a fuoco

Минхо идёт так, будто спускается в преисподнюю. Перед ним всплыло огромное здание: мраморные ниши разделены на три секции бледными пилястрами, которые как будто насмехались над его медленной походкой и столь ничтожным присутствием. Гордый фронтон, украшенный классическими барельефами, следит за каждым его шагом к почтенной двери, выложенной из камня и увенчанной резным карнизом. Минхо идёт по площади с притворной уверенностью, пробирается сквозь извивающиеся очереди душ, чтобы предстать перед Судьями внутри зала. Величие фасада, безупречная симметрия и холодное достоинство учащают сердцебиение и сбивают дыхание. Фойе… такое же роскошное, как он и ожидал. Словно дворец царя подземного мира. Нет, лучше. Мраморные колонны, зеркальные стены... В пространстве кружатся световые блики – это хрустальные люстры разносят лучи света по помещению. Карминовые ковры, как потоки пролитой крови с израненных пальцев музыкантов и художников, истерзавших себя во имя искусства. Позолоченные детали окончательно укротили его смелость, контрастируя с его ничтожностью в этом месте. Когда он вошёл в зал, тревога где-то внутри расцвела с новой силой. Один балкон за другим – их шесть, закрученных в полумесяц, – и каждый полон взыскательной публики, нетерпеливо ждущей сегодняшнего таланта. Его. Богатые алые драпировки и бархатные кресла отпечатались на веках. Когда он дошёл до центра сцены, ему показалось, что величие зала уже поглотило его без остатка. Каблуки громко стучат по паркету. Чья-то размытая фигура уже заняла место за роялем. Вдруг скрипка оказалась в его руке – он не помнит, чтобы брал её. Не помнит, чтобы натягивал волос на смычке, натирал его канифолью, не помнит настройку, не помнит разогрев. Он лишь видит неясные каштановые волосы и карие глаза, медовую кожу, размытую по краям, подобно старой телевизионной помехе. Пианист вдруг начал играть, хотя Минхо ещё даже не успел подготовиться. Он даже не знает, какое произведение они исполняют, но всё же поднял скрипку к плечу и попытался извлечь длинную, драматичную ноту из натянутых струн. Тревога, что копилась в нем, вдруг разнеслась по венам дикой катастрофой и унижением. Вместо чистого звука вышел лишь мерзкий скрежет, будто волос смычка заменили ржавой проволокой. Ужасное вибрато, вялое и неуверенное. В зале слышны вздохи ужаса и недовольства. Пианист начал запинаться, белые и черные клавиши дрожали под его пальцами от шока. Минхо попытался хотя бы как-то исправить ситуацию, но с каждой следующей нотой становилось только хуже: визгливо, отвратительно, слишком позорно для величественного зала, в котором он выступал. Грязный позор. Пот собрался на его лбу, обжигая кожу, что раскраснелась от света гигантской хрустальной люстры, качавшейся под потолком с фресками. Фигуры с росписей вдруг начали пристально смотреть на него, корчась от отвращения. Его позор сейчас в центре внимания, а сам он стал эпицентром разочарования. Минхо вырвал из кошмара звук уведомления на телефоне. Громкий сигнал вмиг разбудил его. Он проморгался, уставший и полусонный, пошарил рукой по тумбочке, пока наконец не нашёл телефон. Солнце ещё не взошло – Минхо сощурился на экран и застонал от увиденного. 4:23. Кто, блять, в здравом уме, будет писать ему так рано? Это уж точно должно быть что-то срочное– Unknown доброе утро!!! когда встретимся?? ну, чтобы попрактиковаться и всё такое О. Ну, он так и знал, что у этого Джисона не все в порядке с головой. Липкая сонливость сменилась раздражением с мерзостным привкусом кислоты. Какого черта он пишет прямо сейчас? И вообще, почему он не спит? Давать ему свой номер было ошибкой. Минхо проморгался, глядя в потолок. Почему, почему именно с этим человеком ему придется играть ради возможности, от которой он буквально не может отказаться? Он ворчал себе под нос, добавляя этого типа в контакты, прежде чем ответить.

Minho

С какой стати ты уже не спишь

Можем обсудить это, когда хотя бы солнце взойдет, пожалуйста?

