Желанная Львица

Морозный воздух вечернего двора Малфой-Мэнора обжигал лёгкие. Майкл замер. Слишком поздно сворачивать. Слишком заметно. Он опустил голову и пошёл дальше, надеясь просто пройти мимо. — Юный Мюррей. Голос остановил его, пригвоздил к месту надёжнее любых цепей. Майкл медленно повернулся, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в район желудка. — Милорд? Волдеморт не двигался. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на Майкла. — Прогуливаешься? — спросил он с лёгкой, почти светской интонацией. — Воздух сегодня свеж. Подходит для... размышлений. Ты много много работаешь, мальчик? Майкл сглотнул. Мда… он видел его как всевидящая око. — Я... работаю, милорд. Помогаю профессору Снейпу с зельями. Дела у нас чересчур много. — Помогаешь, помогаешь, — Волдеморт сделал шаг ближе, и Майкл физически ощутил исходящую от него волну давления. — Это похвально. Усердие всегда вознаграждается. Особенно когда оно касается... близких людей. Ты ведь заботишься о профессоре Макгонагалл, не так ли? — продолжил Волдеморт, и в его голосе появилась та самая опасная, вкрадчивая мягкость. — Я замечаю такие вещи. Как твой взгляд устремляется к окнам её покоев. Как ты замираешь, когда слышишь её имя. Как твои руки дрожат, когда передаёшь зелья для неё. Майкл молчал. Снег скрипел под ногами Волдеморта, когда тот сделал ещё один шаг. — Это трогательно, — в голосе Лорда не было насмешки. — Юношеская привязанность. Первая настоящая любовь, возможно. Я понимаю. Она прекрасна, но слишком стара для тебя… это абсурд и ты это знаешь. Он остановился прямо перед Майклом, возвышаясь над ним на целую голову. — Но ты должен понимать одну вещь, мальчик. Ничто не вечно. Особенно такие... связи. Они хрупки. Как лёд на этом фонтане. С виду прочный, а наступишь — и провалишься в ледяную воду. И никого не волнует, что ты чувствовал, когда шёл по нему. Майкл поднял глаза. — Она... она не лёд, — выдохнул он, сам не веря, что говорит это. Волдеморт ждал ответа. — Нет? — переспросил он почти задумчиво. — Ты так думаешь? А что ты знаешь о ней, мальчик? Ты знаешь её несколько месяцев. Я знаю её десятилетиями. Я видел, как она менялась. Как становилась сильнее. И я видел, как она... привязывалась. К ученикам. К коллегам. К идеям. И каждый раз — каждый раз, — эти привязанности уходили. Менялись другими. Потому что так устроен мир. Ничто не вечно. Он наклонился ближе, и Майкл почувствовал его дыхание — холодное, с лёгким привкусом магии. — Ты думаешь, ты особенный? — прошептал Волдеморт. — Думаешь, ваша связь продлится вечно? Что, когда всё это кончится — если кончится, — она выберет тебя? Забудет всё, что было здесь? Забудет меня? А знаешь, в прошлом нас не раз разлучала судьба, но я сделал всё, чтобы однажды вновь почувствовать её в своих руках. Майкл молчал, но его глаза горели. — Поверь, ей это нравится, сама не ведая. Она не забудет, — продолжил Лорд, выпрямляясь. — Никогда. Я часть её теперь. Как шрам. Как тень. Как тот ребёнок, которого она потеряла. Я в её крови, в её мыслях, в её кошмарах. А ты... ты — сон. Прекрасный, светлый, но сон. А сны, мальчик, заканчиваются с рассветом. Он развернулся и пошёл прочь, но через пару шагов остановился. — Передай Снейпу, что я жду отчёт о новых зельях к утру, — бросил он через плечо. — И береги себя, Мюррей. Ты можешь ещё пригодиться. Его фигура растворилась в темноте, а Майкл остался стоять посреди двора, сжимая флаконы так, что костяшки побелели. В ушах звенели слова: «Сны заканчиваются с рассветом». — Нет, — прошептал он в пустоту, глядя на освещённое окно её комнаты. Тяжёлая дубовая дверь главного дома с глухим стуком закрылась за спиной Волдеморта. Лорд медленно направился к парадной лестнице. Из тени колонны выступил Пожиратель — один из тех, кто нёс службу у главного входа. Его лицо скрывала маска, но в голосе звучало искреннее недоумение, смешанное с подобострастной преданностью. — Мой Лорд, — начал он, склоняя голову, но не отступая с пути. — Простите мою дерзость, но я... я не понимаю одно. Волдеморт остановился. Медленно, повернул голову, и его глаза упёрлись в прорезь маски Пожирателя с такой интенсивностью, что тот едва удержался, чтобы не попятиться. — Ты осмеливаешься меня перечь в чем то? — Только почтительнейше спрашиваю, мой Лорд, — поспешно добавил Пожиратель, падая на одно колено. — Не для осуждения, а для... Волдеморт смотрел на него ещё несколько мгновений, затем, к удивлению Пожирателя, его напряжение чуть спало. — Говори, — разрешил он коротко. Пожиратель поднял голову. — Этот мальчишка. Мюррей. Он по уши влюблён в госпожу Макгонагалл. Это видно невооружённым глазом. Каждый его взгляд, каждый шаг в сторону главного дома... он не скрывает этого, мой Лорд. А госпожа... простите мою смелость... она тоже не равнодушна к нему. Я видел, как она смотрит в окно, когда он проходит по двору. Как её лицо меняется, когда она слышит его имя. Он сделал паузу, собираясь с духом. — Госпожа принадлежит вам. Только вам. И всё же... почему вы терпите его? Почему не убьёте? Одно движение, одно слово — и его не станет. Угроза будет устранена. Волдеморт стоял неподвижно, глядя куда-то