a fuoco

Ждать, пока откроется дверь — всё равно что надеяться, будто море высохнет. Это мучительно. Мучительно чувствовать, как буря внутри пытается обрести обманчивое спокойствие, которому всё равно суждено разбиться о прилив. Но оно так красиво, с рифлёными гребнями, распадающимися в пену. Но разве не было бы прекраснее иссушить море или выкатать его в хрустальные диски, рассыпанные по поверхности и ловящие солнечные лучи? Разве не было бы проще видеть до самого дна, разглядывать песчаные косы и коралловые рифы, не переживая о том, что кружит в мутной глубине? Ждать, пока откроется дверь, подобно дурачеству. Это похоже на мольбу о том, чтобы эхо появилось в вакууме, ожидание, что часы пробьют двадцать пятый час. Минхо устал ждать, когда всё само придёт к нему. Он поднимает руку и стучит обветренными костяшками по безупречно выкрашенному дереву. Удар получился резкий и звонкий. Он повторяет: вспоминает тот самый ритм, что когда-то вызвали руки пьяного Джисона, слишком нежно коснувшегося его однажды. Его не волнует, что младший может спать. Он знает, что тот не спит, но даже если бы спал, его это не остановило бы. А вдруг он стоит прямо за дверью, так же, как стоял Минхо? Вдруг он слушает его дыхание и ощущает то же нетерпение? Минхо отбрасывает стыд и даёт ему волю, раскрывая его, как лёгкие занавески. Он стучит снова. Ещё раз. Потом дважды, затем три раза подряд. Когда дверь распахивается, Минхо леденеет. Он видит своё отражение в Джисоне: глаза распахнуты в изумлении, рот приоткрыт от потрясения. Даже их дыхания сбиваются в унисон, и облегченный выход, сорвавшийся с губ Минхо, втягивается в робкий вдох младшего. Рукой Джисон начинает тянуться к Минхо, будто он хочет убедиться в том, что тот настоящий, но он тут же отдергивает руку в сомнении. Минхо это заметил. Он повторяет его движение: уверенно берёт ладонь Джисона в свою и проводит большим пальцем по тонким косточкам на тыльной стороне. Пальцы младшего машинально сжимаются вокруг его руки, отчаянно и жадно. Джисон выглядит так, будто его разбивает сама мысль о том, что Минхо здесь. Минхо уже не может остановиться. Он притягивает его к себе, словно с лёгкостью ловя каждый неуверенный шаг и заключая в собственнические объятия, крепко обхватив за талию. Джисон обвивает его плечи руками, сцепляя пальцы за шеей, и прилипает так, будто не отпустит больше никогда. Его сбивчивое дыхание ощущается особенно остро сейчас. Минхо проводит ладонью вверх по его спине между лопатками, прижимая его еще ближе, пока они их тела не касаются друг друга. Минхо упивается этим теплом, купаясь в нежных бликах мягкой кожи и случайном касании губ в месте, где шея переходит в ключицу. — Х-хён… — шепчет он. — Минхо-хён, ты здесь… Его имя звучит прекраснее любимой мелодии на этих мягких губах. Минхо зарывается носом в спутанные кудри за ухом. Джисон пахнет фиалками. Но что он теперь должен сказать? Он здесь, чтобы исправить то, что сломал, чтобы извиниться за ошибки, которые могли разрушить их обоих, чтобы, когда его крылья рассыплются в пыль, Джисон не упал вместе с ним. — Не отказывайся от выступления, Джисон. Тот отстраняется, упираясь ладонями в его грудь, чтобы встретиться с его взглядом. Между бровей виднеется глубокая складка. Минхо нежно прикасается к ней большим пальцем, словно пытаясь разгладить. Джисон прикусывает нижнюю губу, собираясь с духом. — Тогда сыграй со мной. Минхо вздрагивает. Он резко делает шаг назад, и между ними вновь образуется пустое пространство. По коже пробегает дрожь от холода от отсутствия Джисона. Минхо тяжело вздыхает и качает головой, коротко, будто пытаясь отбросить лишние мысли. За спиной у Джисона, в прихожей