Nepo baby о, извини! хаха, не думал, что ты сразу зайдешь в сеть вообще... я не столько рано проснулся, сколько вообще не ложился… в любом случае! можем обсудить все в кампусе, не переживай Если честно, Минхо на самом деле не уверен, является ли Джисон чьим-то сыночком и попал ли в школу по блату, но интуиция у него на этот счет была очень настойчива. Он решил больше ничего не отвечать: бросил телефон обратно на тумбочку и перевернулся на другой бок, пытаясь с пользой провести остаток времени до звонка будильника. Глаза медленно закрылись, дыхание успокоилось. В ушах уже начали звучать нежные композиции, а перед глазами танцевать изящные пальцы, перебирающие клавиши отполированного рояля. Но он уже не смог уснуть.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Когда прозвенел будильник, Минхо уже некоторое время наблюдал простой зернистый потолок. Он так и не заснул. В голове роились бесконечные мысли. Ловкие, изящные пальцы, дьявольски пляшущие по полированным клавишами, багровые шторы из бархата – цвета той крови, что пузырилась на его пальцах после долгой практики, балконы с сотнями, нет, тысячами пар глаз, пристально следящих за каждым его движением, пока он не сломается под давлением. В голове у Минхо буря, тревога, боевое напряжение. Мысли горячие и лихорадочные – в ритме опасного «Танца с саблями». Утренние сборы казались унылыми и вялыми, словно он всеми силами вытягивал мышцы, погруженные в зыбучие пески. К тому моменту, как он вывалился из спальни и нашел соседа на кухне, глаза все еще не привыкли к яркому солнцу, пробивающемуся сквозь занавески. – Воу, – удивился Сынмин. – Дерьмово выглядишь, чувак. Вот и заговорил этот маленький изверг. Этично ли вообще мучить Минхо с самого утра? Второй год подряд они живут вместе, но он жалел об этом буквально каждую секунду после своего пробуждения и до погружения в сон. Кларнетист – это паразит, успевший вжиться в его кожу с помощью дурацких шуток и хитрющих глаз. Он протянул Минхо простую кружку – гладкий фарфор, приятно тёплый на ощупь. Минхо почувствовал нежный аромат эспрессо, танцующий в воздухе с такой сложностью, что, кажется, только сам Чайковский смог бы это воссоздать. Он поднёс кружку к губам, вдохнув аромат и жадно отпив. Горячо, почти обжигающе, но он всё равно проглотил, несмотря на слёзы, подступившие к глазам из-за температуры, и жжение в горле. – Даже при таком раскладе я выгляжу лучше тебя. Удивительно, да? – Я тебе уже годами твержу, что тебе нужно проверить зрение, – тяжело вздохнул Сынмин. Он подошёл к раковине, чтобы промыть рожок от кофемашины и тщательно вычистить остатки масла с блестящей стали. – С самого утра только одни оскорбления, и ни одного «спасибо» за еду из доставки! Я же гадал, что тебе взять – ты даже не ответил. Повезло тебе, что я вообще что-то купил. Минхо тут же сморщился. Он и правда даже не заметил, что забыл ответить. Был слишком раздражен после столкновения с Джисоном. Когда он наконец добрался до дома, то просто схватил пенопластовую коробку с доставкой с кухни и заперся в своей комнате на весь вечер. Он заёрзал на стуле, держа кружку с кофе у рта и вдыхая пар. – Извини. Но спасибо, что всё равно что-то взял. Он почувствовал знакомый взгляд, прикованный к его лицу, и насильно заставил себя уставиться на столешницу. Раньше она, вероятно, была белой – кто знает, сколько лет назад. Теперь же это тусклый, чайно-желтый цвет. Минхо буквально ощущал, как Сынмин сканировал его глазами: то наклонил голову набок, то прищурился. – Ты такой вежливый. Что случилось? Что не так? Минхо закатил глаза, но все же посмотрел на соседа. Тот глядел на него с жалостью, но в глазах явно виднелась тревога. Его кофе стоял забытым на столе. – Просто дерьмовый день- – Нет. Попробую еще раз. Что случилось? Минхо опустил голову в ладони, упираясь локтями в столешницу. Он застонал, устало и изможденно, как будто вчерашний день в буквальном смысле выжал из него все соки, оставив только труп на поле боя. Сынмин поднял бровь, скрестив руки на груди поверх бежевого свитера, накинутого на плечи. Минхо сдался. Он рассказал ему всё в подробностях. И про задержки, и про мудака в метро, и про секционные, и о том, что тот идиот из метро оказался его партнером по самому важному выступлению в жизни. Рассказал про царапину на скрипке, про Джисона, поджидавшего у комнаты практики, про кошмар, про сообщения – про всё. Сынмин моргнул один раз. Второй. – Ты, блять, тупой? Минхо резко вдохнул, прижимая ладонь к груди: – Эм? Прошу прощения? – Минхо-хён, ты спятил, если не понимаешь, насколько это охрененно, – Сынмин обошёл столешницу и похлопал его по плечу. – Это огромный шанс, хён. И у тебя партнёр… просто идеальный. И в плане выступления, и в плане резюме. Чего ты такой недовольный? Ладно, день у тебя был так себе, сочувствую, но, камон, вытащи голову из задницы. Минхо нахмурился ещё сильнее, его взгляд затвердел. Что-то едкое, гнилое разлилось по венам и начало обжигать всё изнутри. Как будто вся кровь стала чёрной и горькой. – Потому что я не хочу, чтобы мой партнер был просто строчкой в резюме. Всё, закрыли тему. Я не хочу опять опоздать. Сынмин вышел за ним из квартиры, не сказав больше ни слова.

