a fuoco

Ценность скрипки – вещь точная, почти математическая. Каждый оценщик, как по привычке, обращает внимание на одно и то же. Имя мастера, как подпись судьбы, бесспорно влияет на цену: Страдивари, Гварнери дель Джезу, Гваданьини – мастера, чьи инструменты всегда будут более высокого качества, чем у безликих Ларка, Мендини или Стэгга. Когда он был изготовлен? Каждый год – на вес золота, только если время не дало о себе знать. В каком он состоянии? Каждая трещинка, каждая потёртость на корпусе, как вмятина в истории. Потускневший лак, следы от канифоли, вздутые швы, дешёвые чехлы, искусственные материалы вместо эбена или слоновой кости – всё это ухудшает звучание, словно размывая звонкий голос. Здесь всё поддаётся расчёту. Ценность скрипки складывается изнутри: из материалов и мастерства её создателя. Каждому аспекту присвоены свои баллы, поэтому даже разные специалисты редко расходятся во мнениях. Чёткая цена. Определённая ценность. Ценность музыканта... Это совсем другое дело. Теоретически, она должна определяться техникой и мастерством. Но на деле – совершенно не так. Здесь всё зависит от того, кто оценивает: от его вкусов, предвзятости, личного отношения к той или иной технике. Кто-то считает одни комбинации сложнее других, кто-то ценит экспрессию, кто-то – лирическую меланхолию. Именно здесь зарождаются противоречия. Минхо терпеть не может нестабильность. Именно поэтому каждое его утро начинается одинаково. Просыпается под ненавязчивый звон будильника и лучи солнца, пробивающиеся сквозь занавески. Лежит на спине, положив голову на аккуратно расправленные подушки, поднимается медленно, аккуратно потягиваясь и разминая мышцы. Встаёт, чтобы потянуться ещё – разогревает каждую группу мышц, гонит кровь к кончикам пальцев, стряхивает остатки сна и приводит тело и разум в привычную готовность. После – ванная. Вода настолько горячая, что пар заполняет всё тесное помещение. Чистка зубов, ополаскиватель, тоник, сыворотка, увлажняющий крем, солнцезащитный крем... Сушит волосы феном. Между пробуждением и окончанием сборов всегда проходит ровно пятьдесят пять минут. Сегодня на нём любимые джинсы и фланелевая рубашка глубокого синего цвета. Ещё пять минут – и он спускается по лестнице, выходит на улицу и встречает липкую влажность августовского Нью-Йорка. Ещё семь – и он уже спускается в метро. Станция Кларк-стрит. Ещё три – и должен подъехать поезд №2, идущий в северную часть города. Минхо приготовился зайти в вагон и доехать до пересадки. Но три минуты проходят, а поезда №2 ещё нет. Живот скрутило. Он вдруг начал нервно перебирать пальцами нейлоновые ремни футляра для скрипки. Взгляд упал на расписание – тусклые красные лампы мигают где-то сверху так лениво и насмешливо... почти злобно.

1. ② 241-я улица – Уэйкфилд-авеню – 14 минут

Рутина рушилась, словно хрупкое карамельное стекло. Рассыпалась в осколки, звенящие по грязной плитке под ногами и сыплющиеся на мерзкие рельсы. Осколки искажали уже багровый свет над головой, разбрызгивая его перед глазами, как кровь. Минхо бросило в жар – земля чуть не ушла из-под ног от такой несостыковки. Но это не первый раз – метро редко щадит, однако сегодня всё ощущается дурно. Словно что-то ужасное должно произойти. К сожалению, опасения настигли его. Минхо будто увидел крещендо в реальной жизни: как только падает первая костяшка домино, за ней валятся остальные. Сначала поезд опоздал, потом, когда он с визгом затормозил у платформы, вагоны оказались переполнены. Минхо втиснулся внутрь, как сардина в банку. Футляр со скрипкой на спине мешал дверям закрыться. Чёрт. Они бились о него снова и снова, пока он не снял и не прижал его к ногам. Поезд ужасно шатало, толпы вонючих тел качались и давили друг друга, как водоросли в шторм. Ладонь Минхо скользила по поручню над головой от пота, хотя это всё равно не помогало – его мотало из стороны в сторону. На каждой станции его шатало от врывающихся с одного бока и вываливающихся с другого пассажиров. Шея уже липкая, лоб мокрый. Чёрт, я же только вышел из душа… Долгожданное облегчение и наивная надежда наполнили грудь, когда поезд