номера, стоит чемодан. Уже собранный. — Пойдем на улицу. — Что? Минхо, уже поздно. Нам бы– — Прогуляйся со мной, Джисон, — просит он. Ему нужен воздух. Нужно ощутить твердую землю под ногами и поговорить без тени этого чемодана, символизирующего скорый уход. Ему повезло: Джисон слишком легко сдается. — Ладно… — бормочет он, оглядываясь через плечо. Минхо сжимает кулаки. — Я только обуюсь и возьму куртку. Не потребовалось много времени, чтобы выйти с территории отеля. Ночной холод охватил весь город, и из-за их горячего дыхания в воздухе даже начинает появляться пар. Некоторое время они просто идут без цели, петляя по узким улицам, украшенным голыми деревьями. Симметричные фасады окружают их со всех сторон, и Минхо хотелось рассмотреть архитектуру, оценить слияние истории и современности, остановиться и разглядывать величественное великолепие, наслаждаясь каждой улицей Милана. Но он не может. Не рядом с Джисоном. Его взгляд вместо зданий цепляется за их руки, которые почти касаются друг друга. Он не отрывает глаз от профиля Джисона. Лицо младшего словно потемнело от таких же тяжелых мыслей. Губы его сжаты, глаза наполнены тревогой. Минхо глубоко вдыхает. — Я видел то видео, — говорит он с натянутой легкостью. Шаги Джисона сбиваются на мгновение, глаза расширяются от неожиданности, а щеки заливает смущенный румянец. — Боже… — жалобно тянет он. Это трогательно. То, как он пытается спрятать раскрасневшееся лицо ладонями. Не замедляя шага, Минхо аккуратно убирает его руки с лица. — Это… эм, я даже не знаю, что сказать. — Я… — Минхо собирается с мыслями, пытаясь подавить знакомую боль, подступающую к горлу. Он стискивает ее между зубов, перемалывая, прежде чем позволить ей сорваться с языка. — Я не хочу, чтобы ты жертвовал карьерой ради меня, Джисон. — Всё будет нормально, — тот пожимает плечами. Они оба знают: ему плевать на последствия. — Я сказал то, что думал. Минхо никогда не сомневался в его искренности, но эта уверенность все равно заставляет шаг сбиться, когда они проходят мимо массивного фонтана. Подсвеченная вода лениво плещется, вызывая знакомые звуки. Не говоря ни слова, он ведёт Джисона к краю и садится на перила, похлопывая рядом с собой. Теперь они сидят плечо к плечу, но Минхо не собирается отодвигаться. — Можно спрошу у тебя кое-что? — тихо спрашивает Минхо. Джисон поворачивается к нему, и золотой свет, мерцающий на поверхности воды, отражается на одной половине лица, а другую заставляет утонуть во тьме. Несмотря на облака, закрывшие луну, его глаза вспыхивают, когда он встречается со взглядом Минхо. Джисон кивает. — Почему я? Он отворачивается и долго молчит, словно ждёт, что кто-то достанет его из мыслей. Минхо кладет руку между ними и слегка касается мизинцем ладони Джисона. Тот медленно вдыхает через нос, и наконец говорит: — Я думал, ты смотрел видео. Я же уже сказал. — Я хочу услышать это от тебя. Вот так. Здесь. Джисон закрывает глаза и цепляется мизинцем за мизинец Минхо, как за якорь. — Я выбрал тебя, потому что ты — именно тот музыкант, которым я всегда хотел быть. Простота сказанного ошарашивает Минхо. Сердце бьется так яростно, что отдает в горле, а ладони моментально становятся влажными, несмотря на холодный камень под ними. Одним выдохом он невольно избавляется от всего воздуха их груди и на мгновение чувствует себя оглушенным. — Чего? — Мне иногда кажется, что ты слишком скромничаешь, — бормочет Джисон. Щеки его вспыхивают еще сильнее, когда он запрокидывает голову, глядя в небо. — Ты всего добился сам. Я же не могу так сказать. Вся твоя практика, техника, дисциплина, которую ты развил… я просто мечтаю быть таким. Ты играешь так, будто инструмент — это часть тебя, будто ты перестаешь быть собой без него. Это мастерство, которого ты достиг… оно потрясающее, понимаешь? Минхо только смущенно моргает, а Джисон продолжает, переплетая их пальцы. — Твоя игра выглядит так, будто всё это для тебя так же естественно, как дышать. Ты умеешь говорить сквозь свою скрипку, и это то, что я больше всего люблю в твоих выступлениях. Ты знал, что одна и та же пьеса у тебя звучит по-разному в зависимости от твоего настроения? Ты пропускаешь свою жизнь через музыку, хён. Твое мастерство оставляет так много пространства для тончайших нюансов, и это… я чувствую всё, что чувствуешь ты, когда позволяешь себе быть собой в музыке. Я хотел играть с тобой, потому что жаждал тебя. Хотел слушать тебя столько, сколько захочу. Мне это так нравится, хён. Мне так нравится, как ты играешь. Улыбка Джисона все такая же сладкая до боли, даже сквозь мутную пелену слёз в его глазах. Он крепко сжимает руку Джисона, его дыхание срывается: — Джисон, я… — Знаешь, моя мама была певицей и преподавала музыку. Она просто… она потрясающе чувствовала, что музыка — это в самой своей сути любовь, понимаешь? Она говорила мне, что через нее можно говорить, когда слова не помогают. В каждом его слове звучит печаль. Будто шарф, сотканный из скорби, обвился вокруг горла младшего в попытке задушить. — То, как играешь ты… это напоминает мне о ней. — Она, должно быть, была удивительной, — шепчет Минхо. Сердце превращается в сплошной калейдоскоп чувств, раскрашивающий вечер в ослепительные оттенки: благодарность, смешанная с незаслуженностью, и покой. Минхо не знает, что сказать, не знает, как ответить на такое глубокое признание. Он не уверен, что вообще сможет ответить чем-то равноценным тем чувствам, с которыми Джисон так просто вручил ему свою невинную искренность. — Она и была, — печально улыбается Джисон. — Она умерла, когда мне было тринадцать. О… — Джисон… — язык не слушается, голос его дрожит, рассыпаясь в ветре скорби, которым веет от младшего. Стекло в его груди трескается, сердце разбивается и разливается у их ног. Оно запятнало и руки, и глаза, и уста. — Я не хочу играть без тебя, — признается Джисон. Одинокая слеза скатывается по мягкой щеке, и Минхо тянется к ней свободной рукой, проводя пальцем по мокрому следу. Ладонью он обхватывает его лицо, мягко, бережно, и Джисон бездумно прижимается к ней. И Минхо ненавидит себя. Ненавидит за то, что отдалился. Ненавидит, что не взял с собой скрипку. Ненавидит, что причиняет Джисону еще больше боли, о существовании которой он даже не знал, боли, которую, как оказалось, подпитывает его собственный отец, заставляя играть сквозь горе, не утихающее с годами. Минхо ненавидит себя и за то, что не может это исправить. — Я… я даже скрипку с собой не взял, — сдается он, прогибаясь под тяжестью вины. — Я был не прав… я так ужасно с тобой поступал, Джисон. Прости меня, я… — Нет, хён, — мягко перебивает его Джисон. — Всё в порядке. Я понимаю. Минхо качает головой и заправляет выбившуюся прядь кудрявых волос, которую ветер сбросил младшему на лоб. — Не должен ты понимать. Я был жестоким. Делал поспешные выводы. Я не ценил тебя за… — Тебе не нужно благодарить меня за то, чего ты добился сам, — возражает Джисон. — Я просто… я хочу, чтобы ты знал, что тебе не за что винить себя. Ни за мысли, ни за решение уйти. Я все понимаю, и ты не ошибался никогда. — Я ошибся только в одном, — тихо произносит Минхо. — В том, что думал, будто для тебя это не так важно, как для меня. На губах Джисона появляется легкий смешок. — Не совсем, — говорит он. — Само выступление мне и правда не было особо важно. Мне важно было выступить с тобой. Минхо не думает. Он