Minho

Встретимся на ланче

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Утро тянулось без особых происшествий, и Минхо никогда до этого не чувствовал такого наслаждения от скуки. Каждый шаг по дороге к кампусу сопровождался мысленной мольбой – кому бы она ни была адресована – лишь бы вселенная позволила прожить этот день нормально. И, по крайней мере на первую половину дня его молитвы были услышаны: занятия прошли по расписанию, привычный ритуал был частично восстановлен, и наконец Минхо сидел за тем же столом с теми же людьми, что и всегда, в то же время. Сынмин мог обедать с ними только по вторникам и четвергам из-за расписания. Минхо, честно говоря, даже был рад, что не каждый день. Первую половину обеда, который должен был стать для Минхо своеобразной разгрузкой, Сынмин потратил на то, чтобы извести Чанбина, а Чонин хихикал, глядя на то, как лицо старшего заливалось краской раздражения. Минхо массировал виски: подушечки пальцев буквально вжимались в голову. Кожа на руках была мозолистой, закаленной постоянным нажимом на металлические струны. На поверхности подушечек будто отпечатались полосы сонат и симфоний, и Минхо чувствовал, как рельеф нотных строк вдавливался в череп. Усталость постепенно давала о себе знать, пронзая кости. Он посмотрел на свой айс-латте: молока слишком много, ванили – тоже чересчур, а вот лёд в стакане таял быстрее, чем хотелось бы. Напиток стремительно терял свои особенные кофейные аккорды. Минхо начал крутить трубочку по стакану, прислушиваясь к звону льдинок – он постепенно стихал, приглушался, как будто всё вокруг тонуло. Он изо всех сил пытался ни о чем не думать: ни о сообщениях, которые до сих пор игнорировал, ни о кошмаре, из которого он вырвался в холодном поту, ни о вчерашней встрече, ни о видео, которые смотрел допоздна. Он старался не думать, и все равно: блики на поверхности льда напоминали ему о хрустальной люстре, цвет напитка походил на тень под лепниной в зале, а трубочка алого цвета возвращала к бархатному занавесу. Вдруг что-то подступило к горлу. Живот сжался в комок, как будто в нем одновременно сгустились боль, страх и кровь. Минхо даже не заметил, как за столом стихли разговоры. Не заметил, как Чанбин опустил руки, перестав пытаться скрутить Сынмина. Не заметил, что все уставились на кого-то у него за спиной. Пока не услышал: – Эй, э… Минхо? И в этот же момент люстра в его воображении рухнула, разбившись на миллионы осколков. В голове зазвучали режущие слух фальшивые аккорды, уверенность в голосе угасла. Слова прозвучали неуверенно, дрожащим фальцетом. Минхо повернул голову, будто в замедленной съемке, в то время как всё вокруг продолжало двигаться в привычном темпе. Каштановые пряди завивались у лица, но свет падал на них так, что они выглядели, словно были отлиты из янтаря. От волнения он прикусил мягкие губы, отливающие розовато-персиковым оттенком. Тёмные ресницы затрепетали над нежными скулами, а карие глаза то и дело бегали по помещению. Он неловко теребил пальцами край одежды – фланелевая рубашка была на пару размеров больше, чем ей следовало быть. Брови Джисона поднялись вверх, когда Минхо, наконец, встретился с ним взглядом. Лицо младшего было таким открытым, почти по-детски искренним. Молчание затянулось, и первым его прервал Чанбин, чье негромкое покашливание прорезало повисшее в воздухе напряжение. Несмотря на солнце, слепящее Джисона и оставляющее блики на линзах очков, его взгляд все еще был прикован к Минхо, до того момента, пока чужой голос не вывел их из гипноза. Грудь Минхо сжалась – будто кто-то перетянул струны где-то рядом с сердцем, забыв покрыть смолой, и теперь они кровоточили от малейшего прикосновения. – О, это ты. Джисон, да? – издалека зашел Чанбин, спасая парней от неловкой паузы. Минхо не сводил глаз с Джисона, пристально наблюдая за каждым движением. Чего он такой неуверенный? Что его так напрягало? Всё казалось слишком фальшивым – как будто эта скромность и вежливость была тщательно отрепетирована. Это было, может, и жестоко, но Минхо не ощущал ни капли сочувствия. Однако глаза Джисона вдруг метнулись в сторону Чанбина, и через мгновение его лицо осветилось мягкой улыбкой: – А, точно, Чанбин-щи, верно? Мы вроде бы вместе