Желанная Львица

Полночь. Северус Снейп крепко держал Лорда Волдеморта за руку выше локтя — иначе Темный Лорд рухнул бы на каменные плиты. Лорд был пьян. Звучит интересно… Не в привычном, человеческом понимании — его метаболизм давно отверг бы обычный алкоголь. Это был особый, магический эликсир, добытый из самых тёмных глубин, смесь, способная свалить с ног даже великана и затуманить самый дисциплинированный разум. И его разум был затуманен. — …и что есть жизнь, Северус? — бормотал он. Голова его бессильно склонилась набок. — Цепь выборов… каждое звено… тяжелее предыдущего. Ты выбираешь силу, а она требует одиночества. Ты выбираешь бессмертие… а оно… оно выедает всё внутри, оставляя только холод… и голод. Снейп молчал. Он слышал от своего повелителя многое — приказы, угрозы, лекции о превосходстве, тирады о слабости. Но никогда — такие жалкие, почти человеческие сожаления. Этот Лорд был чужим. — Женщина… — продолжал бормотать Волдеморт, его нога запнулась о выступ, и Снейп с силой дернул его, чтобы удержать на ногах. — Сильнейший яд и… единственное противоядие. Но дать ей власть над тобой… позволить ей стать твоим чувством… это хуже, чем Авады в спину. Это… это медленное растворение. Ты теряешь форму… Северус… ты теряешь свою форму… Они наконец добрались до тяжёлых дубовых дверей его покоев. Снейп, всё ещё держа его, потянулся к ручке. В этот момент Волдеморт резко дёрнул руку, высвобождаясь из хватки. Он выпрямился, пытаясь собрать остатки достоинства, но его взгляд был мутным, а движения размашистыми. — Всё, Северус. Мы на месте. — Он отмахнулся. — Благодарю за… сопровождение. Можешь идти. Но Снейп не уходил. Он видел состояние Лорда. Видел, как тот тянется к дверной ручке и едва не промахивается. Старая, глубоко запрятанная часть его — та, что когда-то давала Непростительные Клятвы, — не позволила бы просто оставить его в таком состоянии. — Мой лорд, позвольте проводить вас до… до кровати. Чтобы вы не упали. Волдеморт обернулся. Его глаза, блестящие и не в фокусе, уставились на Снейпа. И в них вдруг вспыхнула не ярость, а что-то другое — ревнивая, почти животная одержимость. — Нет. Нет, Северус. Моя львица… она может быть… не совсем одета. — Он хитро, по-пьяному, подмигнул. — Я не потерплю… чтобы чьи-то глаза… даже твои… увидели моё сокровище в таком виде. Он привалился плечом к косяку двери. — Может быть… она в моём любимом… атласном пеньюаре. — Он выдохнул, и в выдохе смешались запах зелья и страстное томление. — Ах, она в нём беспощадна… горяча… Иди. Сейчас же. Снейп машинально кивнул, отступил на шаг. Волдеморт, с трудом сфокусировавшись, нажал на ручку и, пошатываясь, ввалился в свои покои. Дверь захлопнулась. Северус Снейп остался стоять в пустом, тёмном коридоре. Он стоял неподвижно, слушая, как в ушах звенит от услышанного. Его разум лихорадочно работал, сравнивая. Прошлый раз. Лорд, довольный, холодный, циничный. Он хвастался тогда. Предлагал ему, Северусу, а потом и Люциусу, «Хотите прикоснуться? Она сегодня особенно… податлива. Её кожа… как шёлк. Это может доставить вам… особое удовольствие. А мне — особое удовольствие наблюдать». Это было демонстрацией абсолютной власти. Унижением её и их одновременно. Она была вещью, которой он мог щедро (якобы) поделиться. А теперь… «Моё сокровище». Прячет от мужских глаз. В его голове, против его воли, родилась немыслимая мысль: «А может… он…» Он тут же отшвырнул её. Не может быть. Любовь — Это то, что он презирает, что вырезал в себе ещё мальчишкой в приюте. Это… Тем временем… В покоях Лорда Войдя в покои, Лорд Волдеморт на мгновение застыл, пытаясь заставить плывущий мир сфокусироваться. Минерва сидела возле камина. Её глаза — красные, опухшие от слёз, которые уже высохли, оставив после себя лишь болезненную припухлость век. Она смотрела в никуда. Магический хмель в его крови отступил на шаг, уступая место холодной, неприятной ясности. Он не трезвел полностью — мир всё ещё плыл по краям, — но туман в центре сознания рассеялся. Он молча, чуть пошатываясь, обошёл её, осматривая с ног до головы. — Почему не спишь? В такое время? — спрашивал он медленно подходя. Она не