просто притягивается. Прикосновение к губам младшего оказывается легче любого вдоха. Он бережно держит его лицо в ладонях. Кожа Джисона, как лепестки, пальцы в мозолях, но такие же мягкие. Он нежно целует его и чувствует, как Джисон плавится в его объятиях. В поцелуе нет спешки, только трепет, и в то время как их губы двигаются в унисон, сердце Минхо стучит, как загнанный кролик. Он выдыхает в поцелуй. Минхо любит, когда Джисон накрывает своими губами его собственные, будто они сотворены друг для друга. Он любит этот вкус: вкус уверенности. И даже когда они отстраняются, их лбы остаются прижатыми друг к другу, и Минхо ласково касается носом носа Джисона. — Сыграешь для меня, Джисон-и? — шепчет Минхо и пытается справиться с трепетом век, когда слышит, как у младшего перехватывает дыхание. Он видит, как румянец распускается на его лице, розовый, как рассвет. — Я буду за кулисами. Буду рядом. — Я подумаю, — сдаётся он, закрывая глаза и наклоняясь ещё ближе. — Если уговоришь меня.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Руки так и остаются сцепленными на всём пути до отеля. Тепло лобби — настоящее спасение после мороза, вцепившегося в кожу. Плечи опускаются, из обветренных губ вырываются облегченные вдохи. Минхо обожает, когда кончик носа Джисона розовеет на холоде. Они не спешат прощаться, напротив, нарочно тянут время, будто надеятся, что эта ночь не кончится никогда. — Кстати, — начал Джисон. — А как ты вообще нашел это видео? Я не думал что ты подписан на меня. — Кое-кто показал, — ухмыляется Минхо. — Чан прикольный, кстати. Джисон замирает в нескольких шагах от лифта. Лицо его багровеет, глаза становятся огромными от ужаса. — Чан? Чан тебе показал? Подожди, что?! Минхо смеется, заталкивая его в тихую кабинку. Двери мягко закрываются, он нажимает кнопку их этажа. Джисон краснеет от бровей до самого воротника куртки, лицо его сморщилось от стыда. Он снова пытается спрятаться за руками, но Минхо не позволяет. — Не прячься, — мягко улыбается он. Джисон издает жалобный звук, похожий на стон раненого зверька. — Я рад, что он показал. Хотя не понимаю, как он узнал, где я живу. — Боже мой… — не унимается Джисон. — Я рассказывал ему про… да он… он как гиперопекающая мама! Прости, это так неловко… Минхо тыкает пальцем в бок Джисона, когда тот пытается спрятаться уже у него в плече. Обычно тихий звук лифта звучит оглушительно, пока они поднимаются. — Не неловко. Думаю, у него свои методы. Я рад, что у тебя есть менеджер, который о тебе заботится. Особенно после того, как твой… Он обрывает фразу. Лифт звенит, продолжая подниматься, но никто не двигается. Минхо не хочет переходить границы. Даже эта фраза… это уже слишком. Черт. Джисон, конечно, делился обрывками своей боли, когда говорил о том, что делает с ним отец, но разве это дает Минхо право — После того, как мой отец начал обращаться со мной, как с мусором? — грустно усмехается Джисон. Он хватает Минхо за запястье и вытаскивает из лифта. Его голос стихает до шепота, пока они проходят мимо одинаковых дверей. — Всё нормально, ты прав. Отец видит во мне только какой-то трофей и получает с этого выгоду. А Чан… он относится ко мне… может, не как к сыну, но близко к этому. Он для меня самый настоящий отец, какого у меня не было с тех пор, как умерла мама. В этот раз Минхо рад длине коридора. Он не хочет прощаться. — Можно… можно я спрошу… что случилось? С твоей мамой, я имею в виду. Джисон глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться, но Минхо замечает, как дрожит его грудь. Их плечи едва касаются друг друга, и он понимает: стоит Джисону отстраниться, он сам потеряет равновесие. — Авария, — тихо говорит