проходили курс… по романтизму, для магистратуры? Вот как. Магистратура. Минхо фыркнул про себя. Если Джисон хотел произвести впечатление, упомянув уровень курса, то он, идиот, забыл, что Минхо тоже его посещал. Да и вообще, любой мог попроситься на более продвинутый курс, особенно если был «восхитительным» Хан Джисоном. Минхо был уверен: ему не отказали бы. Наверняка он еще и вытеснил кого-то из настоящих магистрантов. – Ага, было интересно. Правда, преподаватель жесткий. Как думаешь? – Чанбин слабо улыбнулся. Джисон кивнул, издав короткий смешок. – А, да, прости. Я забыл представить остальных. Это мои друзья – Сынмин и Чонин, а это – мой полтергейст – Минхо. Джисон усмехнулся, но тут же вернул нейтральное выражение лица, когда Минхо метнул в его сторону испепеляющий взгляд. Он прочистил горло и снова прикусил губу – в который уже раз. Эта привычка уже начинала раздражать Минхо, хотя он знал его всего-то со вчерашнего дня. – Эм, прости… Просто ты сам сказал, что мы можем поговорить о выступлении на ланче и… – И? – холодно бросил Минхо. Джисон замер и быстро заморгал, снова начав теребить пальцами ткань рубашки. Его взгляд метался между суровым Минхо и удивленными лицами остальных за столом. – Ну… сейчас же обед? Звон столовых приборов – металлических и пластиковых одновременно – создавал какофонию, то ритмично, то невпопад рассыпаясь по залу. Гул голосов сначала усиливался, а после резко стихал, словно оркестр, движимый минутной стрелкой часов. Люди сновали мимо, неуловимые, словно в тумане. Но Минхо видел только Джисона. И Джисон видел только его. – Просто… я подумал, может, стоит узнать друг друга поближе? Но если сейчас неудобно, то… я могу написать тебе позже? Он неловко пробормотал что-то себе под нос, и Минхо снова распознал в его голосе ту нерешительность. Они почти не поговорили с тех пор, как Джисон подошел к столу, и, честно говоря – чего Минхо совсем не хотел признавать – Джисон действительно писал ему с предложением обсудить всё на ланче. Но он не собирался унижаться и оправдываться усталостью. Не хотел выставлять себя рассеянным. Поэтому Минхо закрыл глаза, медленно вдохнул и выдохнул на счёт четыре. – У меня индивидуальные с учениками до половины пятого. Можешь подойти в репетиционную после? Оленьи глаза с облегчением распахнулись, Джисон быстро закивал. Его взгляд вдруг задержался на лице Минхо, губы слегка приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Он неловко потер шею ладонью, одаривая парней застенчивой улыбкой. Она была… в форме сердца. – Да-да, конечно! Тогда до встречи! Неуклюже поклонившись, он торопливо выскочил из зала. – Это… это же Хан Джисон, да? – Чонин хлопнул Чанбина по плечу. Глаза его восторженно сияли, и он ткнул пальцем в Минхо: – Почему ты был с ним таким грубым? Он же хороший! Думаешь, если я попрошу, он что-нибудь сыграет? Минхо вздохнул. Латте уже был водянистым, разбавленным до безвкусия. Но он всё равно сделал глоток.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Минхо считает Никколо Паганини редкостным придурком. Большинство скрипачей беззаветно боготворят этого композитора, но на деле он – самодовольный эгоист. Его произведения – не более чем жалкое папье-маше на хрупком фундаменте показушности: техника, в которой нет места чувствам, вульгарно скачущие штрихи, кричащее пиццикато левой рукой. Паганини был шоуменом до мозга костей, и потому в его музыке нет ни голоса, ни искренности, ни души. Да, произведения хорошо служат скрипачам, когда те хотят блистать на сцене и упиваться собственной виртуозностью, но правда в том, что эти композиции – лишь бессердечные машины для демонстрации мастерства, а не искусства. А что тогда музыка, если не волны давления, пронизанные человеческой страстью, и отголосок самой сути человечества? Это язык. Язык, на котором говорит каждая культура, который выходит за пределы науки и не знает границ между видами. Его воплощение – это сплетение звуков пульсирующего ритма, что врождённо дано каждому. Это жизнь, речь, дыхание, слух, отдача и принятие, это гул кондиционера летом, затихающий в диминуэндо, пока не остаётся слышен только стрёкот цикад ночью. Это ритм дыхания, стаккато сердцебиения, постукивание большими пальцами по стеклу.