сквозь Пожирателя, сквозь стены замка — туда, где на втором этаже, в их общей спальне, сейчас сидела она. — Ты думаешь, я не взвешивал эту мысль? — произнёс он тихо, и в его голосе не было гнева. Только усталость. — Каждый раз, когда я вижу его у неё под окнами. Каждый раз, когда замечаю этот блеск в её глазах, когда она слышит о нём. Каждый раз, когда чувствую, как её сердце бьётся иначе при его имени. Я думаю об этом. Он сделал шаг ближе к лестнице, но остановился, положив бледную руку на перила. — И каждый раз я смотрю в её глаза. И вижу там... свет. Единственный свет, который остался в ней после всего, что я... после всего, что случилось. Пожиратель замер, боясь дышать. — Если я убью его, — продолжил Лорд, и его голос стал почти шёпотом, — этот свет погаснет. Навсегда. Она превратится в пустую оболочку окончательно Я получу её тело, её покорность, но потеряю то последнее, что делает её... живой. А мне нужна она живая. Со всем её огнём, со всей её ненавистью, со всей её... любовью к этому ничтожеству. Он повернулся к Пожирателю, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — Он не угроза. Он — лекарство. Единственное, что не даёт ей сломаться окончательно. И пока он выполняет эту функцию, он будет жить. А когда... когда она перестанет в нём нуждаться... тогда и посмотрим. Он отвернулся и начал медленно подниматься по лестнице, бросив через плечо: — А ты... помни своё место. И не смей больше задавать таких вопросов. Или я покажу тебе, как выглядит настоящая угроза. Пожиратель рухнул ниц, касаясь лбом холодного мрамора. — Да, мой Лорд. Простите, мой Лорд. Шаги Волдеморта затихли на верхних ступенях. Пожиратель остался лежать, дрожа от пережитого ужаса и от осознания того, что только что услышал. Тёмный Лорд, самый страшный волшебник столетия, не убивает соперника, потому что боится погасить свет в глазах женщины. Это было немыслимо. Покой Лорда В покоях стояла тишина, густая и тяжёлая, как похоронное покрывало. За окном давно стемнело. Он вошёл без стука. В руках он держал поднос — тот самый, который приносил уже третий раз за день. Еда на нём остыла, но он принёс свежую. Горячий бульон, тонко нарезанное мясо, мягкий хлеб, компот. Всё, что могло поддержать силы. Миневра сидела в кресле у окна. Та же поза, что и утром, что и вчера. Прямая спина, опущенные плечи, взгляд, устремлённый куда-то в темноту за стеклом. Волосы, обычно собранные в строгий пучок, сейчас свободно падали на плечи, тусклые и безжизненные. Он поставил поднос на столик рядом с ней. Молча. Потом отступил на шаг и просто стоял, глядя на неё. Тишина длилась минуту. Две. Пять. — Ты не ела, — наконец произнёс он. Она не ответила. Даже не моргнула. Он сделал шаг ближе. Ещё один. Теперь он стоял прямо за её спиной, видя в отражении тёмного стекла её бледный профиль. Она не обернулась, не вздрогнула. Будто его присутствие ничего не значило. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. Она не пошевелилась. Тогда он обошёл кресло и встал перед ней, заслоняя свет от окна. Теперь ей пришлось смотреть на него, если бы она захотела. Но её глаза остались пустыми, направленными сквозь него. Он опустился на корточки перед ней, чего не делал никогда. Ни перед кем. Его глаза впились в её лицо, изучая каждую чёрточку. — Ты исхудала, — произнёс он — День за днём ты таешь. Твои скулы заострились. Кожа обтянула кости. Ещё немного — и ты превратишься в скелет. Она молчала. Её взгляд был направлен куда-то в бесконечность, за его плечо, за стену, за пределы этого мира. Он протянул руку и осторожно коснулся её подбородка, пытаясь повернуть её лицо к себе. Она позволила, как мёртвая кукла. — Ты должна есть, — сказал он, и в его голосе появилась настойчивость. — Ты умрёшь от голода. — Да. Он замер. Но его ласки на её подбородке не переставали. — Что «да»? Она медленно, очень медленно перевела на него взгляд. В её глазах, когда-то таких живых и острых, теперь плескалась только бездна. Холодная, бескрайняя, спокойная. — Я умру от голода, — повторила она его слова. — Этого я и хочу. Он смотрел на неё, не веря. Не понимая. — Ты хочешь умереть? — спросил он, и в его голосе мелькнуло что-то, чему он сам не мог подобрать названия. — Да. Простое слово. Без истерики, без пафоса, без вызова. Просто констатация факта. — Чтобы освободиться от тебя, — продолжила она, и её голос оставался таким же ровным, почти отстранённым. — Чтобы уйти из этого ада. Это единственное, что ты не можешь у меня отнять. Единственный выбор, который остался. Не могу сбежать. Не могу даже заставить тебя отпустить меня. Но я могу уйти. Сама. Медленно. Но неотвратимо. Мое существование не имеет значения в это мире. Она говорила, и каждое слово врезалось в него, как нож. Он видел, что она не шутит. Не угрожает. Она действительно приняла это решение. Спокойно и окончательно. — Ты сойдёшь с ума от голода раньше, чем умрёшь, — попытался он возразить, — Твоё тело начнёт пожирать само себя. Тебе будет больно. — Мне уже больно, — ответила она, и впервые за всё время в её голосе мелькнула эмоция — горькая, безнадёжная усмешка. — Каждый день. Каждую минуту. Физически и душевно. Так что ещё немного