младший. Пальцами он снова находит ладонь Минхо, и вот уже 1014-й номер где-то за углом. — Водитель уронил телефон и пытался дотянуться до него. Он врезался в нее лоб в лоб на высокой скорости. Машину выбросило на встречку… в итоге — авария из пяти машин. — Чёрт, Джисон… мне так… мне так жаль, — Минхо крепче сжимает его руку. Каждая слеза на лице младшего будто топит его самого. Его сердце отзывается болью на чужие мучения, и ему безумно хочется забрать эту боль себе. Успокоить. Залечить. Но он знает, что не может. — Ты был… — Нет, — качает головой Джисон. Шаг за шагом они почти останавливаются у двери его номера. Он даже не тянется на ключом. — Меня с ней не было. Десять человек увезли в больницу, а этот мудак отделался вывихом запястья. — Это несправедливо, — выдыхает Минхо. — Справедливости сейчас не найдешь, — пожимает плечами Джисон. Сквозь печаль он всё же улыбается Минхо и мягко притягивает его ближе. Их пальцы переплетены между собой где-то внизу. Джисон опустил голову на плечо старшего. Минхо надежно стоит, удерживая их двоих. — Это было давно. Она посадила меня за фортепиано, когда я был совсем маленький. Каждый раз, когда я играю, думаю о ней. Знаешь, она всегда говорила одну вещь. Когда я был ребенком, это казалось мне слишком пафосным и плаксивым, но теперь… теперь я понял. — Что именно? — спрашивает Минхо, уткнувшись носом в спутанные пряди, оставляя на макушке невесомый поцелуй. — Отец всегда заставлял меня играть всё самое сложное, чтобы можно было похвастаться. Он злился, если я тратил время на мелодии из фильмов или простые композиции, которые мне просто нравились. И когда мне было грустно из-за его криков, мама говорила, что фортепиано создает звук, но музыку… музыка идёт из души. Он хотел, чтобы я просто стал знаменитым. Она же хотела, чтобы я был артистом. Когда Джисон поднимает взгляд, в его глазах Минхо видит, как рушатся все предубеждения, за которые он когда-то ухватился. Они взрываются, как вулкан, а он остается в лаве, засыпанный пеплом. И Минхо знает, что он это заслужил. Заслужил окаменеть в этой боли и стать памятником собственной жестокости. Минхо хочет извиниться, хочет упасть на колени, но знает, что Джисон и так его простит. Он слишком добрый. — Я… — Минхо тяжело сглатывает. Пальцы дрожат, он выпрямляет спину. — Мне жаль, что ты ее потерял. И жаль, что я когда-то… — Перестань, — Джисон прикладывает свободную ладонь к его груди, туда, где сердце стучит с каждым вдохом. Он надеется, что Минхо чувствует то же самое. — Я тебя прощаю. Я просто рад, что ты сейчас со мной. Он наклоняется и касается его губ, мимолетно, как лепесток. — Спокойной ночи, хён. Дверь закрывается, и Минхо не может открыть глаз. Дорога до собственного номера кажется путем в преисподнюю. Голова гудит, в груди что-то клокочет. Он знает, что не может ни на что надеяться, но уже теряет контроль. Ему стыдно за то, что он мог быть добрее, что мог впустить Джисона раньше, что мог не быть таким упрямым и взять с собой скрипку. Замок щёлкает. Дверь легко открывается. Он разувается на ходу, туфли падают, отлетев в разные стороны. Минхо идет к спальне, мысли его всё ещё в бесконечном водовороте сожалений. Он мечтает о том, чтобы можно было вернуться… На кровати лежит черный футляр. Он замирает. Минхо стоит, завороженный. Моргает. Раз. Два. Снова и снова, пока осознание не пронзает грудь. Он знает его. Он помнит каждую истертую нить на кармане кейса, каждый скол краски на молнии и каждый выцветший на солнце участок ткани. На футляре лежит белый конверт. Незапечатанный, просто сложенный. Его имя написано аккуратным почерком. Руки дрожат, когда он его открывает.

Минхо,

На всякий случай.

