологической неудачи. Он не шелохнулся. Повернулся. Она увидела (краем глаза, всё же брошенного в его сторону), как резко, почти судорожно, сжались мышцы его обнажённой спины. Как замерло на мгновение его дыхание. Она попала в цель. Попала так больно, что даже он, казалось, не нашёлся, что ответить. Он просто... отвел глаза, которые всё равно были закрыты от неё, и лег ещё неподвижнее, если это было возможно. Он даже не поцеловал её на ночь, как делал всегда, даже в самые чёрные дни, запечатывая этим свои права. Наступила тягостная, бесконечно долгая пауза. Минерва сидела, не в силах больше делать вид, что читает. Её собственная жестокость отдавалась в ней ледяной пустотой. Она добилась своего? Нанесла урон? Или лишь вырыла себе яму глубже? Наконец, почти против воли, она медленно повернула голову. Она смотрела на него поверх оправы своих очков, грубо, оценивающе — на его неподвижную спину, на резкую линию плеча. Во взгляде её не было страха. Было замешательство. Он лежал, притворяясь спящим, а она смотрела, не зная, что думать об этом новом, пугающем перемирии, основанном не на силе, а на взаимном, сокрушительном поражении. Она ничего не сказала. Просто погасила светильник и погрузилась в темноту, лёжа на самом краю огромной кровати, как можно дальше от его холодного тела.

***

День выдался обманчиво тёплым, словно сама природа насмехалась над февральской хмарью и мраком, царившим в Малфой-Мэноре. Минерве, после долгих уговоров (приказов) и под предлогом «пользы свежего воздуха», разрешили короткую прогулку по дальним аллеям сада. Её сопровождал безликий Пожиратель, державшийся на почтительном, но бдительном расстоянии. Воздух пах влажной землёй и гниющими листьями, но для неё, запертой в каменных стенах, он был глотком свободы, хоть и отравленным. Она шла медленно, всё ещё чувствуя слабость и глухую, ноющую боль внутри. Вдыхала холодноватую свежесть, пытаясь не думать ни о чём. Но покой был недолог. Из-за поворота кипарисовой аллеи появилась фигура в чёрном, движущаяся с хищной, развязной грацией. Увидев Минерву, её губы растянулись в широкой, нездоровой улыбке. Она изменила курс, направляясь прямиком к ней. Минерва внутренне сжалась. Она знала, что встреча с Беллой не сулит ничего хорошего. Заранее приготовилась к потоку яда. — Ах, какая неожиданная встреча! — Она остановилась, преграждая путь, её безумные глаза с наслаждением впивались в бледное, осунувшееся лицо профессора. — Как поживаете, дорогая... миссис Реддл? Ой, простите, мы же не на официальной церемонии. Как самочувствие? Миневра остановилась, выпрямив спину. — Я не миссис Реддл, Лестрейндж. И твои игривые намёки так же убоги, как и твой макияж. Беллатриса засмеялась — высокий, дребезжащий звук. — О, всё та же колючка! Как мило, что тюрьма не сломила твой дух, профессор. Хотя... тело, кажется, пострадало больше. — Её взгляд нагло скользнул по фигуре Миневры, закутанной в простой, тёплый плащ. — Всё ещё ходишь, как будто на иголках. Бедняжка. Наш Лорд, говорят, лично за тобой ухаживает. Кормит с ложечки, книжки читает... Не слишком ли много чести для... — Честь, — процедила Минерва, — понятие, недоступное для понимания того, кто добровольно стал цепным псом. Беги и лай на кого-нибудь другого, Беллатриса. Но Белла не отступала. Её улыбка стала ещё шире, ещё безумнее. — О, я не тороплюсь. Так интересно наблюдать... Ты же знаешь, наш Лорд — великий учёный. И ты — его самый... противоречивый опыт. — Она сделала шаг ближе, понизив голос до зловещего шёпота. — Он так... лояльно к тебе относится в последнее время, не правда ли? Нежничает, заботится... А может, ему тебя жаль? Минерва почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. — Заткнись, — резко сказала она. — Ой, тронула за живое? — Беллатриса сияла. — Но это же правда, дорогуша. А после того... неприятного выкидыша... Ну, ты и сама, наверное, знаешь. Хотя... — она притворно прикрыла рот рукой, — Тот лекарь... Морван, кажется? Когда он... вычищал тебя от последствий, он, видимо, был слишком усерден. Разорвал что-то там внутри. Насовсем. Так что можешь расслабиться, профессор Макгонагалл. Ты теперь бесплодна. Окончательно и бесповоротно. Никаких наследников, никаких повторных попыток. Пустая, бесполезная матка. Мир вокруг Минервы поплыл. Звуки — щебет птиц, шорох ветра — отдалились, заглушённые гулким стуком её собственного сердца. Воздух перестал поступать в лёгкие. «Бесплодна. Разорвал всё внутри. Бесплодна.» Слова кружились в голове, обжигая и калеча. Она ничего не знала. Снейп молчал. Лорд... Лорд, с его заботой, он... он знал? Поэтому он так вел себя. Она не заметила, как её рука инстинктивно впилась в ткань плаща над животом. Её лицо