ответила. Словно не слышала. — Ты даже не переоделась, — его взгляд скользнул по её простому, дневному платью. — Давай. Иди ко мне. Ложись. Она подчинилась безмолвно, без тени протеста. Она бесшумно поднялась и направилась в сторону ванной комнаты, чтобы переодеться. Он, в это время, начал с трудом снимать с себя мантию и верхние одежды. Его пальцы плохо слушались, и, делая неловкий шаг, он споткнулся о ножку кресла и рухнул вперёд, едва не навалившись всем весом на неё, проходившую мимо. Он успел схватиться за косяк двери, но его лицо оказалось в сантиметрах от её щеки. Его дыхание, обдало её. Миневра не отпрянула. Она лишь медленно повернула к нему голову. Её взгляд, наконец сфокусировавшийся, был полон такого ледяного, невыразимого отвращения, что ему стало физически не по себе. — Ты пьян, — произнесла она тихо,— И от тебя воняет этим… варевом. Отойди. Он отшатнулся, как будто её слова были материальной силой. Не сказав ничего, он отпустил косяк и, пошатываясь, отступил, давая ей пройти. Она продолжила путь в ванную, закрыв за собой дверь беззвучно. Он не лёг в кровать. Остался стоять посередине комнаты, слушая тихие звуки за дверью, чувствуя жгучую стыдливость и какую-то новую, незнакомую робость. Когда она вышла, на ней была простая хлопковая ночнушка, скромная и строгая. Она одним быстрым, оценивающим взглядом скользнула по нему (он всё ещё стоял посередине комнаты в расстёгнутой рубашке и брюках), затем, не задерживаясь, прошла к кровати, забралась под одеяло и повернулась к стене. Он медленно разделась догола, оставив на себе лишь нижнее бельё, и направился в ванную. Он долго стоял под струями почти ледяной воды, пытаясь смыть с себя хмель. Он тщательно вымылся, а затем, поймав себя на движении, набрызгал на кожу дорогого, холодного, свежего одеколона с запахом хвои и мороза. Выйдя, он снова остановился, глядя на её неподвижную фигуру под одеялом. Потом подошёл и осторожно лёг рядом, сохраняя дистанцию. Она тут же отодвинулась ещё дальше, к самому краю, выставив между ними стену из спины. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как трезвость возвращается вместе со всей тяжестью реальности. Потом медленно, очень медленно, подполз ближе. Не касаясь её тела, он лишь наклонился: — А сейчас? — прошептал он ей в ухо — Сейчас я воняю? Миневра замерла. Она не ответила. Он откатился назад на свою половину кровати и перевернулся на спину. — Не бойся, — сказал он в потолок. — Я не трону тебя. Не… насильно. Он не добавил «сегодня». Он просто сказал и замолчал. И они лежали так в темноте Через час… Она стояла в знакомом, залитом солнцем классе трансфигурации в Хогвартсе. Перед ней — ряды ученических лиц, смутных, как в тумане. Она объясняла что-то про превращение совы в письменный прибор, её голос звучал ровно. Потом сцена сменилась. Она была в ночном саду Хогвартса. Воздух был тёплым и влажным. И вдруг из-за тёмных клумб выбежал Майкл. Не бледный, испуганный юноша из плена, а живой, полный сил, с сияющими от любви глазами. — Минерва! — он крикнул, и его голос был полон радости и облегчения. Они бросились друг к другу, и объятие было таким же страстным и полным, как то, украденное в её комнате. Она чувствовала его тепло, его запах — сена, древесины и молодости. Он целовал её, её губы, шею, шепча слова любви. И в этом сне не было страха, не было угрозы. Была только она и он, и всё было как должно было быть. Потом земля ушла из-под ног. Она оказалась на прохладной траве, а он — над ней. Его прикосновения, сначала нежные, стали настойчивее. Его поцелуи спустились ниже. И в этом не было насилия из сна — это было продолжение желания, того самого, что они так долго подавляли. Её тело в сне откликалось, забыв о боли, о травме, отвечая на его страсть своей собственной. Это было жарко, стремительно, полно той самой жизни, которой её лишили. Она чувствовала его внутри себя, и это было не больно, а… И в самый пик этого слияния, когда она уже почти забылась, лицо над ней изменилось. Черты Майкла поплыли, расплылись, а затем сложились в другое, знакомое, но ненавистное лицо. Гарриет Мюррей. Отец Майкла. Её бывший