боли... какая разница? Он отпустил её подбородок и медленно выпрямился, глядя на неё сверху вниз. Его лицо было непроницаемым, но внутри бушевала буря, с которой он не знал, что делать. — Я этого не допущу, ты не сделаешь этого. Это безумие. — сказал он. Она снова отвернулась к окну. — Уже делаю. Не первый день. И буду продолжать. Пока не стану свободной. Он стоял над ней, беспомощный, как никогда в жизни. Властелин, перед которым трепетал весь магический мир, не мог заставить одну женщину поесть. Не мог заставить её жить. Потому что единственное оружие, которое у неё осталось — это её собственная смерть. И она была готова его применить. — Я не позволю тебе умереть, — наконец сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я буду кормить тебя силой. Вливать зелья в глотку. Держать на магическом поддерживании жизни. Ты не уйдёшь так легко. —О… Ты можешь вливать что угодно, — сказала она. — Можешь держать меня на магии. Но ты не заставишь меня хотеть жить. А без желания жизнь — просто существование. Ты и так превратил мою жизнь в существование. Что изменится? Она помолчала и добавила тихо: — Ты проиграл, Том. В тот момент, когда я перестала бояться смерти, ты проиграл. Она отвернулась, и разговор был окончен. Внутри него всё кричало, всё рвалось на части, но он не знал, что делать. Впервые в жизни он столкнулся с противником, которого не мог победить. И этот противник — женщина, которую он держал в плену, ненавидящая его всеми фибрами души, — смотрела на него глазами, полными только одного: желания уйти. Навсегда. И теперь оставалось только смотреть, как она ускользает сквозь пальцы, потому что даже его бессмертная мощь была бессильна перед простым человеческим решением: я не хочу больше жить. Он шагнул вперёд и взял её руки в свои. Они были холодными, почти ледяными, и такими хрупкими, что, казалось, могли сломаться от одного неосторожного движения. — Иди ко мне, ну же, вставай, — сказал он тихо, как будто он попросил, так вежливо со стороны Лорда. Она не пошевелилась. Тогда он сам потянул её вверх, осторожно, боясь причинить боль. Она поднялась, как тряпичная кукла, безвольная, покорная, бедная моя. Он начал переодевать её. Медленно, осторожно, как обращаются с тяжелобольной. Снял с неё платье, и увидел. Тело, которое он когда-то желал так сильно, что терял голову. Тело, которое когда-то носило его ребёнка. Тело, которое он ласкал, сжимал в объятиях, целовал. Теперь это были кожа да кости. Рёбра проступали под бледной кожей, как клавиши умирающего пианино. Ключицы торчали острыми выступами. Живот впал так, что можно было пересчитать позвонки на спине. Она действительно умирала. На глазах. Каждый день. Его руки дрогнули, когда он надевал на неё чистую ночную рубашку. Тонкий хлопок безнадёжно повис на исхудавшем теле, не скрывая, а подчёркивая страшную правду. Он медленно, с бесконечной осторожностью, надел на неё тёплую фланелевую пижаму поверх рубашки, пытаясь создать хоть какое-то тепло. Потом усадил её на кровать. Она села, как сидела, — прямо. Он укрыл её одеялом, подоткнул со всех сторон, будто это могло удержать ускользающую жизнь. Сам лёг рядом, поверх одеяла, не смея прикоснуться. Он долго лежал рядом, не меняя положение, глядя в потолок, чувствуя рядом её худощавое тело, её дыхание, её медленное угасание. Он почувствовал что она уснула. Измождённый организм взял своё — сон пришёл, чтобы дать отдых, чтобы хоть на время забыться. Он повернул голову и посмотрел на неё. Во сне её лицо разгладилось. Исчезла эта ледяная маска безразличия, исчезла ненависть, исчезла боль. Осталась только она — та, которую он помнил десятилетиями. Та, чья улыбка, редкая и драгоценная, могла осветить его тёмную душу. Та, которую он изучал, желал, ненавидел и... и... Он приподнялся на локте и медленно, бесконечно осторожно наклонился к ней. Его губы коснулись её лба — прохладного, гладкого, беззащитного. И тогда слова, которые он никогда в жизни не произносил, не думал, не допускал даже в мыслях, вырвались сами, тихим, хриплым шёпотом, в котором не было ничего от Тёмного Лорда — только от Тома, того мальчика, который когда-то прятался за деревьями и смотрел, как гуляет его профессор. — Я люблю тебя. Он замер. Эти слова отозвалось эхом в его собственной груди, в каждой клетке его бессмертного, но такого вдруг живого тела. Он никогда не произносил эти три слова вместе. Ни разу. За всю свою жизнь. Даже в детстве, даже когда пытался манипулировать взрослыми, даже когда притворялся. Он был неспособен на это. А сейчас... сейчас они сорвались с губ без спроса, без разрешения, без контроля. И он не мог их забрать. Не мог сделать вид, что этого не было. Потому что это была правда. Самая страшная, самая уязвимая, самая уничтожающая правда его существования. Он смотрел на неё, спящую, беззащитную, умирающую, и понимал, что только что проиграл окончательно и бесповоротно. Он отдал ей власть над собой. Отдал единственное оружие, которое у него было — свою неуязвимость, свою отстранённость, свою способность не чувствовать. Теперь она могла убить его одним словом, одним взглядом, одним нежеланием жить. Он медленно лёг обратно на спину, уставившись