Желанная Львица

Майкл тащил её за руку, почти волоком, по замёрзшей дороге, уходящей прочь от Малфой-Мэнора. Ветер хлестал по лицу колючей крупой, небо наливалось свинцовой тяжестью, но он не останавливался. — Быстрее! — выдохнул он, оглядываясь через плечо. — Минерва, пожалуйста, быстрее! — Майкл... — Она споткнулась, едва не упав, и повисла на его руке. — Майкл, я... я не могу... не могу так быстро... Он остановился, подхватил её, не давая упасть. Её лицо было белым, как снег вокруг, губы посинели, глаза лихорадочно блестели от напряжения и слабости. Много времени без пищи сделали своё дело. — Минерва, прошу тебя, кщё немного. Совсем немного. Надо уйти как можно дальше, пока эта тварь не передумала! Она замерла. — Не называй его так, — тихо сказав отстраняясь. Майкл опешил. — Что? Минерва, ты шутишь? После всего, что он... — Я знаю, что он сделал, — перебила она, — Я помню каждую ночь, каждую боль, каждую слезу. Она перевела дух, опираясь на его руку. — Но я только что видела его. Там, во дворе. Ты не видел его лица, Майкл. Ты не видел его глаза. Он плакал. Том Реддл, который не плакал никогда в жизни, стоял в снегу и плакал, глядя, как я ухожу. Он разбит. Он уничтожен. Он заплатил за всё сполна. Майкл смотрел на неё, не веря своим ушам. — Ты защищаешь его? После всего? — Я не защищаю, — покачала головой Минерва. — Я просто говорю правду. Если бы он не изменился, если бы не отпустил меня... мы бы не стояли здесь. Мы бы не бежали к свободе. Мы бы не держались друг за друга на этой проклятой дороге. Она посмотрела в ту сторону, откуда они пришли. Там, за горизонтом, остался Малфой-Мэнор. И он. — Он заслуживает не ненависти, Майкл. Он заслуживает жалости. Потому что нет ничего страшнее, чем любить и отпустить. Особенно когда ты только что понял, что такое любовь. Майкл молчал. В его глазах боролись непонимание, ревность и что-то ещё — может быть, первые ростки той самой сложности, с которой Минерва жила всю жизнь. — Что такое? — выпалил он, и его голос прозвучал резче, чем он наверняка хотел. — Может, хочешь вернуться в Мэнор? К нему? Минерва замерла, глядя на него с изумлением. — Майкл, о чём ты? — О том! — он выпустил её руку и отступил на шаг, запуская пальцы в волосы. — Ты защищаешь его! Ты говоришь о нём с такой... с такой жалостью! С таким пониманием! Может, ты жалеешь, что сейчас со мной уходишь? Может, тебе хочется вернуться и утешить его? Утешить Тома, который столько времени мучил тебя?! — Майкл, прекрати, — голос Минервы стал громче. — Ты несёшь чушь. — Чушь? — он рассмеялся, но смех вышел горьким, надрывным. — Я видел, как ты на него смотрела! Там, у ворот! — Я боролся за тебя! — его голос сорвался. — Я рисковал жизнью каждый день! Я ждал, надеялся, верил! А он... он отпустил тебя из собственного поена! И ты уже готова простить ему всё?! Всё?! — Я не готова простить, — тихо ответила Минерва. — Я никогда не смогу простить то, что он сделал. Никогда. Но я могу видеть правду. — Какую правду? — Майкл подошёл ближе, его глаза горели. — Правду о том, что он изменился, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Что он отпустил меня не потому, что я ему надоела. А потому что он меня любит. По-настоящему. Впервые в жизни. И эта любовь оказалась сильнее его гордости, его страха, его желания обладать. Ты понимаешь, что это значит для такого человека, как он? Майкл отшатнулся, будто она ударила его. — А моя любовь для тебя ничего не значит? — Твоя любовь значит для меня всё, — она шагнула к нему и взяла его лицо в ладони. — Ты — моё спасение, Майкл. Ты — свет в этой тьме. Ты — единственный, кто давал мне силы жить всё это время. Слишком много всего было. Слишком много боли, слишком много ненависти, слишком много... всего. А теперь ещё и это. Его слёзы. Его слова. Его лицо, которое я помню молодым и красивым, и которое теперь снова стало человеческим. Я запуталась, Майкл. Я просто... запуталась. Он смотрел на неё, и в его глазах боролись любовь и страх. Любовь к ней и страх потерять её. — Я не хочу тебя терять, — прошептал он, — Ты — всё, что у меня есть. Всё, ради чего я жил все эти месяцы. Если ты уйдёшь к нему... я не переживу. — Я не уйду к нему, — твёрдо сказала она. — Я выбрала тебя. Я иду с тобой. Но, Майкл... — она заглянула ему в глаза, — ...