однокурсник. Тот, кто когда-то ухаживал за ней, чьё внимание льстило. Его лицо было искажено презрительной усмешкой. Его движения, ещё мгновение назад бывшие страстными, стали грубыми, почти болезненными. — Ну что, Минни? — его голос был полон гадливого торжества. — Дошла очередь и до моего сына? Молодец. Я всегда знал. Сначала для отца, теперь для сына. Убогая, жадная до мужского внимания… Он входил в неё с каждой фразой, и теперь это было насилием, унижением. — НЕТ! Её собственный крик вырвал её из сна. Она резко села в кровати. Лёгкие глотали воздух судорожными, свистящими глотками. Вся простыня под ней была влажной от холодного пота. Рядом с ней мгновенно вскочил Лорд. Его сон был чутким, как у зверя. — Что? Что случилось? — Он тут же повернулся к ней, его глаза в полумраке сузились, сканируя её на предмет физической угрозы. Увидев лишь панику на её лице, он осторожно прикоснулся к её лбу. Кожа была ледяной и мокрой. — Кошмар. Он не спрашивал, что ей снилось. Он потянулся к тумбочке, где стоял графин с водой, налил в стакан. — Пей. Медленно. Она, всё ещё не пришедшая в себя, машинально взяла стакан и сделала несколько глотков. Холодная вода обожгла горло, немного прояснив сознание. Пока она пила, его рука легла ей на шею, большой палец начал медленно, ритмично водить по её влажной коже чуть ниже уха. Постепенно её дыхание выровнялось. Сознание, ускользавшее от кошмара, начало цепляться за реальность. Она резко дернула головой, сбрасывая его руку. — Не трогай меня, — Она отодвинулась, легла обратно и с силой повернулась к нему спиной, натянув одеяло до подбородка, как панцирь. Он не настаивал. Не обиделся. Он просто лег обратно. Но не отвернулся. Он остался лежать на боку, его глаза в темноте были прикованы к её спине, к напряжённой линии её плеч под тонкой тканью ночнушки. Он не спал. Так они и пролежали до самого утра.

***

Утро — Тебе нужно поесть, — сказал он — Это важно. Миневра даже не повернула головы. Её взгляд в зеркале был прикован к собственному отражению. — Оставь это. Я не голодна. — Ты никогда не голодна, — возразил он, — Но есть надо. Твой диабет... Она резко обернулась: — Мой диабет? Ты теперь заботишься о моём диабете? Какое проникновение! Какая трогательная забота! Он промолчал, выдерживая её взгляд. Она отвернулась обратно к зеркалу и продолжила расчёсывать волосы, делая вид, что его не существует. Он сделал шаг ближе. Остановился прямо за её спиной. — Послушай, — начал он. — Я понимаю, ты злишься. У тебя есть на это право. Но твоё тело... оно требует пищи. Если ты не будешь есть, тебе станет хуже. Упадок сил, обмороки, приступы. Я не хочу, чтобы ты страдала физически. Это выше того, что между нами. Она слушала. Он не хочет, чтобы она не страдала физически? Это говорил тот, кто сделал её жизнь физическим адом на долгие месяцы? Она резко отложила расчёску и повернулась к нему, вскочив с пуфика так резко, что он инстинктивно отступил на полшага. — Что, Том? — её голос был полон сарказма. — Уже не тянет прикоснуться к костям своей «львицы»? Нужно плотное мясо, чтобы было за что хватать своими загребущими руками? Чтобы было что лапать по ночам? Она ткнула пальцем в поднос с завтраком. — А знаешь что? Я тебе не верю! Ты приносишь это не потому, что заботишься! Ты приносишь это, потому что хочешь, чтобы твоя игрушка была в хорошей форме для твоих игр! Так вот — я не хочу есть! Я хочу, чтобы ты убрался! Чтобы ты оставил меня в покое! Чтобы ты... Её голос сорвался, но она взяла себя в руки. — Хотя бы немного, — сказал он, указывая на поднос. — Ты должна. Диабет не прощает пропусков. Если ты упадёшь в обморок, тебе будет только хуже. И мне придётся снова приводить тебя в чувство. А я... — он запнулся на мгновение, — ...