***

У меня есть новости.

Нет, слишком неясно. Это встревожит родителей. Но он должен им сказать. Нужно попробовать ещё раз.

Можно тебе позвонить сегодня?

Нет, ещё хуже. Мама подумает, что что-то произошло.

Меня пригласили на одно выступле-

И тут – приглушённый удар тела о тяжелую дверь репетиционного зала. Дверь с оглушительным грохотом распахнулась, чуть не пробив стену. За ней – поток запутанных слов, неуверенность, руки, которые некуда деть, нарушающие тишину, в которую Минхо погрузился после последнего занятия. Он бросил взгляд на часы на экране телефона, прежде чем наконец встретить незваного гостя. – Ты опоздал- – Чёрт, извини! Я- Они замерли так же синхронно, как и заговорили. Джисон затаил дыхание, ожидая своего приговора, а Минхо сжал губы в тонкую линию. – Прости, я знаю, что опоздал. Просто я потерял счёт времени и... – Это буквально наша первая репетиция, – раздраженно отозвался Минхо. Правый глаз его подергивался, и он сам даже и не понял, почему вообще ожидал от Джисона другого. У того уже есть карьера, громкое имя, так почему ему должно быть так важно это выступление? Но это невежливо. Даже если для Джисона это не имеет значения, для Минхо это – всё. Ему ведь не открылись все двери, как только он коснулся смычком скрипки. – Тебе стоило отнестись к этому серьёзнее. И чем дольше Джисон молчал, тщетно пытаясь подобрать слова в ответ на упрёк, тем сильнее росло раздражение Минхо. Оно уже начало пульсировать по венам в бешеном престо – кружилось, накатывало и уходило, лишая ощущения пространства. Лодка самообладания качается из стороны в сторону, пока не начинает крениться слишком сильно. Пальцы левой руки нервно перебирают струны скрипки – от самой высокой до самой низкой: ми, ля, ре, соль. Привычка. Указательный палец в который раз замер на третьей струне и остановился. – Я же извинился. Не знаю, что ещё ты хочешь, – вздохнул Джисон. Он не смотрел на нахмуренного Минхо, решив остановить взгляд на пианино, стоящее неподалёку. – Я серьёзно к этому отношусь. Просто звонок с менеджером затянулся, и... Звонок с менеджером. Кем он себя возомнил? Минхо даже не дослушал. Каким он должен быть самовлюблённым, если думает, что можно пренебречь репетицией ради телефонного звонка, тем более если речь идёт об открытии сезона Ла Скала? Блять, наверное, для Джисона такие вещи в порядке вещей, но ведь это, возможно, один из прожекторов, вырванный у тех, кто действительно пашет. Ведь если бы Джисон работал, он бы пришёл вовремя. Разогретым, подготовленным. Профессионалом. Как Минхо. – Ты разогрелся? – вдруг спросил Минхо. Джисон моргнул. Раз. Второй. Наклонил голову, и пряди каштановых волос опустились на глаза. – Что? Ну... да? Тут всегда жарко, так что- – Нет, – резко отрезал Минхо язвительным голосом. Он наслаждается этим моментом. – Ты разогрелся, Джисон? Ты ведь позволил себе опоздать. Шея и щёки Джисона покрылись румянцем, насыщенным и смущённым. Минхо с язвительным наслаждением следил за тем, как сжималась его челюсть. Он был прав. Конечно, руки Джисона слишком чистые – без мозолей и следов усталости. Поза расслаблена. Минхо такой легкости не видел с тех пор, как получил свою первую скрипку. – Я... нет, – тихо признался Джисон. – Но я могу разогреться сейчас! Я быстро! И он правда начал. Минхо молча наблюдал, как младший уселся за пианино, открыл крышку и положил руки на клавиши, прохрустев пальцами. Сначала – гаммы, арпеджио, ритмические упражнения. Быстро и точно. После – вступление к какой-то знакомой пьесе. Минхо никогда не признал бы, что его даже заворожила игра младшего. Тело качалось в такт, как листья на ветру. Пальцы Джисона танцевали, как маленькие снежинки. Но лёгкие, почти невесомые, они вдруг превратились в лавину, и холод, исходивший от них, пополз по пальцам Минхо, к животу и дальше, пробирая до костей. Когда Джисон закончил, то даже не обернулся. Просто положил руки на колени и начать по ним барабанить. Кондиционер над ними шипел, не охлаждая ни комнату, ни напряжение между ними. – Ты разогреваешься с «Зимним ветром»? – спросил Минхо равнодушно. Лёд на языке раскрошился на мелкие осколки. Карие глаза встретили его взгляд. Непроницаемые, это бесит. Джисон начал нервно теребить кожу вокруг ногтей. – Иногда. А что? Минхо закатил глаза, проведя пальцем по лаковой поверхности скрипки. – Немного показушно, не находишь? Джисон напрягся, наконец повернувшись к нему. Губы сжались так, будто он проглотил что-то горькое: – А какая разница? Разве не главное, что я