пойми одну вещь. Человеческое сердце — не камень. Майкл вдруг прижал к себе так крепко, что она едва не задохнулась. — Прости, — выдохнул он ей в волосы. — Прости меня. Я просто испугался. Я так боюсь тебя потерять... — Не потеряешь, — прошептала она, гладя его по спине. Они стояли, обнявшись, посреди заснеженной дороги. Майкл гладил её по спине, вдыхал запах её волос, чувствовал, как бьётся её сердце. И вдруг Минерва замерла. Отстранилась. Её глаза расширились, в них мелькнула паника. — Майкл... — вскрикнула — Моя палочка. Он непонимающе смотрел на неё. — Что? — Моя палочка! У меня нет палочки. Том... он же с первого дня отнял её. Положил в отдельную комнату, под охрану Пожирателей. Я... я даже не подумала! В суматохе, когда он велел собирать вещи, я схватила одежду, но про палочку... про палочку забыла! Майкл выдохнул с облегчением. Он даже улыбнулся. — Ты меня напугала. Я думал, что-то серьёзное. — Это серьёзное! Ты не можешь этого понять. Палочка — это часть волшебника, Майкл. Она выбирает нас. Моя палочка была со мной десятилетиями. Я не могу просто так оставить её! Майкл взял её за плечи, заглядывая в глаза. — Минерва, послушай меня. Ты не можешь вернуться. Даже ради палочки. Это риск. — Но... — Никаких «но», мы закажем тебе новую. Как там его зовут… да у Олливандера или у другого мастера. Да, это будет не та палочка, но она тоже выберет тебя. Потому что ты — Минерва Макгонагалл. Великая ведьма. Она смотрела на него, и постепенно паника в её глазах утихала. — Ты прав, — прошептала она. — Ты прав. Я просто... — Теперь ты получишь новую палочку для новой жизни. Для нашей жизни. Она улыбнулась — впервые за долгое время настоящей, тёплой улыбкой. — Нашей жизни. Как красиво звучит. Он смотрел на неё, на эту улыбку, на этот свет в глазах, и не мог больше сдерживаться. Он шагнул ближе, взял её лицо в ладони и поцеловал. Глубоко. Страстно. Она ответила. Сначала робко, потом смелее, забыв о слабости. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Майкл улыбнулся — счастливо, по-мальчишески. — Тебе лучше? — спросил он хрипло. Она рассмеялась. — Намного. Ты — лучшее лекарство. — Тогда пойдём, — он взял её за руку. — Нам ещё идти. Они пошли дальше. Медленно, останавливаясь, когда она уставала. Минерва почти не чувствовала ног, каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, но она держалась. — Ты устала? — Майкл сжимал её руку, вглядываясь в бледное лицо. — Очень да? Она только кивнула, не в силах говорить. — Уже скоро, — он улыбнулся — Совсем скоро мы будем на месте. Она посмотрела на него с недоумением. — На месте? Майкл, о чём ты? Куда мы идём? — Ах да, я же не сказал! — он даже рассмеялся — тихо, счастливо, будто они не спасались бегством от самого страшного человека в мире, а просто гуляли зимним днём. — Коттедж у холма. Его построил мой дядя много лет назад. После его смерти дом пустует. Я бывал там в детстве, знаю каждый уголок. Там мы будем в безопасности. — Коттедж? — переспросила она, чувствуя, как силы возвращаются от одной только мысли о крыше над головой. — Да, — Майкл кивнул и указал вперёд. — Вон там, за поворотом. Видишь? Она прищурилась и сквозь пелену снега действительно разглядела очертания небольшого дома, притулившегося у подножия холма. Они подошли к двери. Майкл достал из кармана старый, проржавевший ключ, с трудом повернул в замке. Дверь со скрипом отворилась, впуская их в полумрак. — Подожди, я сейчас, — сказал он, исчезая внутри. Через мгновение вспыхнул огонь в камине, разгоняя темноту тёплыми, живыми отблесками. Минерва огляделась. Коттедж оказался уютным, несмотря на запустение. Большая комната с низким потолком, деревянными балками и каменным камином, в котором весело потрескивали дрова. У стены — широкий диван, покрытый пледом с выцветшим узором. Деревянный стол, пара стульев, старый буфет с посудой. В углу — лестница, ведущая на второй этаж, видимо, в спальни. — Нравится? — Майкл подошёл к ней, обнимая за плечи. — Здесь, конечно, надо прибраться, но... Она не ответила. Её взгляд был прикован к стене над камином. Там висел портрет. Большой, в тяжёлой деревянной раме, с потускневшими от времени красками. На нём были изображены двое мужчин — один постарше, с добрым, открытым лицом, другой... другой был моложе, красивее, с тёмными волосами и хищным, самоуверенным взглядом. Они стояли рядом, положив руки друг другу на плечи, и улыбались в объектив. — Это мой дядя, — Майкл указал на старшего. — А это... ты и сама знаешь моего отца. Они были очень близки, пока дядя не... ну, ты понимаешь. Он говорил что-то ещё, но Минерва не слышала. Она смотрела на портрет. На человека, который улыбался с полотна. На того, кто когда-то был её... кем? Возлюбленным? Нет. Любовником. Тайным, стыдным, неправильным. «Ты думаешь, он сможет смотреть на тебя и не видеть тень своего отца? Не думать о том, что ты делала с ним, что ты позволяла ему делать с тобой, зная, что у него есть семья?» Слова Тома, сказанные в той комнате, в том аду, вдруг ожили, зазвучали в голове. Что будет, когда Майкл узнает? Что будет, когда он поймёт, что женщина, которую он любит, которую он спас, которую он целовал, была любовницей его отца? Ей стало тошно. Физически тошно. К горлу подступил ком, в висках застучало. Она смотрела на портрет, на улыбающегося Гарриета Мюррея, и чувствовала, как прошлое, которое она считала похороненным, вдруг оживает и тянет к ней свои гнилые руки. — Минерва? Тебе плохо? Ты побледнела ещё