приблизился к платформе Таймс-сквер – 42-я улица. Желание вырваться из этой раскалённой клетки стало почти невыносимым – виски уже начали пульсировать, а глаз дергаться. Он едва смог развернуться к дверям. Чужие тела, плечи, локти, были прижаты вплотную со всех сторон. Минхо развернулся как раз в тот момент, когда двери начали открываться. Людей слишком много и спереди, и сзади. Его давило два рвущихся потока – вывалившиеся наружу и рвавшиеся внутрь. Почти чудом он сделал шаг на платформу, чуть не подвернув ногу в зазоре между краем плитки и дверьми вагона. Давка и тут не закончилась: его вытолкнули наружу с футляром в руках, и Минхо, спотыкаясь, пытался не вытереть одеждой грязную плитку и защитить инструмент от ударов. Он не успел поставить на платформу вторую ногу, как в спину кто-то врезался. Тяжело и резко. Минхо начал нервно размахивать руками, пытаясь удержать равновесие – скрипка вывалилась из рук и со звоном полетела по замызганной плитке, оставляя за собой скользящий след. Толпа сбила его с ног, и он повалился на пол прямо на левое запястье. Совершенно неудачно, под углом – руку пронзила острая боль, сильнее удара молнии. Минхо вскрикнул от неожиданности, судорожно втягивая воздух сквозь зубы, и, кажется, услышал, как человек, толкнувший его, выкрикивает что-то: то ли извинения, то ли что-то ещё, и теряется в толпе, отчаянно пытаясь успеть на пересадку. Минхо едва успел разглядеть его. Кажется, это был молодой парень, примерно его ровесник, может, чуть младше. Тёмно-синяя рубашка и какие-то рваные джинсы. Каштановые волосы. Очки... Вот же козёл. Минхо бросился к скрипке. Конечно, футляр дорогой и достаточно прочный, но он не может не проверить. Он лихорадочно расстегнул молнию и открыл жёсткий кейс. Ему просто нужно убедиться. И Минхо был прав – проверка не была лишней. К счастью, весь сегодняшний хаос, начавшийся с опоздавшего поезда, не добрался до самого главного – его сокровища. Он быстро закрыл футляр, надел его на спину и помчался на следующую линию.

3. ① Ван Кортландт Парк – 242-я улица – 18 минут

Это, блять, шутка какая-то?

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Откровенно говоря, Минхо сейчас очень, очень зол. Всю оставшуюся поездку он не переставал думать о придурке, который врезался в него и сбил его с ног. Какой идиот, блять, додумается гнать по станции Таймс-сквер? Тут всегда толпа. Может, он какой-то полоумный турист, но он вообще в курсе, сколько стоит скрипка, по его вине полетевшая на грязную плитку? А как ценны кисти и руки музыканта? Конечно нет! Он просто тупоголовый болван, не имеющий ни малейшего, блять, понятия о людях вокруг, он просто прётся как носорог через посудную лавку. Ни утончённости, ни культуры – даже сам кейс скрипки можно узнать с первого взгляда! Он что, из пещеры вылез? Судя по его поведению, наверное, так и было. Блять, он же ещё и живет с кем-то под одной крышей. Кто в здравом уме захочет себе такого соседа или жильца? Его давно уже должны были вышвырнуть на улицу, если уже не вышвырнули. Он разминал ноющее запястье, проходя по знакомым коридорам кампуса, которые за три года выучил уже до каждой трещинки в плитке. Открыл тяжелые двери плечом, пытаясь вообще не нагружать руку, и его тут же окутал гул. Аудитория была наполнена смехом, болтовней и фальшивыми звуками расстроенных инструментов. У кого-то закрытые футляры до сих пор лежали у ног, пока те лениво что-то обсуждали. Виски Минхо опять начали пульсировать. Серьёзно? Ещё один грёбаный доминошный эффект. – Как так выходит, что даже когда я опаздываю, вы всё ещё не разогрелись? – голос Минхо разносится по аудитории, стены которой обшиты акустическими панелями. Шум мгновенно сошёл на нет, а взгляды устремились на него. Минхо редко выходит из себя, но если уж такое происходит – его лучше не трогать. – Если не разогреетесь раньше меня – вылетите отсюда. Душная аудитория наполнилась давящей какофонией, дополняемой фальшивыми нотами, режущими слух. Минхо сел напротив и начал осторожно разминать запястье, проверяя, свободно ли двигается рука. Раскрыл футляр. Его скрипка – насыщенного янтарного