теперь разогрет? Действительно, почему нет? Минхо ничего не ответил. Не смог объяснить, почему придрался. Почему раздражение всё ещё жгло изнутри, а в собственной коже вдруг стало тесно. – Забей, – огрызнулся он и вскочил, поднимая скрипку на плечо, прохрустев шеей. Он лениво глянул на глянцевую крышку пианино, но даже не поворачиваясь полностью смог почувствовать на себе взгляд Джисона – тяжелый, зовущий, какой-то... непонятный. И вдруг будто разряд тока прошёлся по коже. Он зажмурился, видя какие-то пульсирующие цветные пятна на веках, и начал считать, чтобы успокоиться. Он уже не может терпеть. – Ну, мы играем или что? – голос Минхо прозвучал резче, чем обычно, с каким-то дискомфортом. Странная тяжесть давит, давит, давит... на плечи, так что трудно даже держать смычок. Трудно стоять на месте. Становится тяжелее с каждой секундой молчания между ними. Пауза – две, три – такт, строка. Страница. Слишком долго. Минхо тяжело выдохнул: – Ч-что? – тихо переспросил он. Это было достаточно мягко, чтобы больше не раскачивать лодку. Джисон звучал так осторожно, словно подходил к какому-то загнанному зверьку. Загнан ли Минхо? – Мы даже не выбрали произведение, и... – Выбери хоть что-нибудь, – выдавил Минхо. Кровь била в уши, и ему уже надоело головокружение от бесконечного смущения. Конечно, он растерян – ведь играть нечего. Но Джисон всё-таки прав, и Минхо ненавидел это. Хотелось просто погрузиться в какое-то произведение и отвлечься. – Просто выбери что-то, и мы сыграем. У меня не вагон времени. – Но я не знаю, что тебе нравится... – Джисон уже звучал расстроенно. Он тяжело вздохнул. Минхо вздохнул в ответ. Скованные плечи опустились вслед за головой. Он всё ещё не смотрел на него: – Не важно. Выбери что-то, что мы оба знаем. Просто, чтобы посмотреть, как мы вместе играем. – Ладно, хорошо, – Джисон долго не думал. – Гимнопед- – Ты шутишь? Гимнопедии – это слишком просто. Джисон отчаянно застонал, и Минхо краем глаза заметил, как он сдался: вскинул руками и закрыл лицо ладонями. Наконец, он повернулся к нему и начал сверлить взглядом его лоб. Щёки младшего вспыхнули от того, как яростно он тёр лицо. – В чем, блять, проблема, чувак? – ножка скамьи вдруг резко завизжала по плитке, и Минхо вздрогнул так сильно, что чуть не выронил скрипку. Он резко обернулся к младшему – тот сидел на скамье, закинув ногу на ногу и скрестив сильные руки на груди. – Я тебе чем-то насолил, что ли? Да. Волна жара прошла по телу от макушки до кончиков пальцев, выбив сердце из привычного ритма. – Ну да, – резко бросил он. – Ты серьезно хочешь сказать, что не помнишь вот это? – Он поднес скрипку почти вплотную к лицу Джисона, судорожно сжимая пальцами гриф. Он ждал, когда Джисон вспомнит, когда на него посыплются извинения- – Ты что делаешь? – прищурился Джисон, приглядываясь. – На что ты мне там показываешь? Минхо продолжил стоять, затаив дыхание, весь в предвкушении своего превосходства над этим выскочкой, который вот-вот склонится в раскаянии. Он сделал шаг вперед, приближая скрипку почти впритык к лицу младшего – так, чтобы тот уже точно не мог не заметить. Просто не мог! – Это… это типа… царапинка? – Царапинка? – Минхо не верил своим ушам. – Какое я вообще имею отношение к царапине на твоей скрипке? – Джисон закатил глаза. Минхо сначала даже не понял сути вопроса. Не может быть, блять! Как он мог не помнить? Как можно быть таким бесчувственным и эгоистичным! – Ты её оставил, идиотина! – Минхо уже не мог сдерживаться. Слова выплеснулись из уст быстрее воды. Весь зал заполнился безжалостно громким эхом. Джисон вздрогнул от внезапного звука, нахмурив брови и в удивлении раскрыв рот. – Ты, блять, толкнул меня в метро! Вчера! И вот, неохотно, в глазах Джисона начало расплываться вязкое осознание. Он словно погрузился в воспоминания – грязная плитка, визг тормозов, потоки пассажиров, двигавшихся, как буря, кучи тел... Постепенно он начал трясти головой, будто пытаясь избавиться от чувства вины. – Это... чёрт, это ты был? – Да! – воскликнул Минхо. – Из-за тебя моя скрипка вылетела из рук и поцарапалась! – чувство самодовольства окутало Минхо, когда щеки Джисона вспыхнули алым от смущения. – Извини, – сказал он. – Это очевидно был несчастный случай. Я даже не знал, что это ты. Я спешил на пересадку, а ты внезапно выскочил, и... – Хватит уже оправданий, – раздраженно перебил Минхо. Надежда на искренние извинения засохла там, где он только что посадил их семена. – Просто извинись, и... – Я же извинился, чувак, – Джисон