больше. Садись, прошу тебя. Он подхватил её, усадил на диван, укутал пледом. Она сидела, глядя в огонь, но видела только лицо с портрета. Только эти глаза, так похожие на глаза её Майкла, но такие чужие, такие страшные в своей правде. — Всё хорошо, — прошептала она, кладя руку на плечи парня — Всё хорошо. Просто устала. Майкл сел рядом, обнял её, прижал к себе. Она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая его запах. И молилась всем богам, о которых когда-либо слышала, чтобы он никогда не узнал, что было на самом деле между ними. Чтобы эта новая жизнь, такая хрупкая, такая долгожданная, не рассыпалась в прах от одного неосторожного слова. Но портрет смотрел на неё с каминной полки. И улыбался. Майкл сидел рядом, обнимая её, чувствуя, как дрожит её тело. Его рука медленно, успокаивающе гладила её по щеке, стирая невидимые слёзы, которые она даже не замечала. — Тише, — прошептал он, прижимаясь губами к её виску. — Тише, моя хорошая. Я всё понимаю. Я понимаю, Минерва, — сказал он мягко. — Мой отец... он любил тебя. Я знаю это. И сейчас тебе, наверное, некомфортно видеть его фотографии в этом доме. Видеть его рядом со мной. Это нормально. Она хотела что-то сказать, но он приложил палец к её губам. — Не надо ничего объяснять. Я правда понимаю. Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. — Он вёл дневник, — Майкл усмехнулся. — Мой отец. После его смерти я нашёл его старые тетради. И там... там были записи о тебе. Много записей. Я же говорил однажды тебе. Он жалел, что всё так вышло. Он писал о тебе с такой нежностью... я даже не знал, что он способен на такие чувства. Минерва молчала, боясь дышать. А может он об измене тоже писал? Вряд ли… Она закрыла глаза. Перед внутренним взором вставали картины из далёкого прошлого. — Майкл, я... — Тшш, — он снова прижал палец к её губам. — Я не для того это говорю, чтобы сделать тебе больно. Я для того, чтобы ты поняла. Тогда, когда я впервые увидел тебя в Мэноре, я уже знал, кем ты была для моего отца. И знаешь что? Она покачала головой. — Мне было всё равно, — он улыбнулся. — Абсолютно всё равно. Потому что я смотрел на тебя и видел не ту женщину, которую любил мой отец. Я видел тебя. Ну и хорошо что ты отказала ему. Твое сердце досталась мне. Слёзы хлынули из её глаз — от облегчения. — Майкл... — прошептала она сквозь рыдания. — Майкл, я... я не заслуживаю... — Заслуживаешь, — перебил он, вытирая её слёзы большими пальцами. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И я хочу дать тебе это. Всю оставшуюся жизнь. Если ты позволишь. Она смотрела на него сквозь пелену слёз и видела только любовь. Чистую, настоящую, безусловную. Ту, о которой мечтала всю жизнь и которую нашла только сейчас, в самом конце, когда уже перестала надеяться. Майкл взял её за руку и мягко, но настойчиво потянул за собой. Минерва послушно встала, чувствуя, как слабость всё ещё пульсирует в каждой клетке тела, но рядом с ним это было почти приятно — это чувство зависимости, доверия. — Куда мы? — спросила она тихо. — В ванную, — ответил он, оборачиваясь и улыбаясь той самой тёплой улыбкой. — Ты замёрзла, устала, тебя трясёт. Согреться нужно. Она хотела возразить, сказать, что справится сама, но слова застряли в горле, когда он открыл дверь в небольшую, но уютную ванную комнату. В углу стояла большая чугунная ванна на львиных лапах — старомодная, но именно такая, в которую хотелось погрузиться с головой. Майкл отпустил её руку и, не сводя с неё глаз, начал раздеваться. Без тени смущения или бравады. Просто — давая ей время привыкнуть. Она смотрела. Он снял свитер, открывая плечи — широкие, но не перекачанные, с гладкой молодой кожей. За ним последовала рубашка, и она увидела его грудь, ещё по-юношески узкую, но уже с намечающимися контурами мышц. Ключицы, которые так и хотелось коснуться пальцами. Ровный, спокойный ритм дыхания, от которого поднималась и опускалась грудная клетка. Он стянул штаны, и она отвела взгляд — чисто инстинктивно, по привычке, которая въелась за десятилетия строгого воспитания. Но краем глаза всё равно увидела: длинные, стройные ноги, узкие бёдра. А потом он шагнул к ней. Она почувствовала его руки на своих плечах, его дыхание у своего затылка, когда он прижался сзади, обнимая её, прижимаясь грудью к её спине. Его кожа была тёплой, почти горячей, и эта теплота проникала сквозь тонкую ткань её платья. — Ах, — выдохнул он тихо, почти простонал, уткнувшись носом в её волосы. — Минерва... моя женщина ... Его руки скользнули вниз по её рукам, нашли край платья и потянули вверх. Она подняла руки, позволяя, чувствуя, как он аккуратно, бережно стягивает с неё одежду. Ткань скользнула по лицу, по волосам, и вот она уже стоит перед ним в одной тонкой майке. Он развернул её к себе. И замер. Его глаза, медленно скользили по её телу. По плечам, которые когда-то были сильными, а теперь казались хрупкими. По ключицам, выступающим острее, чем следовало. По груди, всё ещё сохранившей форму. По талии, которую он мог обхватить пальцами. По бёдрам. — Какая же ты... — прошептал он, — Какая же ты красивая. Она покачала головой. — Майкл, не надо. Я не молодая девушка. Мне нечем восхищаться. Всё это... — она обвела рукой своё тело, — ...