оттенка, с языками кленового пламени, бегущими вверх по корпусу. Лак безупречен – результат утренней дисциплины. Минхо вытер корпус мягким платком, почти заботливо повторяя изгибы инструмента. Единственный изъян – крошечный скол на завитке, полученный ещё в детстве, когда Минхо уронил скрипку и проплакал весь вечер, пока мама не успокоила его, заверив в том, что «звук важнее внешнего вида, главное – душа и мастерство». Он натянул волос на смычке, аккуратно проверяя его карандашом – касается в середине, как и должно быть. Слегка натёр канифолью, как по привычке – мышечная память. Последняя проверка перед началом игры. И он замечает её. Царапину. На хвостике. На чёрном эбеновом дереве. Маленькая, почти микроскопическая, но она есть. И кровь у него закипела, а лицо залилось волной багрового гнева. Он хотел плакать и кричать на весь зал, хотел выследить этого ублюдка, из-за которого скрипка полетела на пол. Но он не мог. Нужно было настраивать инструмент, нужно было убедиться, что всё звучит нормально… Небольшая, буквально поверхностная царапинка, по логике, не должна была повлиять на звук, но паранойя со своей пульсацией уже добралась до самых глубоких артерий, а тревога ощущалась в правой руке зловещей дрожью. Он даже не заметил, что задержал дыхание, до тех пор, пока робко не провёл смычком по струнам в первый раз. Всё было таким же округлым, звучным и бархатистым. Минхо прижал смычок сильнее, начал настраивать с привычной точностью, и запертый воздух вдруг вырвался сквозь напряженные губы облегчённым вздохом. Как и ожидалось, он закончил раньше всех, ещё до того, как остальные успели завершить хотя бы разминку. Он мрачно сидел напротив аудитории с нахмуренными бровями, пока секция в спешке заканчивала с упражнениями. Минхо снова вздохнул, теперь уже с досадой. – Ладно, начнём.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Минхо ещё никогда так быстро не вылетал из аудитории. Секционные репетиции вытянули из него всю энергию, но сердце продолжало сжиматься каждый раз, когда взгляд падал на свежую царапину, что портила гладкую древесину. Никто не разогрелся нормально и не играл в полную силу, и Минхо невыносимо хотелось быстрее закончить, потому что минутой позднее он уже начал бы крушить всё вокруг. – С добрым ут… ой, ты чего такой мрачный? – голос Чанбина, обычно звонкий и дружелюбный, сегодня словно ножом по ушам. Он только сильнее заставил Минхо сморщиться от раздражения. Сам Чанбин ведёт себя как обычно – они давно дружат, и он всегда так с ним здоровается, – дело в Минхо. Потому что день у него сегодня совсем не задался. Он пробурчал что-то себе под нос и пошёл дальше, зная, что тот всё равно догонит. Конечно, Чанбин без труда подстроился под привычный быстрый шаг Минхо, даже несмотря на свои короткие ноги. Это было грубо. Чанбин не виноват, Минхо и сам это знал. Он бы рад перестать срываться на нём, но уже нет сил сдерживаться. Всё, что ему осталось, – глубоко дышать и пытаться избавиться от щемящего раздражения, которое кипело в груди и не давало покоя. – У меня просто плохой день, – ответил он, наконец. Чанбин тепло взглянул на него понимающими глазами: – Что случилось? Минхо резко выдохнул: – С чего бы начать? Мой первый поезд задержался, какой-то идиот врезался в меня, я упал, ударился запястьем, а футляр со скрипкой полетел по полу, теперь на шпиле царапина! Второй поезд тоже задержали, и когда я добрался до аудитории, никто даже не начал разогреваться или настраиваться! Ты представляешь? Даже не смотря на Чанбина, он понял, что тот еле сдерживает смех, и это только сильнее его разозлило. Минхо бросил на него тяжёлый взгляд, но это не помогло – Чанбин все равно продолжал хихикать. – Придурок, – подумал он, и тут же спохватился. Опять грубость. Да ну его. Сам виноват, что ведёт себя как клоун. – Мне жаль, что день не задался, – наконец начал он, уже серьёзно. – С задержками это, конечно, ужасно получилось, но царапина ведь не мешает играть? И вообще, кто этот придурок, что тебя толкнул? С рукой всё нормально? В голосе Чанбина слышалась настоящая забота, и Минхо, пусть совсем немного, но