я не хочу видеть тебя такой. Беспомощной. Это... неприятно. Она рассмеялась — горько, надрывно. — Неприятно? Тебе неприятно видеть меня беспомощной? А что же тогда было все эти месяцы, Том? Что ты делал со мной, когда я была беспомощна в твоей постели? Что ты делал, когда я носила твоего ребёнка, которого ты же и заставил меня зачать? Ты думаешь, я тогда была полна сил? Ты думаешь, я была счастлива и здорова? Она шагнула к нему. — Нет ничего хуже, чем то, что я уже пережила здесь! Ни один диабет, ни один обморок, ни одна смерть не сравнится с тем адом, который ты устроил мне в этих стенах! Так что не смей говорить мне о «хуже»! Ты — и есть самое «хуже», что случалось со мной в жизни! Он молчал. Потом она спросила то, что мучило её с того самого момента, как Беллатриса обрушила на неё правду. Она задала вопрос, которого боялась и который должен был прозвучать. — Зачем? — её голос упал до шёпота, — Зачем ты теперь меня держишь? Я бесполезна для тебя. Я не могу дать тебе наследника. Никогда. Никакого. Я пустой сосуд, разбитый кувшин. Если ты действительно... изменился... если в тебе есть хоть капля того, что ты показываешь последние дни... отпусти меня. Она смотрела на него, и в её глазах, наконец, не было ни гнева, ни ненависти. — Отпусти. Если я тебе так дорога, как ты пытаешься показать... отпусти. Он смотрел на неё долго. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Что он мог ответить? Что держит её, потому что она стала его наваждением, его слабостью, его проклятием? Что он не знает, как жить дальше, если её не будет рядом, даже ненавидящей? Он не ответил. — Ты так веришь в него. В этого мальчика. Она не ответила, но её плечи чуть напряглись. — Думаешь, он сможет дать тебе то, чего не смог дать я? Думаешь, он действительно любит тебя? Она резко повернула голову, готовая разразиться очередной тирадой, но он не дал ей и рта открыть. Он шагнул ближе, нависая над ней. — Сколько он тебя знает, Миневра? Год? Два? А я знаю тебя десятилетиями. Я помню, как ты входила в класс, когда я был мальчишкой. Я помнил каждый твой жест, каждую интонацию, каждую складку на твоей мантии. Я изучил тебя, как никто другой. Твои привычки, твои слабости, твои силы. Я знаю, что ты не выносишь, когда перебивают на полуслове. Я знаю, что ты пьёшь чай без сахара, но любишь добавлять в него каплю лимонного сока. Я знаю, что ты кусаешь губы, когда нервничаешь, и поправляешь очки, когда злишься. Я знаю, как пахнут твои волосы после дождя и как дрожит твоя рука, когда ты боишься, но не показываешь этого. Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на шок. Он действительно знал. Всё. Каждую мелочь. — А он? — продолжал он, — Он знает тебя? Знает, что ты ненавидишь, когда к тебе прикасаются внезапно? Знает, что ты плачешь только тогда, когда никто не видит? Знает, какая музыка заставляет тебя закрывать глаза и улыбаться, когда ты думаешь, что одна? — Он сделал паузу. — Нет. Он знает только ту Минерву, которую ты позволяешь ему видеть. Ту, сильную, мудрую, неприступную. Он не знает тебя настоящую. Твои страхи, твои сомнения, твою боль. А я — знаю. И всё равно... Она нашла в себе силы ответить: — Может быть, ты и знаешь все эти мелочи, Том. Может быть, ты изучил меня, как подопытный образец. Но есть то, чего ты никогда не поймёшь. Майкл... он чистый. Самый чистый человек, которого я знала. Он смотрит на меня не как на собственность, не как на объект желания. Он видит во мне человека. Женщину. Он... он любит меня не за то, что он обо мне знает, а за то, кем я являюсь. И этой любви ты никогда не сможешь понять, потому что ты сам не способен любить. Он выслушал её. И когда она замолчала, на его губах появилась тонкая, незаметная усмешка. — Чистый, — повторил он, смакуя слово. — Ты так в этом уверена? Ты думаешь, он такой уж чистый? А ты знаешь его историю, Минерва? Ты знаешь, кто его отец? Она замерла. Её сердце пропустило удар. Его отец? Она знала только то, что сказал Северус в самом начале: Майкл — сын Гарриета Мюррея, и он надёжен. Но это имя... Гарриет Мюррей. Оно всплыло не случайно. Волдеморт видел, как изменилось её лицо. Он подошёл ещё ближе, его голос упал до почти ласкового шёпота, полного яда. — Гарриет Мюррей. Твой бывший однокурсник. Тот самый, с которым ты... как бы это поделикатнее... делила постель, не зная, что наутро после вашей ночи у него была назначена свадьба с другой. Минерва побелела. Её пальцы впились в подлокотники кресла. Кошмар прошлой ночи ожил перед ней не как сон, а как реальность, готовая обрушиться. — Майкл — его сын, — продолжал Волдеморт, — Сын человека, который сделал из тебя любовницу, даже не потрудившись сказать, что он уже занят. Сын человека, который использовал тебя и выбросил, как ненужную вещь, когда ты перестала быть удобной. И этот мальчик... этот чистый мальчик, который так тебя любит... как ты думаешь, что он скажет, когда узнает? Когда поймёт, что женщина, которую он обожает, спала с его отцом? За день до его свадьбы? Зная, что он был женат, зная, что он предал свою семью, — ты всё равно была с ним? Она не могла дышать. Воздух стал вязким, как патока. Кошмар сна оживал наяву. — Ты думаешь, его любовь переживёт это открытие? — прошептал Волдеморт, склоняясь к её уху. — Ты думаешь, он сможет смотреть на тебя и не видеть тень своего отца? Не думать о том, что ты делала с ним, что ты позволяла ему делать с тобой, зная, что у него есть семья? Что ты стала частью той грязи, которую он, возможно, ненавидит в своём отце? — Замолчи! — выкрикнула она, — Ты не знаешь, что было! Ты не имеешь права... — Я знаю всё, — перебил он, — Я знаю, что ты была молода. Что он был обаятелен. Но Майкл... он увидит только факты. Он увидит, что женщина, которую он любит, была любовницей его отца. И эта правда будет стоять между вами всегда, что бы ты ни говорила. Он выпрямился, глядя на неё сверху вниз. Она сидела, сжавшись в комок, её лицо было мокрым от слёз, которых она не замечала. — Я не говорю это, чтобы сделать тебе больно, Минерва, — сказал он, и в его голосе действительно не было злорадства. — Я говорю это, потому что хочу, чтобы ты поняла. Там, снаружи, нет никого, кто примет тебя такой, какая ты есть. Со всем твоим прошлым. Со всей твоей болью. Со всей твоей... грязью. Только я знаю тебя всю. И только я… —Ну же , хватить о прошлом… Еда остыло. Ешь. Минерва медленно повернула голову. Её глаза, красные от слёз, смотрели на него. — Ты глухой? Или ты просто решил, что если будешь таскать сюда свою стряпню достаточно долго, я сдамся? Что я сломаюсь и буду жрать из твоих рук, как дрессированная зверушка? Он промолчал, только слегка сжал челюсти. — Я сказала тебе: я не буду есть, — продолжила она, — Ни сегодня. Ни завтра. Ни через неделю. Пока ты не отпустишь меня. Это моё последнее оружие, Том. Моё тело. Ты так любил его использовать, так любил в него входить, — теперь посмотри, как оно будет умирать. Медленно. С голоду. И ты ничего не сможешь с этим сделать, потому что нельзя накормить силой того, кто решил умереть. Она встала, подошла к подносу и, не сводя с него глаз, взяла тарелку с тостами. Медленно, демонстративно, перевернула её. Тост упал на ковёр маслом вниз. За ним — второй. Третий. Она взяла чашку с чаем и вылила её на пол, прямо себе под ноги. Ягоды отправились следом, разлетевшись алыми пятнами по светлому ковру. — Видишь? — её голос поднялся, наливаясь яростью. — Я не буду есть ТВОЮ еду. Я не буду пить ТВОЮ воду. Я не буду спать в ТВОЕЙ постели. Я не буду дышать ТВОИМ воздухом дольше, чем нужно, чтобы ты понял — ЭТО НЕ ЖИЗНЬ! Это клетка! Это пытка! И я выбираю выход из неё единственным доступным мне способом! Ты хочешь знать, что такое настоящая потеря, Том? — прошипела она. — Ты будешь смотреть, как я таю. Как мои глаза проваливаются в глазницы. Как кожа обтягивает кости. Я превращусь в скелет, в тень, в ничто. И ты будешь сидеть здесь и смотреть на это, потому что я не оставлю тебе выбора. Ты можешь запереть меня, можешь связать, можешь вливать зелья в глотку силой — но ты не сможешь заставить меня ЖЕЛАТЬ жить в этом аду! А без желания жизнь уходит сама. Даже без твоей помощи. Она замолчала. Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. В его глазах не было гнева — было что-то, от чего у неё похолодело внутри. Он не ответил. Ни слова. Он просто развернулся и вышел. Она сделала это. Но когда адреналин схлынул, на его место пришла ледяная, выматывающая пустота. И вопрос, который она не могла задать вслух, потому что боялась услышать на него ответ: А будет ли ему дело? Будет ли ему больно смотреть, как я умираю? Или он просто даст мне умереть, потому что я стала бесполезной, а бесполезное — выбрасывают?