всё это уже не то. Он шагнул ближе, взял её лицо в ладони и заставил смотреть в глаза. — Для меня — то, — твёрдо сказал он. — Для меня ты самая красивая женщина на свете. Не потому, что ты молодая. А потому, что ты — это ты. Твоя кожа пахнет мёдом. Твои морщинки — сводят меня с ума. Твоё тело выносило ребёнка, пусть и ценой всего, но всё же сексуальная. Она смотрела на него, и не могла поверить. Он осторожно, стянул с неё майку. Она стояла перед ним обнажённая — вся, без утайки, без защиты. Его пальцы коснулись её плеча, скользнули вниз по руке, оставляя за собой дорожку мурашек. — Здесь, — прошептал он, касаясь едва заметного шрама у локтя, — ты поранилась когда-то? — Давно, — выдохнула она. — Ещё в школе. Он поцеловал шрам. Его руки двинулись дальше, к талии, к бёдрам, к животу. Он опустился на колени и прижался губами к её животу. — Я люблю тебя, — прошептал он в её кожу. Потом он поднялся, улыбнулся и взял её за руку. — Идём. Вода уже, наверное, горячая. Он помог ей забраться в ванну, и она погрузилась в горячую воду с тихим стоном облегчения. Тепло обволакивало, расслабляло, смывало напряжение дней, недель, месяцев. Майкл забрался следом. Ванна была достаточно тесноватой, и он прижался к ней сзади, обняв, устроив подбородок у неё на плече. — Закрой глаза, — прошептал он. Она послушалась. Он начал мыть её. Его руки скользили по её плечам, разминая затекшие мышцы. По спине, вдоль позвоночника — там, где каждая косточка чувствовалась под кожей. По рукам, массируя уставшие кисти. — Ты пахнешь тем запахом, который я запомнил навсегда, когда впервые обнял тебя. Его ладони легли на её грудь. — Здесь... здесь бьётся твоё доброе сердце. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его желание. Он намылил губку и провёл по её животу, по бёдрам, по ногам. Каждое движение было лаской, каждое прикосновение — обещанием. — Я буду заботиться о тебе. — шептал он. Она молчала, потому что слова были не нужны. Когда они закончили, он помог ей выбраться, закутал в огромное пушистое полотенце и повёл в спальню на втором этаже. Майкл помог ей надеть пижаму — тонкую, почти невесомую, шёлковую, небесно-голубого цвета. И очень короткую. Ткань едва прикрывала бёдра, сползала с плеч, открывала гораздо больше, чем скрывала. Минерва замерла, глядя на себя в мутное стекло старого трюмо. Она привыкла к откровенным нарядам — там, в Мэноре, он часто заставлял её надевать то, что хотел видеть на ней. — Майкл... — начала она, оборачиваясь, но он что-то говорил, и она не слышала слов — только видела, как он мнётся, как отводит взгляд, как краснеет, будто мальчишка. Он отвернулся, запустил пальцы в волосы. Она подошла к нему сзади, обвила руками его талию, прижалась щекой к спине. — Майкл. — Я люблю тебя, — прошептала она. — И я готова на всё. На всё, что сделает тебя счастливым. Всё, что заставит тебя улыбаться. Утро Минерва открыла глаза и несколько мгновений не понимала, где находится. Это не сон. Место рядом с ней было пусто. Она провела рукой по остывшей простыне — Майкл встал давно. Снизу доносились звуки — возня, скрип двери, тихий свист. Она села, прислушиваясь. Сердце забилось чаще — вдруг что-то случилось? Вдруг он вернулся? Вдруг... — Доброе утро, соня! Майкл влетел в комнату с огромной корзиной в руках, раскрасневшийся от мороза, счастливый, живой. На его волосах таяли снежинки, глаза сияли. — Сходил в деревню, — объявил он, ставя корзину на пол и подходя к кровати. — Там, за холмом, есть маленькая. Купил всего понемногу. — Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Как спалось? — Хорошо, — улыбнулась она. — Ты рано встал. — Проголодался, — признался он, и в его глазах мелькнул озорной огонёк. — Не спал, всё думал о том, какая ты... и вообще. Решил, что надо запастись едой, чтобы хватило сил на... ну, ты понимаешь. Она рассмеялась. — Я в душ, — сказал он, чмокнув её в нос. — А ты пока приготовь что-нибудь, а? Я умираю с голоду! И он умчался в ванную, оставив её одну с корзиной продуктов. Минерва встала, накинула халат, спустилась вниз. В коттедже было прохладно, но она разожгла камин, подбросила дров, и вскоре комната наполнилась теплом и уютом. Она разобрала корзину — хлеб, яйца, молоко, немного овощей, масло. Простая, честная еда. Не та, что подавали в Мэноре на серебряных блюдах. Она поставила сковороду на плиту, разбила яйца, начала готовить. Руки двигались машинально, а мысли... Мысли унесли её туда, где она запрещала себе бывать. — Ты должна есть, — голос Тома, тихий, но настойчивый. — Твой