в потолок невидящими глазами. Рука сама собой потянулась и накрыла её холодную ладонь, лежащую поверх одеяла. Он сжал её осторожно, боясь разбудить, боясь, что она уйдёт ещё дальше. И лежал так всю ночь, глядя в темноту и повторяя про себя эти три слова, которые теперь стали и его спасением, и его приговором. Слова, которые он никогда не думал, что способен произнести. Слова, которые теперь будут гореть в нём вечно, независимо от того, услышит их она когда-нибудь или нет. Лорд Волдеморт, самый страшный тёмный маг столетия, впервые в жизни любил. По-настоящему. Без надежды. Без будущего. Просто любил. И он принял эту уязвимость, Ради неё. Первые лучи серого февральского света пробивались сквозь тяжёлые портьеры, когда Лорд начал выплывать из глубин сна, в который провалился только под утро после бессонной ночи, полной мыслей о трёх запретных словах. Что-то было не так. Он чувствовал на себе взгляд. Пристальный, неотрывный, почти осязаемый. — О Мерлин... — тихие, почти беззвучные звуки долетали откуда-то совсем близко. Он резко открыл глаза. В сантиметрах от его лица было лицо Минервы. Она не лежала на своей половине кровати — она приподнялась на локте и нависала над ним, её глаза, огромные, голубые, с расширенными зрачками, были прикованы к его лицу с выражением абсолютного, почти мистического изумления. Рот её был приоткрыт, будто она пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. — Что... — его голос сорвался. Он приподнялся на локтях, инстинктивно отодвигаясь. — Что такое? Почему ты так на меня смотришь? Она не отвечала. Только продолжала смотреть, переводя взгляд с его глаз на губы, со лба на подбородок, будто видела его впервые. Будто перед ней было привидение. И вдруг он понял. Что-то было не так с его лицом. Он не чувствовал привычной тяжести, привычной деформации. Он резко вскочил с кровати, едва не запутавшись в одеяле, и метнулся к высокому трюмо в углу комнаты. То, что он увидел в зеркале, заставило его сердце — то самое, которое он считал давно мёртвым — пропустить удар. Из зеркала на него смотрел не Лорд Волдеморт. Не тот змееподобный, лишённый носа, с красными глазами и бледной, как мел, кожей монстр. Из зеркала на него смотрел Том Реддл. Тот, каким он был когда-то. В Хогвартсе. Красивый, темноволосый, с правильными чертами лица, с прямым носом, с кожей, не лишённой жизни. Единственное, что осталось прежним — глаза. Всё те же алые, горящие внутренним огнём. Но теперь они смотрели из лица, которое он не видел уже десятилетия. Он стоял, вцепившись в край трюмо, не в силах оторвать взгляд от собственного отражения. Мысли метались в голове с бешеной скоростью. Как? Почему? Что произошло? Магия? Проклятие? Он не знал ответа. За спиной послышалось движение. Минерва тоже села на кровати, глядя на него с тем же выражением неверия. Она видела превращение. Видела, как за одну ночь чудовище стало человеком. Волдеморт не выдержал. Он рванул прочь из комнаты, как пуля, выпущенная из ружья. Дверь с грохотом распахнулась и захлопнулась за ним, оставив Минерву одну в тишине, с единственным вопросом, пульсирующим в голове: Что это было? Он нёсся по коридорам Малфой-Мэнора, не разбирая дороги, не видя испуганных лиц Пожирателей, шарахающихся от него в стороны. Он должен был найти ответ. Должен был понять. Или просто убежать от правды, которая только что отразилась на него из зеркала глазами Тома Реддла. Волдеморт ворвался в лабораторный флигель, как ураган. Дверь с треском распахнулась, едва не слетев с петель, и он замер на пороге, тяжело дыша, его алые глаза горели безумным огнём в человеческом лице. — СНЕЙП! Северус, дремавший в кресле у остывшего камина, вскочил мгновенно, палочка уже была в руке. Но, увидев вошедшего, он замер, и палочка выпала из внезапно ослабевших пальцев. Его лицо, всегда такое непроницаемое, вытянулось в абсолютном, неверии. — Мой... мой Лорд? — голос Снейпа прозвучал хрипло, будто он разучился говорить. — Что это такое?! — Волдеморт метался по маленькой комнате, как загнанный зверь. Он хватал со столов склянки, смотрел на своё отражение в их блестящих поверхностях и швырял обратно. — Объясни мне! НЕМЕДЛЕННО! Что происходит с моим лицом? С моим... с моим телом? Снейп смотрел на него, и его мозг, даже в шоке, работал с пугающей скоростью. Перед ним стоял не Тёмный Лорд, которого он знал. Перед ним стоял Том Реддл. Его однокурсник с кем он сидел всегда рядом. Слишком молодой. С прямым носом, с нормальной кожей, с человеческими чертами. — Мой Лорд... — начал Снейп, медленно поднимая руки в успокаивающем жесте. — Пожалуйста, успокойтесь. Дайте мне подумать. — ДУМАТЬ? — взревел Волдеморт, но вдруг остановился, схватился за голову и заставил себя глубоко вдохнуть. — Да, разумеется, дать тебе подумать. Только шевели головой побыстрее! Он опустился на край койки Майкла (сам Майкл, разбуженный грохотом, сидел в углу, вжавшись в стену, с расширенными от ужаса глазами) и уставился на Снейпа, ожидая ответа. Снейп собрался. Взял с крана холодную воду и брызгал в себя. — Мой Лорд... то, что вы наблюдаете — это не магия в обычном понимании. Это... это древнее, фундаментальное свойство человеческой природы. Я читал об этом в редчайших манускриптах, которые большинство магов считают сказками. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Существует теория, что внешность тёмного мага отражает состояние его души. Чем больше тёмных ритуалов, чем больше разрывов души, чем больше бесчеловечных поступков — тем сильнее искажается внешность. Вы... вы создали семь крестражей, мой Лорд. Вы разорвали свою душу на части. Ваше лицо стало отражением этой разорванности. Этой пустоты внутри. Волдеморт слушал, не перебивая. Его пальцы впились в край койки. — Но легенды говорят, — продолжил Снейп, — что если тёмный маг... если он вдруг... испытает истинное, глубокое человеческое чувство. Не похоть, не одержимость, не жажду обладания, а настоящее... признание в любви. Если он осознает это чувство и, самое главное, ПРОИЗНЕСЁТ его вслух, осознанно или нет... это может запустить обратный процесс. Он замолчал, глядя прямо в алые глаза. — Вы признали любовь, мой Лорд. Вслух. И ваша душа, пусть разорванная на части, откликнулась. Она начала восстанавливаться. Самый первый, самый примитивный уровень восстановления — возвращение человеческого облика. Потому что внешность — это отражение души. И если душа снова способна на человеческие чувства... она начинает возвращать человеческое лицо. Тишина в лаборатории была абсолютной. Даже Майкл перестал дышать. Волдеморт смотрел на Снейпа, и в его глазах бушевала буря. Он только что услышал, что его самое страшное оружие — его бесчеловечность, его отстранённость, его разорванная душа — начало разрушаться. Из-за неё. Из-за трёх слов, сорвавшихся в темноту. — Это... это обратимо? — спросил он наконец, и в его голосе не было угрозы. Только вопрос. Почти детский. — Я не знаю, мой Лорд, — честно ответил Снейп. — Таких случаев не описано в истории. Но если процесс пошёл... он может пойти дальше. Вы можете вернуть не только лицо. Вы можете вернуть... способность чувствовать. По-настоящему. А это значит... — ...что я стану слабым, — закончил Волдеморт. — Нет, мой Лорд, — покачал головой Снейп. — Это значит, что вы станете человеком. Волдеморт долго смотрел на него. Потом медленно поднялся, подошёл к зеркалу на стене лаборатории и снова уставился на своё отражение. На лицо, которое он потерял десятилетия назад. На нос, которого не было так долго. На человеческие черты, смотрящие на него алыми глазами. — Человеком, — повторил он шёпотом, и в этом слове смешались страх, надежда и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. — Из-за неё. Он развернулся и вышел так же стремительно, как вошёл, оставив Снейпа и Майкла в полной тишине, нарушаемой только стуком их собственных сердец. Майкл наконец выдохнул: — Профессор... это... это правда? Он... признался в слух что любит её? Снейп медленно опустился в кресло, глядя на закрытую дверь. — Похоже на то, Мюррей. Похоже на то. И теперь весь магический мир может измениться. Потому что любящий Тёмный Лорд — это самое прекрасное, что могло случиться. Коридоры Малфой-Мэнора Лорд Волдеморт не шёл — он летел, едва касаясь пола. Он не видел ничего вокруг. В голове бушевала буря. Живым. Я стану живым. Из-за неё. Из-за трёх проклятых слов. Он завернул за угол и замер. Она стояла прямо посередине коридора. Минерва. В том самом простом платье, которое было на ней вчера. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами, но — стоящая. Впервые за много дней. И она смотрела на него. Смотрела не с ненавистью, не со страхом, не с отвращением. Она смотрела на него так, будто видела привидение. Потому что, по сути, так оно и было. Волдеморт затормозил в нескольких шагах от неё. Его грудь вздымалась от быстрого бега, алые глаза горели, но теперь — в человеческом лице. В том самом лице, которое она помнила. Которое видела каждый день на уроках, в коридорах, в Большом зале. Лице способного, красивого мальчика из Слизерина. Тома Реддла. Он видел, как её глаза расширяются, как губы приоткрываются, как рука непроизвольно тянется к груди. Она хотела что-то сказать. Он знал это. И он не мог этого вынести. — Даже не смей, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Голос был хриплым, не похожим на привычный ледяной тон. — Не смей ничего говорить. О моей внешности. Ни слова. Она открыла рот, но он уже развернулся и через мгновение исчез за тяжёлой дверью своего кабинета. Удар захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел. Минерва осталась стоять в пустом коридоре. Одна. С миллионом вопросов, взрывающихся в голове. — Что... что это было? — прошептала она в пустоту. Она медленно опустилась на подоконник ближайшего окна, потому что ноги отказали. Перед глазами всё ещё стояло это лицо. Молодое. Человечное. То, которое она знала когда-то. То, на которое она смотрела через класс, объясняя трансфигурацию, и иногда ловила себя на мысли, какой же он красивый, этот странный, пугающе талантливый мальчик. — Что он сделал? — спросила она тихо, глядя на закрытую дверь. — Что могло так изменить его? Так повлиять? Ответов не было. Только тишина коридора и стук её собственного сердца, которое, кажется, впервые за долгое время билось не только от боли и