стало абсолютно белым, губы беззвучно зашевелились. Беллатриса с наслаждением наблюдала за этой немой агонией. — Ого-го, — протянула она с фальшивым сочувствием. — Да у тебя прямо лицо вытянулось. Неужели не знала? Бедняжка... Ну, ничего, привыкнешь. В конце концов, для той роли, которую ты сейчас исполняешь, детородные органы и не нужны, верно? — Она многозначительно подмигнула. — Ну, я пожалуй пойду. Не буду мешать твоей... прогулке. Искренне соболезную, профессор Макгонагалл. Действительно, жаль. Она развернулась на каблуках и скрылась. Минерва стояла, не двигаясь. Пожиратель, наблюдавший за сценой с каменным лицом, осторожно приблизился. — Госпожа? Сожет вам вернуться внутрь? Она не ответила. Она просто повернулась и пошла обратно к дому, её шаги были механическими, а взгляд уставленным в одну точку перед собой. Тёплый февральский ветерок теперь казался ледяным поцелуем насмешки. Прогулка была окончена. Спальня Лорда и Минервы В руках он держал не еду и не книгу. Это был маленький, но явно древний и сложный прибор из тёмного дерева и бронзы, похожий на звёздный глобус, но с подвижными, тихо жужжавшими частями внутри. Он испускал мягкое, успокаивающее сияние и тихую, почти неразличимую мелодию, подобную пению кристаллов. — Я принёс кое-что, для тебя — начал он своим теперь привычным, неестественно ровным тоном, подходя и ставя прибор на столик рядом с ней. — Артефакт эльфийских мастеров. Он гармонизирует пространство, успокаивает ум. Ты слишком много времени проводишь взаперти. Это не идёт на пользу. Тебе нужен не только воздух в саду, но и покой здесь, внутри. Он говорил, глядя на её неподвижный профиль. — Минерва, — его голос стал чуть твёрже, — ты не должна погружаться в себя. Это путь к увяданию. А я не потерплю, чтобы ты увядала. Вставай. Пройдёмся. Или хотя бы посмотри на эту штуку. Она... Он не успел договорить. Она резко встала. Её движение было настолько внезапным и полным такой сконцентрированной энергии, что он инстинктивно отступил на шаг. Она повернулась к нему, и в её глазах, наконец, появилась жизнь — но это был огонь чистейшей, неразбавленной ненависти. — ХУЖЕ?! — её крик резкий, хриплый, сорванный с самых глубин души. — КУДА УЖ ХУЖЕ, ЗМЕЯ?! В КАКУЮ ЕЩЁ ПРОПАСТЬ ТЫ МОЖЕШЬ МЕНЯ СБРОСИТЬ?! Она шагнула к нему, её палец был направлен прямо в его лицо, дрожа от неистовства. — Ты! Ты гнилая, ползучая тварь! Ты не человек, ты — ошибка природы, которая решила, что имеет право на всё! Ты отнял у меня ВСЁ! Мою свободу! Моё достоинство! Ты отнял у меня даже БУДУЩЕЕ! Саму ВОЗМОЖНОСТЬ его иметь! Слёзы, наконец, хлынули из её глаз, но они не смягчали её — они текли по искажённому гримасой ярости лицу, смешиваясь со слюной на её губах. — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! Слышишь?! Я буду молиться КАЖДОМУ богу, о котором слышала, КАЖДОЙ силе во вселенной, чтобы они покарали тебя! Чтобы они нашли для тебя самое страшное наказание! Смерть? НЕТ! Смерть для тебя — это милость, это освобождение! Пусть ты ГНИЁШЬ ЗАЖИВО! БУДЕШЬ ПРОСИТЬ о смерти, умолять её прийти, а она будет проходить мимо, смеясь над тобой! Пусть каждый твой вздох будет мукой, каждое мгновение — агонией, а надежды не будет НИКОГДА! Так же, как ты отнял её у меня! Она кричала до хрипоты, до боли в горле, её тело тряслось в конвульсиях рыданий и ярости. Весь накопленный за месяцы ужас, боль, унижение и теперь — горе от последнего, самого сокрушительного удара — вырвался наружу в этом потоке проклятий. Лорд Волдеморт стоял неподвижно. Его лицо было каменным. Но в его глазах что-то изменилось. Исчезло то расчётливое, фальшивое подобие заботы. Исчезло даже раздражение. В них осталось лишь холодное, бездонное понимание. Она знает. Она всё знает. Он не перебивал её. Не пытался остановить. Он впитывал каждое слово, каждый слог ненависти, как будто это была признание в любви. Когда её силы иссякли, и она, задыхаясь, умолкла, лишь глядя на него полными слёз глазами, в которых теперь горело только отчаяние, он медленно, очень медленно, развернулся. Он не сказал ни слова. Не попытался оправдаться, пригрозить или продолжить свою игру. Он просто вышел. И только тогда, когда его не стало, напряжение, державшее Минерву на ногах, иссякло. Она рухнула на колени, а затем на пол, и рыдания, которые вырвались из неё, были уже не криком, а тихим, надрывным воем абсолютной, безысходной потери. Эти звуки, полные такой первобытной боли, прорезали тишину коридоров Малфой-Мэнора, заставляя даже самых чёрствых Пожирателей замирать и переглядываться. Это был плач по всему, что было отнято, по будущему, которое так и не наступит, и по себе самой — той, кем она была когда-то и кем уже никогда не будет.