тяжело вздохнул, встал с лавки и подошёл к вентилятору. Он откинул голову назад, волосы расползлись вокруг лба, в то время как младший наслаждался прохладой. Джисон закрыл глаза, словно он на чём-то сосредоточен, и Минхо некоторое время не мог оторвать от него взгляд. – Как тебе ночка у менеджера? – он шагнул вперёд, изогнув бровь и язвительно смеясь, сделав акцент на последнем слове. Джисон распахнул глаза и встретил взгляд Минхо. В их лицах кипел гнев – горячий, его едва получалось сдержать. Всё это витало в воздухе между ними так близко, что можно было обжечься. – К чему ты клонишь, Минхо? Старший даже не успел отступить назад и аккуратно убрать скрипку на сиденье позади, как Джисон уже подскочил и толкнул его в грудь, продолжая яростно вдавливать назад. Минхо попытался поймать взгляд младшего, и когда ему это удалось, огонь в чужих глазах буквально прожёг его собственные насквозь. Минхо оказался не более чем сухим деревом, а руки Джисона – словно раскалённое дерево – вонзились в мышцы шеи, в кончики ушей, в плоть его щёк. Круглые глаза, полные обиды, будто излучали неясный свет, и Минхо почувствовал, как его сердце опять сбилось с ритма. Задняя часть коленей упёрлась в кресло, и оно закачалось, прежде чем упасть назад и глухо ударить стену. – Ничего, – выдавил он. Его самодовольный смех прозвучал так язвительно, как никогда. Приторно, затягивающе. Почти опьяняюще. – Интересно, сколько ночей в постели твоего менеджера понадобилось, чтобы ты оказался на этом месте? Повисло долгое молчание. Единственный звук, заполнивший репетиционную – тяжелое сбившееся дыхание и вибрации во влажном воздухе от трясущихся губ. Минхо не мог опустить взгляд, даже когда носок туфли Джисона уже задел его обувь. Младший слишком близко, ярость в его глазах смешалась с болью и обидой. Нежно-розовые надутые губы вдруг вздрогнули, будто он собирался что-то возразить, но слов не последовало. Джисон изучал его лицо – медленно, неторопливо. Почти как детектив. Он что-то искал. Минхо уже начал ощущать своими губами чужое дыхание, когда младший наконец нарушил тишину: – Не знаю, что тебя так обидело, – тихо прошептал Джисон. От привычной медовой сладости в голове не осталось и следа. Всё сгорело, оставив только черноту на языке. Он отступил назад, и Минхо заметил, как белки его глаз покраснели. – Напишешь, когда реально захочешь порепетировать. И он остался один.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Вина и сомнение не являются взаимоисключающими. Сомнение подкрадывается. Оно ползёт медленно, словно паук, охотящийся в закоулках разума. Множество нитей неуверенности вплетается в глубокие борозды, они обвивают шёлком каждую извилину. Сомнение таится в тенистых пещерах черепа и ждет, прислушивается к уверенным шагам убежденности, которые глухо отдаются в костях. Сомнение – хищник, терпеливый хищник. Вина проникает. Она окрашивает рубиновую кровь в смоляно-чёрный цвет. Липкие сгустки стыда и сожаления прилипают к внутренним стенкам артерий. Они слишком полны коррозии для них. Вина зреет низко в животе, глубоко в кишечнике и постепенно проникает в каждую часть тела, пока не начинает извиваться под кожей, подобно вампиру высасывая жизненные силы из рассечённой аорты и жадно выпивая всё до капли. Вина - паразит, настойчивый паразит. Минхо же... Его пожирает и то, и то. Он был грубым, ужасным и кем-то, кого он ещё, возможно, не знал. Эта ужасная защитная реакция поглотила его без остатка, словно мерзостный паразит, спрятавшийся за его зубами и под языком. Почему он так себя повёл? Что за чертовщина творилась внутри Джисона, что заставило его так поступить? Он никогда не был таким... таким злым и грубым, с этими острыми предложениями и свирепыми фразами. Младший, может, и правда был каким-то придурком или мудаком, но это... этого он не заслужил. Минхо это знал, из-за чего его желудок уже некоторое время скручивался в узел из-за вины. Признание буквально жгло его плоть, но он не мог больше отрицать того факта, что Джисон не заслужил того, что он сказал. Он не сделал ничего такого, чтобы можно было оправдать слова Минхо. Отчаянный стон, вырвавшийся из губ, не облегчил тяжесть в груди. Голова бессильно упала на руки, а жесткая поверхность стола оставила полосы на предплечьях от давления о край. Минхо снова не спит. Он должен был отключиться ещё часа два назад, но он всё ещё чувствует себя неспокойно. Изношенное кресло стало неудобным, он морщился от звука уведомлений на телефоне о том, что уже за полночь.