отчаяния, но и от чего-то другого. От странного, необъяснимого изумления перед чудом, которое она только что увидела. Она не знала, что за дверью, в своём кабинете, Лорд Волдеморт стоял, прижавшись лбом к холодной стене, и пытался унять дрожь во всём теле. Пытался забыть, как она на него смотрела. Пытался не думать о том, что эта женщина только что видела его настоящего. Того, кем он был. Того, кого она, возможно, когда-то могла бы... нет. Не могла. Никогда. Эльф материализовался в кабинете с тихим хлопком, держа в руках поднос с едой. Тонкий фарфор, серебряные приборы, парящий аромат горячего бульона и свежего хлеба — всё как всегда. Всё, что могло поддержать силы. Он не обернулся на появление эльфа. Только спросил, не меняя позы: — Госпожа ела? Эльф замер, его большие глаза испуганно моргнули. — Нет, хозяин. Госпожа не притронулась к еде. Тишина. Долгая, тяжёлая. — Унеси, я тоже не буду. Эльф исчез так же бесшумно, как появился, забрав нетронутый поднос. Волдеморт остался один. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном склепе. Мысли, которые обычно роились, как змеи в гнезде, теперь замерли. Осталось только одно: её лицо, когда она смотрела на него в коридоре. Она смотрела на Тома. Не на Лорда. Он сидел долго. Минуты складывались в часы, а он всё сидел, глядя в серый пепел в камине. И вдруг решение пришло. Не как вспышка, не как озарение. Тихо, спокойно. Он встал и направился в её комнату. Она сидела за туалетным столиком, когда дверь открылась. В отражении зеркала увидела его — уже не мечущегося, не кричащего, а собранного, холодного, с лицом, которое снова стало непроницаемой маской. Она медленно проводила расчёской по седым волосам, не оборачиваясь. Ждала. Чего угодно — крика, угроз, приказа есть. Но он молча прошёл к её шкафу, открыл его и начал доставать вещи. Её вещи. Те немногие, что были здесь. Он бросал их на кровать — платья, тёплые мантии, обувь. Она замерла, расчёска застыла в воздухе. — Том... что ты делаешь? Он взорвался. — ЗАТКНИСЬ! Его крик разорвал тишину комнаты, как удар грома. Она вздрогнула. Просто смотрела на него в зеркало широко раскрытыми глазами. Он подошёл ближе, нависая над ней, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались ярость и боль. — Ни слова больше! — прошипел он, но в этом шипении не было привычной угрозы. Была... мольба, замаскированная под приказ. — И не смей называть меня Томом. Никогда больше. Ты же ненавидишь меня. Ты же хочешь смерти, лишь бы не быть со мной. Ты готова умереть от голода, только бы не оставаться здесь. Он отступил на шаг, тяжело дыша. Его руки дрожали — впервые на памяти Минервы. — Так вот, — его голос упал почти до шёпота. — Ты не должна больше оставаться здесь. Я... я отпускаю тебя. Она замерла. Расчёска выпала из внезапно ослабевших пальцев и с тихим стуком упала на пол. — Что? — Ты слышала, — отрезал он, отворачиваясь и продолжая собирать вещи. — Я отпускаю тебя. И этого... этого сына пса тоже забери с собой. Можешь увезти его куда глаза глядят. Он резко обернулся, и в его алых глазах полыхнуло что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Но запомни, если ты не уйдёшь сейчас, если заставишь меня передумать... я направлю на него Аваду. Прямо на твоих глазах. И будешь смотреть, как он падает замертво. Ты поняла? Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Этот человек — это чудовище, этот монстр, который держал её в плену почти год, который сделал с ней всё, что только можно было сделать — он отпускал её. Добровольно. Ради неё. Ради её жизни. — Ты захотела молодого, красивого, наивного мальчика? — продолжил он, — Получи. Всё закончится. Твоё голодание, твои мучения, твой ад. Жизнь с монстром — сказал последнее слово жестикулируя руками. Он швырнул на кровать последнюю охапку вещей и направился к двери. — Иди и поешь, — бросил он через плечо, уже стоя на пороге. — Поешь нормально наконец. А то я передумаю. Дверь захлопнулась. Минерва осталась сидеть, глядя на груду вещей на кровати, на закрытую дверь, на своё отражение в зеркале. Внутри было пусто и гулко. И вдруг, откуда-то из самой глубины, начала подниматься волна — не радости, нет, до радости было ещё далеко. Но что-то, похожее на жизнь. На возможность. Она медленно встала, подошла к вещам, провела рукой по тёплой ткани. Потом посмотрела на дверь, за которой только что скрылся человек. — Том, — прошептала она одними губами. Но времени на раздумья не было. Нужно было найти Майкла. Нужно было уходить. Пока он не передумал. Пока этот безумный, невозможный шанс на свободу не исчез, как сон. Она схватила вещи и выбежала из комнаты. В коридорах было пусто — слишком пусто, будто все Пожиратели получили приказ не попадаться ей на глаза. Она бежала к выходу, к лабораторному флигелю, к нему. А в кабинете, оставшись один, Лорд Волдеморт опустился в кресло и закрыл глаза. В груди горело и рвалось то, чему он не мог подобрать названия. Он только что отдал единственное, что имело значение. Не первый случай. И теперь оставался один — со своим новым лицом, со своими новыми чувствами и с пустотой, которую ничем нельзя было заполнить. Кроме неё. Но её больше не будет.