диабет не прощает пропусков. Она сидит в кресле, отвернувшись к окну, а он стоит рядом с подносом. В который раз. — Оставь меня в покое. — Не могу. Ты нужна мне живой. Ешь. Он не уходит. Он будет стоять здесь час, два, сколько угодно, пока она не притронется к еде. Она знает это. Минерва тряхнула головой, прогоняя видение. Перевернула яйца лопаткой. Но воспоминания нахлынули с новой силой. Она пропустила обед. Просто не хотелось, тошнота мучила, слабость. Вечером он вошёл в комнату, и его лицо... она никогда не видела такого выражения на его лице. — Ты не ела, — сказал он, и это не было вопросом. — Не хотелось. Он подошёл, сел перед ней на корточки, взял её руки в свои. Его пальцы были холодными. — Минерва, послушай меня. Твой диабет... если ты будешь пропускать еду, тебе станет плохо. Очень плохо. Ты можешь потерять сознание, впасть в кому. Я... я не хочу этого. — Тебе-то какое дело? — спросила она тогда с привычной язвительностью. Он не ответил. — Пожалуйста, — сказал он наконец. Одно слово. «Пожалуйста». От Тома Реддла, который никогда и никого ни о чём не просил. Яйца шипели на сковороде, грозя подгореть. Минерва вздрогнула, сняла их с огня. Руки дрожали. Она вспомнила, как он следил за её питанием. Как сам проверял, что приносят эльфы. Как исключил сахар из всего, что ей подавали. Как однажды, когда у неё случился приступ из-за забытой таблетки, он держал её на руках и шептал что-то, чего она не могла разобрать из-за звона в ушах. Или ей показалось? Из ванной донеслось весёлое пение Майкла. Он напевал какую-то мелодию, плескался, наслаждался жизнью. А она стояла у плиты с лопаткой в руке и думала о том, кто остался там. — Завтрак готов? — Майкл влетел на кухню, мокрые волосы торчали в разные стороны, на нём была только пижамные штаны. Он подошёл сзади, обнял её за талию, поцеловал в шею. — Пахнет вкусно. Молодец. Она улыбнулась, обернулась, поцеловала его в нос. — Садись за стол. Сейчас буду подавать. Он послушно сел, наблюдая, как она накрывает на стол. Простой завтрак — яичница, хлеб с маслом, чай. Но для него это было счастьем. Быть здесь, с ней, в этом доме, есть её стряпню. — Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Очень вкусно. Ты отлично готовишь. — Спасибо, — она села напротив, но к еде не притронулась. Майкл заметил это. — Ты почему не ешь? — Я... не очень голодна. Он нахмурился, отложил вилку. — Следишь за фигурой? — он улыбнулся ей. — Я особо не люблю диеты, просто… сейчас не голодна. Майкл встал, поцеловал её в макушку и пошёл одеваться. — Я схожу за дровами, — сказал он. — А ты отдыхай. Она кивнула, глядя, как он уходит. И когда дверь закрылась, позволила себе одну минуту слабости. Слёза скатилась по щеке. Она вытерла её и заставила себя встать. Надо было убрать со стола. Надо было жить дальше. Надо было быть счастливой с тем, кто рядом. Но тени прошлого не отпускали.

***

За окнами кружил снег, в камине потрескивали дрова. Минерва приготовила вкусный чай. Они сидели на диване возле камина. Минерва отставила чашку и осторожно, почти робко, спросила: — Майкл... можно нам как-нибудь сходить в Хогвартс? Она не заметила, как изменилось его лицо. Его взгляд. Обычно такой тёплый, такой открытый, вдруг стал чужим. В нём мелькнуло что-то, чему она не могла подобрать названия. — В Хогвартс? — переспросил он, и голос его прозвучал глухо, без обычной мягкости. — А это обязательно, Минерва? — Да, — она пыталась говорить легко, будто не замечая перемены. — Там мои коллеги, мои вещи, моя... моя жизнь. Я хочу увидеть всех, убедиться, что с ними всё в порядке. И потом... Хогвартс — это мой дом. — Твой дом, — повторил он, и в этих двух словах прозвучало столько всего, что она пожалела, что завела этот разговор. — Майкл, что случилось? Он молчал, глядя в свою чашку. Потом резко отодвинул её и встал, подошёл к окну, встал спиной к ней. — Не стоит, — сказал он коротко. — Что не стоит? — Идти в Хогвартс. Она смотрела на его напряжённую спину, на руки, сжатые в кулаки, и чувствовала, как внутри разрастается холод. — Хорошо, — сказала она тихо, — Я понимаю. Ещё слишком рано. Надо убедиться, что всё безопасно. В другой раз. Он резко обернулся. — И не в другой раз. Забудь, пожалуйста. Ради меня. Минерва смотрела на него, не веря своим ушам. — Что? — Ты слышала, — его голос был жёстким, почти чужим. — Не в другой раз. Я не хочу чтобы ты шла в Хогвартс. Она медленно встала, чувствуя, как слабость снова накатывает волной, но не от голода — от шока. — Майкл... почему? Хогвартс — это часть меня. Моя работа, мои друзья, моя... — ТВОЯ ЖИЗНЬ С НИМ! — выкрикнул он, и эхо заметалось по маленькой кухне. Она отшатнулась, будто он ударил её. — Что? Кто? — Там, в Хогвартсе, ты была с ним, — Майкл подошёл ближе, и теперь она видела в его глазах то, чего не замечала раньше. Ревность. Глубокую, чёрную, выматывающую ревность. — Ты учила его. Смотрела