Встретимся завтра в-

Нет, это слишком... нормально. Будто ему безразлично. Он стёр все буквы и попробовал снова.

Извини за менед-

Нет, он не должен вспоминать об этом! Ещё раз.

Я глубоко извиняюсь за столь неприемлемое поведение.

Нет. Слишком формально. И странно.

Minho

Прости.

Он нажал на кнопку «отправить», прежде чем успел передумать, прежде чем начал сомневаться, не слишком ли это просто или банально звучит. Соразмерно ли такое извинение тому, что он сказал? Тому, как он себя вёл? Тихий звук отправки ущипнул какую-то часть его мозга и снова скрутил живот до боли. Джисон, вероятно, спит. Ему не нужно ждать ответа. Да и он не ответит. Тем не менее глаза Минхо задержались на слишком ярком экране надолго: он нажимал пальцем на экран каждый раз, когда тот начинал темнеть. Уведомление из мессенджера заставило его подпрыгнуть от испуга. Nepo Baby все нормально ну, нет, но спасибо за извинения, наверное? Минхо с дрожью вздохнул – облегчение все еще сдерживалось каким-то другим чувством. Он недоволен тем, что не исправил ситуацию до конца.

Minho

Мне не стоило ничего такого говорить

Это было совершенно недопустимо, я и сам уже понял

Nepo Baby да, это было чересчур он стал моим менеджером с тех пор, как мне исполнилось 10 он мне как семья

Minho

Прости, я не знал

Nepo Baby конечно ты не знал, хаха, мы даже друг друга не знаем ты вообще ничего обо мне не знаешь но опять же спасибо за извинения Ответ пришёл так быстро. Он... ну да, он явно прав. Чанбин говорил то же самое (чёрт возьми, Минхо ненавидит признавать его правоту). Правда вдруг просочилась в его конечности подобно жидкому металлу. Он действительно ничего не знает о Джисоне, по сути дела они друг другу чужие. Хотя есть некоторые предположения... основанные на тех немногих взаимодействиях, что у них были. Минхо медленно вздохнул. Конечности казались такими же тяжелыми, как свинец. Ему больше нечего сказать. Что ему ответить? он нажал на контакт Джисона, посмотрел на номер и расплывчатый силуэт системного аватара.

Minho

завтра в 4.30?

Он никогда не признает, что в тот момент затаил дыхание. Jisung звучит хорошо только выбери произведение сам ты ужасно привередливый Он также никогда не признает, что улыбнулся.