расслабился. – Звучит нормально, – с облегчением ответил он. Спасибо небесам и производителям кейса. – Запястье ноет, но ничего. Дома приложу лёд, на всякий случай. Не похоже, что что-то повредил. Чанбин похлопал его по плечу и потянул в сторону знакомого столика у окна, где уже сидел их младший друг-валторнист. – Хоть что-то хорошее. Обед сегодня за мой счёт, понял? Минхо поставил футляр у стула, кивая младшему. Тот улыбнулся, но вдруг почувствовал неладное, заметив настроение Минхо. Он уже собирался спросить, как тот махнул рукой: – Даже не спрашивай. Как ты, Инни? Чонин сначала даже расстроился, что его перебили, но быстро вернул прежнюю улыбку, открывающую вид на ямочки на щеках. Чёрные волосы слегка отросли, давно пора стричь, но он всё равно выглядел мило. Он взял со стола кусочек пиццы: – Всё хорошо! У нас утром тоже были секционные. Столько крутых валторнистов! Ну, впрочем, это же Джульярд, да? Было очень интересно! Минхо усмехнулся про себя. Вот бы и он так радовался. Ему такого не хватает. – Рад за тебя. Первый пульт нравится? Она хорошо к вам относится? Чонин быстро закивал головой с полным ртом еды: – Хён, она очень добрая! И, конечно, очень талантливая! Ты её знаешь? – Конечно. Юджин хорошая. Отличный музыкант, – ответил он, в то время как Чанбин уже вернулся с подносом и поставил перед ним тарелку. Минхо с сомнением посмотрел на еду. – Это типа кунжутная курица, – объяснил Чанбин. – Рис и брокколи на гарнир. Он сел рядом с Чонином и взъерошил его волосы: – Как дела, Инни? Как прошёл день? Тот повторил ему всё то же, что уже слышал Минхо. Они познакомились с Чонином ещё на его ориентации – он тогда заблудился по пути на семинар для медно-духовых и попросил помощи, неловко зайдя в какую-то аудиторию, где сидели Минхо и Чанбин. Он был таким милым, что они не отказали. Путь был коротким, но Чонин за несколько минут успел очаровать и ударника, и концертмейстера. Минхо слушал вполуха, лениво ковыряя вилкой подозрительные кусочки курицы, которые каким-то образом выглядели одновременно и обезвоженными, словно какой-то космический паёк, и жутко размокшими. Несмотря на то что его желудок яростно протестовал, есть совсем не хотелось. Стресс от первой половины дня сгустился в нечто дико тошнотворное, вязкое и гнилое, засевшее где-то в горле и готовое в любой момент вырваться наружу. Он устал. Хочется просто вернуться домой и прожить этот день заново: без задержек, опозданий и слепых придурков в метро. Но остается только надеяться, что завтра будет лучше. Может, притвориться больным? Ход подлый, конечно, но оркестр ведь как-нибудь проживет без него один день? Он взглянул в окно, на залитый солнцем городской пейзаж. Сколько времени займёт дорога до дома, если уйти прямо сейчас? Поезда, наверное, уже не так забиты, так что– Странная толпа на тротуаре привлекла его внимание, и он уставился на происходящее. На улице толпились люди, окружив кого-то. Почти у каждого на плече камера. Словно стервятники… Он не может оторвать взгляд, хотя объект съемки ему даже не виден. – Минхо-хён, ты говорил с… эй! На что ты уставился? – весёлый голос Чонина стих, ему на смену пришло любопытство. Минхо не отвёл взгляд от окна, только пожал плечами: – Кажется, там какая-то съёмочная группа. Оба его друга развернулись, чтобы получше рассмотреть происходящее за стеклом. – Что за… – начал было возмущаться Чонин, жалуясь на то, что ничего не видно. Он надул губы и нахмурил брови, а Чанбин наклонился вперёд и повернулся в сторону окна всем телом, держась только за спинку стула. – А, – вздохнул он. В его голосе послышалась скука, а любопытство испарилось. – Думаю, это просто Джисон. Минхо закатил глаза и откинулся на спинку стула. Ну конечно. Он даже ни разу не видел этого второкурсника – ни в коридорах, ни на лекциях, ни в аудиториях. И всё равно он его на дух не переносит. Такие, как этот Джисон, любящие внимание, – худшие соседи по кампусу. Вот и сейчас он, наверное, перекрыл главный вход в здание. Это ведь портит атмосферу Джульярда! Чанбин оценивающе поглядел на него, вскидывая бровь. Он уже хотел спросить что-то ехидное, но Чонин его