на него. Думала о нём. Всё, что связано с Хогвартсом, связано с ним. С Томом Реддлом. С этим... этим... — Майкл, — она пыталась говорить спокойно, — Ты не понимаешь. Хогвартс — это не только он. Это моя жизнь до всего этого. Мои коллеги, мои ученики, мои... он моё прошлое. — Твои воспоминания о нём! — перебил он. — Ты думаешь, я не вижу? Как ты смотришь в окно по ночам. Как вздрагиваешь, когда ветер завывает. Как произносишь его имя во сне. Она замерла. — Я... не может быть такого! — Может! — выдохнул он, и в его голосе звучала боль, — «Том». Ты шепчешь «Том». И плачешь. Минерва не знала, не контролировала. — Майкл, прости... я не... — Не надо, — он отвернулся, вставая к окну. — Я знаю, что ты не виновата. Я знаю, что он сделал с тобой. Я знаю, что это не твоя вина. Но я не могу... я не могу делить тебя с ним. Я чувствую, если ты вернёшься в школу, я потеряю тебя. Она сидела, глядя на его спину, и чувствовала, как рушится что-то важное. То, что они строили с таким трудом. То, что казалось таким прочным всего час назад. — Майкл, — тихо сказала она. — Посмотри на меня. Он не обернулся. — Пожалуйста. Медленно, очень медленно он повернулся. Его глаза были красными. — Я люблю тебя, — сказала она твёрдо, глядя прямо в эти любимые, но такие чужие сейчас глаза. — Только тебя. Ты — моё настоящее и моё будущее. Том... я не хочу возвращаться к нему. Но Хогвартс... Хогвартс — это не он. Это я. И если ты просишь меня не ходить туда... я не пойду. Он медленно подошёл, опустился перед ней на колени, взял её руки в свои. — Прости, — прошептал он, уткнувшись лбом в её ладони. — Прости меня. Я не должен был кричать. Я просто... я так боюсь тебя потерять. Ты — всё, что у меня есть. Всё, ради чего я живу. И мысль, что он может вернуться, что его тень может встать между нами... — Не встанет, — она высвободила одну руку и погладила его по голове, как ребёнка. — Я не позволю. Ни ему, ни его тени. Он поднял на неё глаза, и в них снова была надежда. Та самая, молодая, светлая надежда, которая так её в нём восхищала. — Обещаешь? — Обещаю. Он улыбнулся неуверенно. — Я люблю тебя. Прости, что я такой... такой собственник. — Я люблю тебя таким, — ответила она. — Со всей твоей ревностью. Со всеми страхами. Только не закрывайся от меня. Говори мне всё, что чувствуешь. Даже если это больно. — Обещаю, — прошептал он притягивая на себя Минерву. Они целовались. Страстно, жадно, забыв обо всём на свете. Руки Майкла метались по её телу, касаясь каждого изгиба, сжимая бёдра, зарываясь в волосы. Минерва отвечала, чувствуя, как внутри закипает знакомое тепло, как тело откликается на его молодую, нетерпеливую страсть. В какой-то момент она упёрлась спиной в край стола. Майкл, не прекращая поцелуя, резко развернул её, прижимая грудью к деревянной поверхности. — Ну, профессор, — прошептал он ей на ухо, игриво, — Ты сегодня очень плохо себя вела. Будешь наказана. Она рассмеялась — тихо, прерывисто, чувствуя, как его руки задирают подол её юбки, как пальцы скользят по белью. Игривость заразила и её. — Не стоит, господин, — выдохнула она с притворной мольбой, но в голосе звучало то самое интимное, разрешающее, что только разжигало его. — Я буду слушаться. Честно. — Поздно, — усмехнулся он, спуская ремень с джинсов. — Надо было раньше думать, Минерва. Звук расстёгиваемой молнии прозвучал слишком громко в тишине кухни. Она почувствовала, как его пальцы касаются её, скользят по влажной ткани, дразнят, обещают. Внутри всё сжалось в тугой узел предвкушения. — О, мой господин... — прошептала она, зажмурившись. — Только не туда... прошу вас... Он не слушал. — Это наказание, — выдохнул он ей в затылок, и в его голосе уже не было игривости — только желание, тяжёлое, неконтролируемое. — За непослушание. Она почувствовала, как он входит. Резко, без подготовки, без той нежности, что была ночью. Больно. — О... как тесно... — простонал он, и в этом стоне было только наслаждение, только его удовольствие. — Аах… Майкл... — её голос дрогнул. — Не стой... я серьёзно! Мне правда больно! Но он не слышал. Он двигался в ней, всё быстрее, всё глубже, ускоряясь, входя в ритм, который был нужен ему. Каждый толчок отдавался болью внизу живота, в том самом месте, которое ещё не зажило после всего. Она пыталась отстраниться, но он держал её крепко, прижимая к столу, не давая уйти. — Майкл, прекрати! Оо Мерлин!! — закричала она, но слова потонули в его стонах. Он наполнил её до края, содрогаясь в экстазе. А она стояла, вжавшись в холодное дерево стола, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Когда всё кончилось, он отстранился, тяжело дыша, и только тогда, кажется, начал понимать. — Минерва... — выдохнул он. — Я... Она резко обернулась. — Прости, — прошептал он. Она ударила его. Пощёчина прозвучала как выстрел в тишине кухни. Голова Майкла мотнулась в сторону, на щеке вспыхнул красный след. — Ты... — голос её дрожал, срывался, но в нём звенела сталь. — Ты что себе позволяешь?! Я сказала же просила остановиться! Я сказала — мне больно! Ты как животное меня… Мерлин! Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то... — Я думал... ты играешь... — ИГРАЮ?! — закричала она, и слёзы хлынули из глаз. Он шагнул к ней, схватил за руку, грубо притянул к себе. Другая рука легла на её горло сдавливая. — Не нравится? — прошипел он, и в его голосе не осталось ничего от того мальчика, которого она любила. — Что, уже не так приятно, когда не по твоим правилам? Думаешь, ты святая, профессор Макгонагалл? Она смотрела на него, и внутри неё рушился мир. Тот самый, который они только начали строить. — Майкл, что ты делаешь! — сказала она задыхаясь. — Знаешь, что мне понравилось больше всего? — его голос звучал низко, с хрипотцой, и в нём не было ни капли нежности. — Брать тебя сзади. Как шлюху. Ты так громко стонала... или это были слёзы? Я уже не разобрал. Минерва замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Она смотрела на него, не веря своим ушам. — Что ты сказал? — Ты слышала, — он усмехнулся, и эта усмешка была чужой, не его. — Профессор Макгонагалл, великая ведьма, а так хорошо стоишь раком. Кто бы мог подумать? Пощёчина обожгла его щёку. Он даже не моргнул. — Не смей так говорить со мной, — голос её дрожал. — Или что? — он шагнул ближе. — Ударишь ещё раз? Позовёшь на помощь? Кого? Здесь никого нет, Минерва. Только ты и я. Она отступила, чувствуя спиной холод стены. — Ты не такой. Я знаю тебя. Ты не такой. — А какой? — он наклонил голову, и в этом жесте было что-то хищное, змеиное. — Тот мальчик, который смотрел на тебя щенячьими глазами? Который терпеливо ждал, пока ты выберешься из своей скорлупы? Она сжалась, но не отвела взгляда. — Даже Тёмный Лорд не делал со мной такого. Даже Том никогда не причинял мне боли в близости. Никогда не унижал меня так. — О, Том, — Майкл рассмеялся— Твой драгоценный Том. Который плакал на снегу, глядя, как ты уходишь. Который, видите ли, не смел тебя трогать без спросу. Она молчала, глядя на него во все глаза. Потом медленно, не сводя с него взгляда, начала натягивать нижнее бельё. Дрожащими руками, с каменным лицом. — Я ухожу, — сказала она, когда оделась. — Куда? — От тебя. Она направилась к двери, чувствуя его взгляд спиной. Рука уже легла на ручку, когда... Вжух. Она не поняла, что произошло. Одно мгновение — и её с силой развернули, прижали к двери. Его лицо было в сантиметре от её. — Ты никуда не уйдёшь, — прошептал он, и в этом шёпоте не было ничего человеческого. — Я не Том! Она смотрела не на него. Она смотрела на его руки. На то, как он держал её. На то, как он... — Как ты это сделал? — выдохнула она, и в её голосе впервые за всё время прозвучал ужас. — Что? — он не понял. — Дверь. Ты запер все входы. Одним движением. Минерва смотрела на него, и внутри неё рушился мир. — Ты... — голос её срывался, — Ты всё это время... притворялся. Майкл стоял перед ней, и его лицо... оно менялось. Прямо на глазах. Исчезала та открытая, мальчишеская улыбка, которой она так дорожила. Исчезал свет в глазах. — Притворялся? — переспросил он, и голос его звучал теперь иначе. — Нет, Минерва. Я не притворялся. Я просто ждал. — Чего? — Тебя, — он усмехнулся. — Ждал, когда ты уйдёшь от него. Когда он отпустит тебя. Когда ты станешь моей. Она попятилась, но упёрлась спиной в дверь. Запертую дверь. Которую он запер магией. Он, сквиб. Он, который не мог колдовать. — Ты... ты не сквиб. — Умница, — кивнул он. — Догадалась. Хотя могла бы и раньше. Ведь сколько раз я задавал правильные вопросы? Сколько раз оказывался в нужном месте в нужное время? — Зачем? — выдохнула она. — Зачем ты это делал? — Хочешь узнать, как всё было на самом деле? С самого начала? Она молчала, прижавшись спиной к стене, глядя на него расширенными глазами. — Я втёрся в доверие к Снейпу, — начал он, медленно поворачиваясь. — Это было легко. Он так одинок, так жаждет хоть кого-то, кто смотрел бы на него без страха. Я стал его идеальным учеником. Наблюдал. Искал возможность. Он сделал шаг к ней. — Всё шло по плану, — продолжил он, расхаживая по комнате. — Я ждал. Наблюдал. А потом появился этот идиот Драко. Он влюбился в тебя. Представляешь? Этот щенок, этот мальчишка посмел встать на моём пути! Хотел освободить тебя! — Драко... — выдохнула она. — Ты... — Я сделал так, чтобы Лорд нашёл тебя, — перебил он. — Подсунул записку. Очень вовремя, правда? Он вернул тебя в Мэнор, и ты даже не знала, кому обязана этим «счастьем». Минерва задохнулась от ужаса. — А потом... — Майкл рассмеялся — жутко, надрывно. — А потом я убил Драко. Авада Кедавра. Прямо перед твоими глазами. Помнишь? Чёрный капюшон, вспышка зелёного света... — Это был ты, — прошептала она, и слёзы хлынули из глаз. — О, Мерлин... это был ты! Иы убил его, ты чудовище! — Умница, — кивнул