***

Она выбежала во двор, и первое, что поразило её — тишина. Абсолютная, неестественная тишина. Ни патрулирующих Пожирателей, ни теней у ворот, ни стражи у главного входа. Двор был пуст, словно вымер. Только холодный февральский ветер гонял позёмку по замёрзшей земле. Минерва не стала ждать. Она рванула к лабораторному флигелю, толкнула дверь и влетела внутрь. Северус Снейп стоял у своего рабочего стола. Его лицо было белее обычного, в руках он сжимал какую-то склянку, но не видел её. Рядом с ним замер Майкл Мюррей. Они оба смотрели на неё окаменевшие. Она замерла на пороге. — Чудо... — выдохнула она сквозь рыдания. — Произошло чудо. Он... он отпустил меня. Сказал собирать вещи и уходить. Сказал забрать тебя, Майкл. Он... он отпустил. Майкл рванул к ней, схватил в объятия, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Она рыдала ему в плечо, сотрясаясь всем телом, не в силах остановиться. Снейп медленно опустил склянку на стол. — Не только тебя, Минерва, — тихо сказал он. Она оторвалась от Майкла, вытирая слёзы, и посмотрела на него непонимающим взглядом. — Что? — Он отпустил всех, — Снейп обвёл рукой пространство. — Всех Пожирателей. Приказал покинуть Малфой-Мэнор. Распустил их по домам. Сказал... сказал, что больше не нуждается в слугах. Что игра закончена. Минерва открыла рот, но не могла произнести ни слова. Её глаза расширились до предела. — Он... что? — Он изменился, Минерва, — Снейп подошёл ближе, и в его голосе звучала странная смесь благоговения и ужаса. — Его внешность... ты же видела? Она стала человеческой. Я объяснил ему сегодня утром — это произошло потому, что он испытал настоящее, глубокое человеческое чувство. Признал его в себе. Это запустило обратный процесс. Его душа начала восстанавливаться. Минерва смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное. — Но... какое чувство? — спросила она, хотя сердце уже подсказывало ответ. Снейп пожал плечами. — Этого я не знаю. Он не сказал. И судя по тому, что он отпустил тебя... это как-то связано с тобой. Она опустила глаза. Перед внутренним взором стояло его лицо сегодня утром, когда она проснулась и увидела его спящим рядом. Как он лежал, приоткрыв губы, с этим новым, старым, человеческим лицом. И как потом, когда он проснулся и увидел её взгляд, в его глазах мелькнуло что-то такое... такое, чему она не могла подобрать названия. — Нам надо уходить, — Майкл прервал её мысли, крепче прижимая к себе. — Сейчас. Пока он не передумал. Пока этот... этот безумный порыв не прошёл. Минерва посмотрела на него, потом на дверь, ведущую в главный дом. Туда, где остался он. Том. Человек, который держал её в плену, мучил, сделал столько зла. И который только что подарил ей свободу. — Он не передумает, — тихо сказал Снейп. — Такие решения не принимают дважды. Что бы ни произошло прошлой ночью, это изменило его фундаментально. Он уже не вернётся к прежнему. Минерва закрыла глаза на мгновение, а потом кивнула. — Пошли. Майкл потянул её к выходу. На пороге она обернулась к Снейпу. — А ты, Северус? Ты идёшь с нами? Снейп покачал головой. — Я останусь. Ненадолго. Надо... закончить дела. И потом... — он посмотрел в сторону главного дома. — Кто-то должен за ним присмотреть. Ему сейчас нужен... свидетель. Минерва кивнула и вышла. Майкл крепко держал её за руку, тащил вперёд, к спасительной границе, за которой не было ни Пожирателей, ни страха, ни клетки. И вдруг Минерва остановилась. Что-то заставило её обернуться. Какой-то внутренний импульс, необъяснимый. Он стоял во дворе. Том. Один. Совершенно один посреди огромного пустого пространства. Его чёрные одежды развевались на ветру, тёмные волосы падали на лоб, а лицо... лицо было обращено к ней. И она видела его так ясно, будто между ними не было расстояния. Он был разбит. Она видела это по его позе, по опущенным плечам, по тому, как он стоял — не как Лорд, не как властелин, а как человек, которого только что лишили всего. И его глаза теперь в человеческом лице, были устремлены на неё. И они плакали. Слёзы текли по его щекам, не останавливаясь. Он не вытирал их, не пытался скрыть. Он просто стоял и смотрел на неё, и плакал. Том Реддл, самый страшный тёмный маг столетия, плакал, глядя, как она уходит. Сердце Миневры пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось с такой силой, что, казалось, разорвёт грудную клетку. Она впервые увидела его слёзы. И тогда он улыбнулся. Горько. Так, как улыбаются, прощаясь навсегда. Его губы зашевелились, произнося слова, которые ветер унёс, не донеся до неё. Но она прочитала по губам. Я люблю тебя. Слёзы всё текли по его лицу, когда он произносил это. Три слова, которые она не слышала, но которые увидела. Три слова, которые изменили всё. — Минерва! — голос Майкла вырвал её из транса. Он крепко сжал её плечи, разворачивая к себе. — Нам пора. Сейчас же. Мы должны идти. Она посмотрела на него — молодого, живого, полного надежды. Потом снова обернулась туда, где стоял Том. Но его уже не было. Только пустой двор и ветер, гоняющий позёмку. — Пойдём, — прошептала она. Майкл обнял её за плечи и повёл прочь. Она шла, делая шаг за шагом, удаляясь от Малфой-Мэнора, от плена, от прошлого. Но перед глазами всё стояло это лицо — человеческое, любящее, плачущее. И три слова, прочитанные по губам, жгли её душу огнём, который не мог погасить никакой холод свободы. Я люблю тебя. Она шла в новую жизнь, но часть её — та, о которой она даже не подозревала, — осталась там. Во дворе. С ним. С Томом, который научился любить слишком поздно.