опередил: – А кто это? – Минхо снова закатил глаза и вернулся к своей космической курице. Зубцы пластиковой вилки согнулись во все стороны, когда он попытался наколоть хотя бы кусочек. – Хан Джисон, пианист, – объяснил Чанбин. – Ну, молодой такой, пианист, знаешь? Он довольно популярный, – он достал телефон и показал Чонину страницу Джисона в «Instagram», даже не предлагая Минхо взглянуть. Чонин смотрел с восхищением, но Чанбин прекрасно знал, как относится к этому вундеркинду-пианисту Минхо. До появления Джисона в прошлом году в Джульярде было тихо: уютное светлое место, полное искусства, вдохновения и таланта. А потом этот парень решил – ради забавы, как полагал Минхо – поступить в какую-то школу и выбрал именно Джульярд, хотя, по слухам, вузы чуть ли не дрались за него. И вдруг всё святое и особенное исчезло, просто превратилось в пыль. Аппетит у Минхо окончательно пропал. – О, боже… я его видел! Не знал, что он учится тут. Это так круто! – радостно воскликнул Чонин, сияя всем своим существом, пока не заметил мрачное лицо Минхо. – Что случилось, хён? Чанбин опередил с ответом: – Минхо его не любит. Вообще. – О… – тихо ответил тот с разочарованием в голосе. – Он это, типа... грубый? Минхо тут же пробормотал «да» одновременно с Чанбином, который закатил глаза и ответил «нет». – Минхо-хён его даже не встречал, а я в прошлом году с ним учился. Он никому не мешал, – упрекнул Чанбин, глядя на старшего. – Это он просто ворчит. – Я не просто ворчу, – возразил Минхо. – Да, я с ним не знаком, но он всю свою ахинею несет, блять, в кампус и рушит этим всё вокруг. Мне плевать, если он какая-то звезда интернета. Я просто хочу учиться. Чанбин бросил на Чонина вымотанный и обречённый взгляд: – Вот видишь? Ворчун. Они быстро доели, и Минхо не мог отказать в просьбе прогуляться по территории кампуса оставшиеся двадцать минут. Чонин, маленький демон, всегда получает, что хочет. На улице дико влажно – конец августа всегда приносит с собой высокую температуру, палящее солнце и духоту. Кожа у Минхо сразу начала зудеть от пота, пока они медленно шли между зданиями. Он не хотел признавать, что, возможно, Чонин не зря вывел их на улицу: как бы плох ни был его день, как бы раздражен он ни был, Минхо всегда успокаивало это чудо – то, что он здесь, и что вообще смог добиться всего этого. Нью-Йорк не для всех. Чёрт, Америка не для всех – она настолько культурно отличается от всего, что ему знакомо, и остается незнакомой даже спустя три года. Но есть причина, по которой так много творческих личностей мечтают здесь жить. Несмотря на то что небоскрёбы, окружавшие его, заставляли чувствовать себя муравьем, энергия этого мегаполиса лечила душу с каждым вдохом. Неважно, что говорят люди, что на тротуарах валяется мусор, что кто-то несёт чепуху, что поезда опаздывают, что аренда дорогая. Всё это не имеет значения, потому что город шепчет надежду только тем, кто рискует, кому не хватает места в маленькой квартире с кучей соседей. Город питает усталые души тех, кто бродит по улицам днём и ночью. Он приносит стойкость, но вытягивает силы из костей. Это не похоже ни на что, с чем Минхо был знаком до переезда, и не будет похоже никогда. Город даёт силы, подталкивает к действиям. Это магия. И через кровь, пот и слезы Минхо проложил свой путь сюда. Запах бензина и металла от очередной стройки расслабил напряженные плечи. Гудки машин звучали в легато, их звуки складывались в какую-то необычную гармонию, что позволило сердцу Минхо, убаюканному ритардандо, успокоиться. Ровные дороги, солнечный свет и стеклянный фасад окружали его со всех сторон, пока тяжелое дыхание постепенно сменялось легкими вдохами. Он будет в порядке. Он там, где должен быть.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Минхо думал, что всё будет в порядке, и был прав – до тех пор, пока не проверил телефон.

Тема: Встреча по вопросам поступлений

Минхо Ли,

Пожалуйста, зайдите ко мне в кабинет сегодня в 13:30. У меня есть важный вопрос, который нужно обсудить. Ваши преподаватели на вторую половину дня также получили это письмо, поэтому Ваше отсутствие будет оправдано.