С уважением,

Бан Чан

(P.S. Чехол в шкафу — тоже на всякий случай)

Облегчение обжигает, вскипает под кожей, рвется наружу, горячее, острое, почти болезненное. Это не просто чувство… это освобождение от чего-то, что так сильно жгло изнутри, замурованное, сдерживаемое слишком долго. Он бросается к шкафу. Дверца открывается, и на внутренней ее стороне висит чёрный чехол для одежды. Он резко расстегивает молнию– Это не его концертный костюм. Глаза расширяются. На бирке вышито имя. Arma– он в своём уме вообще? Фрак идеален, ткань… черная шерсть с добавлением шелка, дико дорогая, словно даже просто взглянуть на нее стоит миллионов. Сердце бешено колотится, руки дрожат, но в голове только одна мысль. Он выбегает из номера. Чудом он успевает схватить ключ-карту в прихожей. К черту обувь, он бежит по ковру в носках, быстро и отчаянно. Стучит в знакомую дверь, стучит, пока, наконец– — Минхо? Что– — Я сыграю с тобой. Слова звучат, словно признание. Дыхание тяжелое от бега, пульс заглушает все звуки, кроме биения сердца. Он берет лицо Джисона ладонями и прикасается к его губам, неспешно, несмотря на ураган из чувств внутри. — Я буду играть с тобой, Джисон-и. — Что? Но я думал… ты же… Минхо улыбается, смотрит на него, и улыбка расползается всё шире. — Похоже, у Чана и правда есть свои методы.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Они едва ли успевают отрепетировать. У них всего несколько дней на подготовку, и сроки обжигают Минхо тревогой. Месяцы изнуряющей работы сжимаются в несколько жалких дней. Беспокойство превращается в тень, облепляет тело, вытягивает, сжимает. Минхо знает свою партию, конечно, знает. Последние недели были бы ещё хуже, если бы он забыл. Но пропущенный месяц… почти целый месяц из и без того сжатого плана не внушает никакой надежды. Джисон звонит Чану с самого утра, пока они завтракают вместе. Его, похоже, даже не волнует разница во времени. Он уверен, что менеджер, как всегда, не спит, несмотря на поздний час в Штатах. Минхо едва сдерживает смех, глядя на оскорбленное выражение лица Джисона. — Ты — ублюдок, ты хоть понимаешь, как мне было стыдно? — Я тебя ненавижу. Так сильно ненавижу. Ты ужасен, но я тебя люблю, и– — Спасибо тебе огромное– — Блин, да какая разница, я все равно злюсь! Мне всё равно, что ты оказался прав… — Прости, хён, прости, ладно? Да. Да, я знаю, что это неуважительно, я знаю, что ты мой хён, но ты так же лезущий во всё старикан! Минхо мягко пинает его под столом, пока наливает им кофе, улыбаясь. Говорит, чтобы пожалел старого друга. Джисон вешает трубку вскоре после этого. Чан пообещал уладить всё с организаторами, но он также считает, что им стоит выложить совместный пост на страницу Джисона с объявлением. Идея не вызывает восторга: Джисон ненавидит такие объявления, а Минхо вообще не любит выставлять свою жизнь на публику, но против Чана не пойдешь. Минхо предлагает вместо этого снять немного видео с репетиций и представить это как небольшой спойлер будущего выступления. Джисон охотно кивает, набивая щёки сладкими булочками. Каждая секунда игры, как сон. Что-то безымянное и новое распускается между ними в каждом такте, и выбранное произведение кажется идеалом. Оно изначально было подходящим, но сейчас стало глубже. До невозможности. Однако сжатые сроки давят на них обоих, и тяжесть ответственности трудно сбросить с плеч. Джисон постоянно напоминает ему о том, чтобы он не переусердствовал, особенно из-за пальца, но тот, как обычно, не слушает. Никогда особо и не слушал. Накануне мероприятия Минхо морщится: знакомое напряжение возвращается. Джисон просто берет его руку в свою, мягко надавливает на костяшки и молча массирует мышцы. Минхо больше не может злиться на эту невинную заботу, с которой он к нему прикасается, и одаривает младшего тихой благодарностью. Он укладывает голову на плечо Джисона, закрывая глаза и наслаждаясь прикосновениями, так легко снимающими напряжение. И тихо благодарит, когда он отстраняется. День выступления наступает слишком быстро. Минхо будто парализует страх, пока он переодевается у себя в номере. Мысли о том, как он в прошлый раз так нервно приводил прическу в порядок, не дают