он. — Догадалась. — Почему? — закричала она, бросаясь к нему, но он легко оттолкнул её, и она упала на пол. — ПОЧЕМУ?! Зачем ты убил его?! Он считал тебя своим другом! —А я нет! Он мешал, — пожал плечами Майкл. — Как и твой ребёнок. Она замерла на полу, глядя на него снизу вверх невидящими глазами. — Да-да, — улыбнулся он. — Тот несчастный плод, который ты носила. Знаешь, как он отравился? Я крал зелья из лаборатории Снейпа и подливал в твою еду. Каждый день по чуть-чуть. Чтобы он умирал медленно. Чтобы ты мучилась. А те сигареты... — он расхохотался. — Я сам подсунул их в твой матрас. Чтобы вина пала на тебя. Чтобы Лорд думал, что ты сама убила его наследника. Минерва смотрела на него, не в силах пошевелиться. Внутри была только пустота. Такая огромная, что, казалось, туда провалился весь мир. — Почему? — выдохнула она в тысячный раз. — Что я тебе сделала? За что ты так со мной? Он рывком поднял её с пола, схватил за талию, притянул к себе. Его губы коснулись её уха: — Потому что ты убила мою мать! Она замерла. — Моя мать... — его голос дрогнул впервые за весь разговор. — Моя мать плакала ночами. Впала в депрессию. Пила. Не ела. Не дышала почти. А ты в это время... ты доставляла удовольствие моему отцу. — Я не знала! — закричала она, вырываясь. — Он врал мне! Говорил, что несчастлив в браке! Что это просто контракт! Что... — ЛОЖЬ! — заорал Майкл, тряся её. — ЛОЖЬ! Он любил её! А ты... ты просто была удобной дыркой, пока он развлекался! Она замерла, глядя на него с ужасом. — Думала, я правда люблю тебя? — он усмехнулся, отпуская её. Она рухнула на пол. — Нет, Минерва. Ты годишься только для постели. Как и для моего отца когда-то. Она сидела на холодном полу, смотрела на него и чувствовала, как внутри умирает последнее, что в ней было живого. Всё, во что она верила, оказалось ложью. Вся её любовь, все надежды, вся новая жизнь — прахом. — Ты чудовище, — Минерва сглотнула. Горло саднило — он не бил по лицу, но душил ровно столько, сколько нужно, чтобы голос стал хриплым и жалким. — Я поверила, что ты не такой, как он, — ответила она тихо. — Ошиблась. Майкл резко развернулся. Зажигалка полетела в стену, звякнула, отскочила. Пальцы грубо взяли её за подбородок, заставили посмотреть вверх. — Нет, — сказал он почти нежно. — Ты ошиблась раньше. Когда раздвигала ноги для моего отца, зная, что у него дома жена глотает антидепрессанты горстями. Когда шептала ему, что любишь, пока моя мать считала дни до того, чтобы просто перестать просыпаться. Его большой палец провёл по её нижней губе, надавил, раздвинул. — Я отлично помню, как пахнут её таблетки. Они пахли мятой и смертью. Я до сих пор чувствую этот запах, когда закрываю глаза. Минерва дёрнулась, пытаясь отвернуться. Он не позволил. Сжал сильнее. — Не отворачивайся. Ты должна смотреть на меня, когда я буду делать с тобой то же, что он делал с моей матерью. Только я не буду делать это быстро. Он поднялся, расстегнул ремень на джинсах — медленно, демонстративно. Потом подошёл ближе, схватил её за волосы и потянул вверх, заставляя встать на колени. — Открой рот, — сказал он тихо. — Или я сломаю тебе челюсть. Выбирай быстро, у меня мало терпения. Минерва смотрела на него снизу вверх. В карих глазах — уже не любовь, не страх даже. Какая-то мутная, усталая пустота. — Ты ведь всё равно меня убьёшь, — прошептала она. Майкл улыбнулся — той самой улыбкой, от которой она когда-то таяла. — Не сразу, — ответил он. — Сначала ты будешь молить, чтобы я это сделал. Он вошёл в её рот резко, до горла. Минерва задохнулась, глаза мгновенно наполнились слезами. Он держал её за волосы мёртвой хваткой, не давая отстраниться. — Вот так, — шептал он, двигаясь медленно, мучительно ровно. — Точно так же ты брала в рот у него. Шлюха старая! Слёзы текли по её щекам, смешиваясь со слюной. Она уже не сопротивлялась — просто существовала в этом ритме, в этом унижении, в этом наказании, которое он растягивал, как мог. Когда он кончил, он не дал ей отвернуться. Заставил проглотить всё, держа за горло, пока она не закашлялась. Потом отпустил. Минерва упала на бок, свернулась, пытаясь отдышаться. Майкл присел рядом, провёл ладонью по её мокрым от слёз волосам — ласково. — Знаешь, — произнёс он, не оборачиваясь, — мама умерла в этой же хижине. В той комнате наверху. Я нашёл её утром. Она лежала лицом вниз, простыня вся в рвоте и таблетках. А на тумбочке — ваша с отцом фотография. Она её не порвала. Просто смотрела на неё каждую ночь. Майкл повернулся. Он подошёл, снова схватил её за волосы, потянул в сторону лестницы. — Пошли наверх. Там кровать шире. И зеркало напротив. Хочу, чтобы ты видела своё лицо, когда будешь кончать от того, кого ненавидишь. Минерва не сопротивлялась. Ноги подкашивались, но она пошла. Потому что поняла: это не закончится, пока он сам не решит, что месть завершена. А он не собирался решать это скоро.