С уважением–

Декан музыкального факультета?! Что, чёрт возьми, зачем ему со мной встречаться? Минхо никогда не получал таких писем, почему никакой конкретики? Живот пробили колющие удары тревоги. Уже 13:13 – нет времени впадать в панику. Минхо торопливо зашагал по коридору, направляясь к лифту, и нажал кнопку этажа администрации. Он всегда приезжал так быстро? Такое ощущение, что Минхо движется прямо на божественный суд. Капля пота медленно покатилась по его виску, и он смахнул ее еще более мокрой рукой. Он даже не обратил внимание на темп шагов, добираясь до кабинета декана буквально на автопилоте. Минхо повернул за угол и пошагал по очередному длинному коридору, пока не уткнулся в массивные двери. На них, чуть выше уровня головы, сверкала металлическая табличка с гравировкой кабинета администрации, всем своим видом кричавшая о престижности этого места. Минхо действительно не думал, что день может стать ещё хуже. Но он ошибся. Он постучал в дверь минута в минуту. Послышалось приглушенное «войдите». Первое, что он увидел – это большое прямоугольное окно напротив двери. Его края были обрамлены угольной сталью, скошенной и глянцевой. Минхо даже увидел часть горизонта, но человек за столом закрыл вид. Декан был точно таким же, каким Минхо помнил его с поступления в университет три года назад – профессиональным и сдержанным. Он улыбнулся Минхо и жестом пригласил войти. За столом сидел ещё один человек, знакомый ему только по фотографиям с сайта школы. Какого чёрта президент Джульярда делает здесь? Он высокий, в костюме графитового цвета. В тонких седых волосах виднелись проблески белого. Гордая осанка открывала его уверенность и достоинство, каждое движение собрано и точечно, и Минхо готов поклясться, что в замке рук у него были спрятаны красные нити, клубок и ножницы, будто он связывал всех в этой школе. Но на раздумья, удивление или даже испуг времени не было, потому что, как только его взгляд встретился с глазами президента, какая-то фигура, пойманная боковым зрением Минхо, заставила сердце сжаться. Тёмно-синяя рубашка, потрёпанные джинсы, мягкие каштановые волосы, тонкие очки в круглой оправе, пухлые щёки. – Минхо Ли? Проходите, садитесь, пожалуйста, – голос декана звучал ровно, уверенно, словно та отполированная табличка на двери. Нет. Просто нет. Не может быть! Не может же, блять, быть, что это – тот самый парень. Тот ублюдок, что сбил его с ног этим утром! Тёмные глаза парня расширились, когда он встретился с взглядом с Минхо. Он же понял, что этот день действительно может стать ещё хуже. Он заставил себя вернуться в реальность, загоняя обратно гневный жар, уже поднимавшийся от груди к шее и лицу, подобно маленькому вулкану. Минхо не почувствовал, как закрыл за собой дверь, не ощутил гладкой кожи кресла – рядом с этим ублюдком – когда опустился в него. Слышат ли они, как колотится его сердце? У всех в кабинете музыкальный слух, наточенный, чтобы улавливать любые изменения ритма, а его сердце стучало так сильно, что, казалось, гремело на весь кабинет. Тишина казалась вечной. Он ощутил взгляд сбоку – расширенные, навязчиво изучающие его лицо глаза. Минхо не ответил и не повернулся, только сильнее сжал кулаки на коленях, лишь бы не наклониться и не врезать по его роже. Вместо этого он с усилием натянул вежливую улыбку для остальных уважаемых людей за столом. – Прошу прощения, – вдруг сказал он. И сам не знает, за что. – Всё в порядке, – спокойно ответил декан. – Рад знакомству. Спасибо, что пришли так быстро. Он представил себя и президента, как будто Минхо не знал, кто они такие. Но настоящая тяжесть была в том, как тот парень продолжал смотреть на него. Его взгляд будто щекотал кожу, жалил, как муравьиный укус и тянулся по лбу, вдоль ресниц, по носу и до губ. Минхо клянется, он ощущал это физически. Челюсть напряглась, а глаз вдруг задергался. – Прошу прощения за такое внезапное и неясное письмо, – продолжил декан. – Я хотел лично поделиться новостью. Он сидит ещё прямее президента, закинув ногу на ногу. Кожаное кресло под ним – цвета меди, было будто подсвечено солнцем, бьющимся из окна. А тот парень все еще смотрел. Минхо всерьез задумался ткнуть ему в глаз своим смычком, но решил не портить себе репутацию и не марать чистую совесть. – У нас для вас отличная возможность, – начал президент с притворно-вежливой улыбкой на губах. – Вы уже знакомы? Он рукой указал на него и этого… придурка. Минхо лениво посмотрел вперед и покачал головой: – Нет, сэр. – Уверен, ты о нем слышал, Минхо. Он нахмурился. Почему он должен был о нем слышать? Это студент? Живот скрутился в узел, его начало качать из стороны в сторону. Он что, должен был его знать? Но его нет в оркестре, а Минхо