покоя. Тот гала-вечер оказался полным провалом. Он твердит себе, что теперь все будет иначе. Даже если снова всё пойдет не по плану — он будет вместе с Джисоном. Но руки все равно дрожат, пока он не открывает дверь и не замечает, что его уже ждут. Джисон улыбается своей идеальной улыбкой, светлой, восторженной и полной предвкушения. Волосы аккуратно зачесаны, лёгкий макияж подчеркивает слабый блеск волнения в оленьих глазах. На нём тот же костюм, что и на Минхо: смокинг цвета слоновой кости с темными вставками, словно клавиши фортепиано, которые он будет зажимать уже через пару часов. И вдруг, когда младший переплетает их пальцы, Минхо ощущает уверенность, которую невозможно пошатнуть. Театр Ла Скала… великолепен. Штукатурные эркеры, фронтон, украшенный классическим рельефом, каменные арки с карнизами. Дворец престижа. Вестибюль оказался ослепительно роскошным, прямо как во сне. Мраморные колонны и зеркальные стены возвышаются с торжественной строгостью. Их проводят сквозь атриум — сверкающие хрустальные люстры и багряные портьеры окружают их, словно все богатства сосредоточены в этом месте. Каблуки их туфель отстукивают ритм по мозаичному полу, и какое же это облегчение, когда их наконец заводят в гримерку. За закрытой дверью, вдали от гудящего зада, только они вдвоем. Уже слышно, как гости начинают заполнять фойе: возбужденные голоса, полные энтузиазма, эхом разносятся в пространстве, превращаясь в целый хор светской суеты. Голоса опускаются на плечи подобно невидимой тяжести. Колени Джисона вдруг нервно вздрагивают, пальцами он начинает настукивать ритм по ткани брюк. Минхо зачем-то меряет комнату шагами. Потом, после нескольких кругов, усаживается рядом, укладывает ладонь младшему на бедро, чтобы унять дрожь. Тепло и уверенно. Впервые Минхо просит Джисона остаться, когда начинает разогреваться. Ему больше не стыдно, не страшно услышать осуждение. Джисон просто смотрит… взглядом, в котором слишком много нежности, и Минхо приходится тщательнее следить за собственным дыханием, чтобы не сбиться с ритма. Когда он заканчивает, Джисон берет его левую руку и мягко разминает пальцы, раслабляя мышцы. И Минхо. И их обоих. Он не отпускает его, даже когда сотрудник ведёт их к кулисам. Пространство вокруг словно дрожит от напряженного ожидания, и только сцепленные ладони не дают им захлебнуться в этом давлении. Минхо поворачивается к Джисону, когда конферансье начинает говорить. — Нервничаешь? — спрашивает младший вполголоса, с улыбкой. И вдруг Минхо уже не чувствует себя разбитым стеклом. Он… его будто вновь выдули из тёплого света, придав идеальную форму. Как будто заново создали. — Да, — отвечает он. Джисон сжимает его руку, их имена звучат в колонках. — Я тоже. Они выходят на сцену. Балкон над балконом, шесть уровней, закрученных в полукруг. От каждого сидения исходит золотое свечение. Тысячи глаз следят за каждым шагом, но этот вес давит не так сильно, потому что они вместе. Их окутывает свет, обволакивая тела золотом. Они двигаются к центру сцены синхронно. Джисон улыбается, и они кланяются. Он садится за рояль, осторожно укладывая руки на клавиши. Минхо поднимает скрипку, умещая её на плече. Взгляд скользит по царапине на шпиле, по блеску воска, по воспоминаниям о согревающих лапках и губах в форме сердца. Он смотрит на Джисона: тот весь сияет, как в божественном солнечном свете. Вдох. Совершенно в унисон. Они начинают играть. Деликатные ноты, позолоченные нежнейшей вуалью, льются из-под открытой крышки рояля. Скрипка звучит ровно в такт: медленные, сладкие мазки звука капают с натянутых струн. Они идеально отражают друг друга: Джисон отступает, когда Минхо усиливает напор. Невозможно не тянуться к друг другу, как деревья, покачивающиеся на ветру, словно связанные невидимой нитью. Несмотря на тысячи глаз, что наблюдают за ними, играют они только друг для друга. То, что когда-то было мольбой, теперь насыщено тихим, нежным обожанием. Минхо притягивается к каждому такту, по которому скользят пальцы Джисона. Нет нужды в том, чтобы смотреть в ноты — нужно только удерживать взгляд, сцепленный с чужим. Только подстраиваться под его дыхание, совпадающее с его