***

Том стоял неподвижно. Смотрел туда, где только что мелькнул её силуэт, исчезающий за горизонтом. Его лицо было мокрым от слёз, но он не замечал этого. В груди разверзлась такая бездна, что, казалось, туда провалилось всё — его империя, его гордость, его бессмертие. Всё, кроме боли. А потом ноги подкосились. Он рухнул на колени прямо в снег, не чувствуя холода. Из горла вырвался звук, которого никто никогда не слышал от Тёмного Лорда — низкий, надрывный, животный стон. Не крик, нет. Крик был бы слишком человеческим. Это был рык раненого зверя, у которого отняли самое дорогое. — А-а-а-а-а! — звук разорвал тишину пустого двора, отразился от стен замка и ушёл в серое февральское небо. Он упал вперёд, упёршись руками в снег, и зарыдал. Не красиво, не сдержанно — навзрыд, сотрясаясь всем телом, как ребёнок, у которого отняли мать. Слёзы смешивались со снегом, дыхание вырывалось судорожными всхлипами, а из груди рвались слова, которые он никогда никому не говорил. — Я люблю тебя! — закричал он в пустоту, в небо, в ветер, который уже не мог донести его голос до неё. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Слышишь?! Я всегда любил тебя! Всегда! Он бился в снегу, сжимая его в кулаках, разбрасывая вокруг себя белые комья. — С первого взгляда! — его голос срывался на хрип. — Ещё тогда... у пруда... когда ты плакала... я не понимал! Я был мальчишкой, я не знал, что это... что это любовь! Я думал, это интерес, это одержимость, это желание обладать! Но это была любовь! САМАЯ НАСТОЯЩАЯ! И я носил её в себе десятилетиями, закованную в лёд, спрятанную за тёмной магией, разорванную на части вместе с душой! Он поднял голову к небу, и по его лицу текли слёзы, смешиваясь с тающим снегом. — Я думал, что ненавижу тебя! За то, что ты сильная, за то, что ты неприступная, за то, что ты единственная, кто не боялся меня, не преклонялся, не ползал в ногах! Я думал, что хочу сломать тебя, подчинить, сделать своей вещью! Но я хотел только одного — чтобы ты посмотрела на меня! По-настоящему! Как на человека! Как на Тома! Не на Лорда, не на монстра, не на угрозу — на Тома! Того мальчишку, который прятался за деревьями и смотрел, как ты улыбаешься ученикам, и мечтал... мечтал, что однажды ты посмотришь на меня и улыбнёшься! Он зарылся лицом в снег, и его крик приглушила холодная белая толща. — А теперь... теперь, когда я наконец понял... когда я наконец стал тем, кто может любить по-настоящему... ты ушла! И я сам отпустил тебя! Я сам! Потому что люблю! Потому что в первый раз в жизни я люблю кого-то больше, чем себя! Он снова поднял голову, и его глаза, красные от слёз, смотрели в ту сторону, где исчезла она. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, — прошептал он одними губами. — Даже если не со мной. Даже если с ним. Даже если я никогда больше тебя не увижу. Только живи. Только не умирай. Только будь... Он упал на бок, свернувшись в клубок на холодном снегу, и рыдания сотрясали его тело снова и снова. Ветер завывал над ним, бросая в лицо колючие снежинки, но он не замечал ничего. Только пустоту внутри и одно имя, пульсирующее в разбитом сердце. Минерва. Минерва. Минерва. Северус Снейп стоял в тени арки, у самого входа в главный дом. Он видел всё. Слышал всё. Его лицо было непроницаемой маской, но руки, сжимавшие палочку, дрожали мелкой дрожью. Он смотрел на человека, которого боялся всю свою сознательную жизнь, который внушал ужас одним своим именем, который держал в страхе целый магический мир. Этот человек лежал в снегу и рыдал, как ребёнок, потому что женщина, которую он любил, ушла. Потому что он сам отпустил её. Потому что любовь, наконец осознанная, разорвала его на части. Снейп не знал, что чувствовать. Торжество? Жалость? Ужас? Всё смешалось в один тугой комок в груди. Он сделал шаг вперёд, чтобы подойти, чтобы помочь, чтобы... чтобы что? Что он мог сказать человеку, который только что потерял всё? Но он остановился. Не сейчас. Сейчас ему нужно быть одному. Нужно выплакать эту боль, которая, возможно, очистит его душу до конца. Снейп развернулся и бесшумно исчез в темноте замка, оставив Тома одного на снегу. Ветер завывал, заметая следы, заметая прошлое, заметая всё, что было. А он всё лежал, свернувшись калачиком, и повторял одно имя, пока голос не сел окончательно, пока слёзы не иссякли, пока не осталось ничего, кроме ледяной пустоты и тихого, едва слышного шёпота: — Минерва... я всегда любил тебя.