всех музыкантов знает хотя бы на лицо. Тогда кто он такой? Капля пота скатилась по виску. – Минхо, это Хан Джисон, – представил ему президент и продолжил: – Он в нашей программе концертного фортепиано. Но Минхо уже ничего не слышал. Он попытался повернуть голову, но всё было, как в замедленной съёмке. Их взгляды встретились – и Джисон сразу же отвел глаза. Волнистые каштановые волосы падали на лицо, а самые длинные пряди доходили до скул. Очки на маленьком носу казались чуть большими. Глаза – тёплого коричневого цвета, широко распахнутые – метались по кабинету, лишь бы не смотреть на Минхо. Губы сжаты, нижняя белела под давлением зубов. Плечи у него широкие… а руки тонкие и пальцы, как крылья. На щеке какая-то маленькая родинка. Джисон выглядел так, будто сейчас подорвется и выбежит отсюда. Это – Хан Джисон? Минхо почти хотел рассмеяться. Вот этот… нервный, неловкий тип – тот самый Хан Джисон? Признанный вундеркинд? Восходящая звезда классической сцены? Он ведь и дышит с трудом, и ноги вон дрожат... Минхо удивленно посмотрел на него, наблюдая, как трясется чужое колено под столом. – Недавно нас пригласили принять участие в престижном ежегодном мероприятии, – начал президент, взяв со стола стопку документов – две аккуратные папки с белыми листами. Минхо слышал каждый шаг, но не оторвал глаз от Джисона. Тот принял папку безо всякого волнения. Даже не пробежался глазами! Ни капли восторга, ни искр интереса. Что, он настолько высокомерный? Минхо едва удержался, чтобы не усмехнуться. Сам он чуть не продырявил бумаги мокрыми пальцами, но вовремя опустил папку на колени. Среди текста он уловил только ключевые фразы. Десять минут. Ла Скала. Два исполнителя. Кондиционер гудел вразнобой, будто сбиваясь с ритма. Дыхание – тоже не в такт… Кажется, влажность с улицы просочилась сквозь стекло. – Вы – лучшее, что сейчас есть у Джульярда, – продолжил президент. – И, думаю, вы понимаете, насколько редка возможность для студентов сыграть на такой сцене. Я даже не буду подчеркивать, насколько это важно для нашей школы. Ла Скала. Одно из самых известных и прекрасных мест Европы. Театр, возведённый в XVIII веке, является печально известным центром искусств — балета, классической музыки, оперы. Очаг творчества и романтизма. – Гала-открытие сезона состоится седьмого декабря в Милане, – начал декан. – Времени на подготовку почти нет, но я искренне верю, что вы вдвоём справитесь с этим. Джульярд покроет все расходы. Вся информация, что вам нужна, указана в документах. Тишина наполнила комнату. Минхо с трудом попытался переварить всё, что он только что услышал. Приглашение выступить на международном мероприятии – это нечто, во что он просто не мог поверить. – Я за, если ты согласен, – голос звучал странно – до невозможности тепло и низко. Будто горячий мёд лился сквозь нежно-розовые губы, искусанные от тревоги. Тембр голоса окутал Минхо, словно тонкая вуаль, и он уверенно встретил настороженный взгляд младшего. Кто он такой, чтобы отказываться?

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Минхо выскочил из кабинета, прежде чем кто-то успел окликнуть его. Ему уже было всё равно на оставшиеся занятия и репетиции: он отправил все нужные письма преподавателям, ссылаясь на болезнь, и заперся в своей любимой комнате для репетиций. Это помещение – его сокровище в кампусе: блестящее фортепиано вдоль одной из стен и достаточно места, чтобы Минхо мог ходить туда-сюда, бессмысленно играя гаммы на скрипке. Он плавно играл арпеджио, делая шаги только на сильные доли. Тело полностью подчинилось заданному ритму, ускоряясь и замедляясь на тщательно считанных интервалах. Хроматические гаммы, трёх- и пятитональные, сложные комбинации – он выполнял всё это уже на автомате и без остановок. Минхо не понял, вошёл ли в репертуар из-за громких мыслей, что пульсировали в голове. Десятиминутное выступление в Милане менее чем через четыре месяца с музыкантом, с которым он никогда до этого не играл, с которым он даже не был знаком. И что ещё хуже – с тем, кого он уже не переваривает. – Я за, если ты согласен, – блять, он ответил так, будто изначально знал, что будет играть на таком престижном мероприятии. Как будто это само собой разумеющееся. Как будто все в кабинете знали, что он будет играть. Но согласится ли Минхо? Хватит ли у него смелости принять предложение? Знали ли они, кого возьмут, если он по каким-то абсурдным причинам откажется от предложения, которое едва ли мог получить кто-то, кто хотя бы немного превосходит его? Он слишком накручивает себя. Он это знал. Но это высокомерие, которым несло от Джисона, было таким ощутимым, отвратительным, зловонным и гордым. Конечно, он примет предложение – только маньяк или человек, проживающий жизнь зря, отказался бы. Это... это может перевернуть всю его карьеру. Он должен быть в восторге, но его сердце будто потеряло ритм и, кажется, уже больше не найдет его. Время тянулось невероятно незаметно, и только когда начала болеть рука, державшая смычок, Минхо сдался. Дыхание стало тяжёлым, и он слишком много времени потратил на то, чтобы вытереть смолу с корпуса, разобрать и сложить всё оборудование. Когда он проверил телефон, было уже за шесть вечера. Он провёл пальцем по экрану, сонно щурясь на сообщения соседа по комнате с вопросом, не хочет ли он сегодня поесть доставки. Кончики пальцев заныли, когда он торопливо печатал «Боже, да.», плечом зажимая дверь зала и с грохотом захлопывая её. – Чёрт, я уже собирался сдаться и уйти домой! Минхо испугался неожиданно громкого голоса и уронил телефон, который с грохотом приземлился у ног парня напротив. Тот наклонился, чтобы поднять его и протянуть Минхо. – Ты все эти несколько часов без перерывов играл? Это сумасшествие, чувак. Джисон удивлённо посмотрел на него, ухмыляясь. Минхо сжал челюсть и выхватил свой телефон из рук младшего, продолжая стремительно двигаться к лестнице, только теперь ещё ворча. Сзади послышались шаги, и Минхо остановился, тяжело вздохнув: – Тебе помочь чем-то? – Э... – Джисон вдруг начал говорить мягче, будто стесняясь. – Я Джисон. Минхо закатил глаза, хотя тот даже не видел. Они спустились по лестнице, повернули за угол и прошли в холл, к дверям. – Я знаю. – О, да, точно, – пробормотал Джисон. Они вышли на улицу, и его голос опять стал громким. Громче, чем, блять, самая шумная улица Манхэттена. – И ты... Минхо. И мы... будем играть вместе. Наконец Минхо остановился посередине улицы и повернулся к нему, с нетерпением всматриваясь в нервно бегающие глаза Джисона. За его спиной – Линкольн-центр. – Я в курсе. Джисон просто смотрел на него. Мгновение затянулось – он нахмурился, щёки округлились от напряжения. Как будто он в замешательстве. – Нам не стоит... не знаю, поговорить? Узнать друг друга? Солнце всё ещё высоко, а воздух всё ещё липкий. Кейс со скрипкой уже приклеился к спине вместе с рубашкой. Минхо изогнул бровь и начал осматривать улицу вокруг, оценивая шумную толпу, устремляющуюся в сторону ближайших станций метро. Суматоха Манхэттена кипела вокруг, но Джисон стоял неподвижно, пристально смотря на Минхо своими сверкающими глазами. – Можно мы не будем разговаривать, когда я иду домой? – его ответ звучал язвительно, и он сразу заметил, что это задело Джисона. Тот вздохнул, покусывая щёки изнутри, но Минхо продолжил давить на него взглядом, не простив ещё того утреннего хамства в метро. – Ладно, дай свой номер! – вдруг сказал Джисон, что заставило Минхо рассмеяться, а младшего опять засмущаться: – Что смешного? Мы не учимся вместе, так что как ещё... – Расслабься, – перебил Минхо. – Ты просто должен был дать мне свой номер, ещё когда я уронил телефон. Грубость сильно задела Джисона: тот нахмурился и скрестил руки на груди, как капризный ребенок. Он что-то пробормотал себе под нос, копаясь в карманах, достал телефон и протянул его Минхо, продолжая смотреть вниз. Минхо взял мобильный, набрал свой номер, отправил себе сообщение и вернул его Джисону. – Доволен? Теперь я иду домой. Минхо не дождался ответа, потому что что-то неприятное и мерзкое уже ощущалось тяжелым грузом в животе, заставляя его поспешить на станцию, надеясь, что он не подхватил что-то сегодня.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Любопытство – это уродливое, прожорливое чувство. Синий свет телефона ослепляет его, а остальная часть комнаты остаётся во тьме. Периодически за окном слышатся гудки автомобилей и чьи-то голоса. Уже поздно, но Минхо не может уснуть. Его разум снова и снова возвращается к этим чёртовым глазам и волнистым волосам. Он никогда не видел его на сцене. Минхо пообещал себе очистить историю поиска позже, только из-за гордости. «Хан Джисон» – вбивает он в поисковик. Он кликает на первое попавшееся видео. Джисон тут моложе – всего десять лет. Он играет Этюд соч. 25, №11 на Международном конкурсе имени Фредерика Шопена. Маленькие пальцы бегают по клавишам с грацией потока воды и зимнего ветра безо всяких усилий... Музыка настолько технически сложна, и всё же, будучи ребёнком, этот чёртов виртуоз рассказывал истории через неё. Каждая нота – вихрь снежинок в ледяных бурях, кристаллические структуры, блестящие и отражающие свет. Он кликает на другое видео – здесь Джисону пятнадцать. В следующем – восемь. Семнадцать. Девятнадцать лет – последнее выступление, которое у него было в летние каникулы с оркестром Бостона. Его прикосновения к клавишам божественны… Чёрт возьми.