собственным. Только быть рядом. Это — сладость, музыка, созданная из сахара и воздуха, сотканная в воздухе между ними, интимная, безупречная, сверкающая, словно жемчуг, переливающийся на свету их… Любви. Озарение не поражает, не обрывает мелодию, не заставляет пальцы застыть в судороге. Оно лёгкое, как воздух, как бордовое вино крови в венах, как облегчение, как лёд тоски на обожженной коже, как волны, закрученные в каштановых волосах впереди, как янтарные глаза, полные восхищения, как тонкие руки на его сердце, как шепоты признаний на пьяных губах, как мандарины и фиалки. Он любит его. И говорит об этом. Последними затухающими нотами. Молнией в электрическом воздухе между ними. Их общий звук замирает. Зал взрывается аплодисментами. Джисон светится изнутри сияющей радостью. Встаёт, берет Минхо за руку, и они вместе кланяются. Они опять в центре, и, несмотря на всеобщее восхищение тысяч людей, Минхо не может оторваться от этой ослепительной улыбки. Сквозь шум аплодисментов и радостные выкрики он слышит тонкий смех, искренний, удивленный, сорвавшийся совершенно внезапно, когда Джисон тянет его за руку. Он тянет его со сцены, и Минхо без колебаний следует за ним. Как только тяжелые кулисы скрывают их от публики, они меняется местами. Минхо перехватывает его пальцы, переплетает их со своими, ведёт его обратно в гримерку. Джисон смеется, пока Минхо торопливо ослабляет волос на смычке, пропуская очищение смолы. Ему нужно упаковать скрипку как можно скорее. Он хватает раскрасневшегося Джисона за запястье, тянет к двери, и они чуть не врезаются в кого-то. — Поздрав– эй, полегче! — Чан распахивает руки, едва успевая остановить их. На нём дорогой костюм, и они оба застывают, ошеломленные неожиданной встречей. Чан не должен был быть здесь… но теперь всё сходится. Конечно, он в Милане. Впрочем, Минхо не намерен тратить ни секунды. — Это было потрясающе! Подождите, вы куда? Минхо пихает ему в руки футляр со скрипкой. — Подержи, пожалуйста. Смущение всплывает на его лице. Он едва успевает принять инструмент, брови поднимаются в недоумении. Минхо уже обходит его, пытаясь выскользнуть в коридор. — Но ведь сейчас пресс-конфе– — Нет! — звонко произносит он, с подчеркнутой интонацией на окончании, и снова тянет Джисона за собой. Ещё один смешок, полный сумасшествия, срывается с губ младшего, и они снова бегут. Декабрьский воздух обдает их, как дыхание ноября. Но теперь это побег не от шампанского, не от чужих требований, не от обязательств перед менеджерами. Теперь здесь только они вдвоем. Только желание быть ближе. Быстрее. Рядом. Минхо тащит Джисона по улицам. До отеля всего несколько кварталов. Высоко над ними раскинулась луна, щедро освещающая путь. Они проносятся мимо дворцов и фонарей сквозь дыхание ночного города. Они влетают в вестибюль, почти сбивая с ног случайных гостей. Джисон неловко извиняется через плечо, пока они мчатся к лифту. Минхо яростно жмет на кнопку, словно может ускорить прибытие, но двери открываются сразу. Кабинка пустая, словно ждала их. Он нажимает на кнопку десятого этажа и оборачивается к Джисону. Тот, запыхавшийся, прислоняется к стенке, а на лице у него — яркое изумление, такое же беззаботное. И когда Минхо делает к нему шаг, получает в ответ лишь дрожащий вдох и больше не может сдерживаться. Их губы сталкиваются в порыве страсти. Джисон спиной небрежно ударяется о стену, но лишь крепче обвивает руками Минхо, притягивая ближе. Тот кладёт руки ему на талию, прижимая их тела вплотную: от бедёр до ступней. Он чувствует, как бешено колотится сердце Джисона, сливаясь с его собственным, и этот ритм захлестывает всё внутри. Джисон с улыбкой отвечает на поцелуй, мурлыча что-то в губы и тая в объятиях. Когда лифт звенит, оповещая о прибытии, Минхо едва слышит: их рваное дыхание заглушает все, он снова хватает Джисона за руку и тянет за собой. Они почти бегут по коридору к номеру. Джисон в спешке прикладывает карту к замку, чуть не уронив её, яростно хлопает по датчику несколько раз, и дверь поддается. Они врываются внутрь. Минхо захлопывает дверь ногой и снова тянется к младшему. Они идут, не отлипая друг от друга, через весь номер, мимо сброшенных туфель, скинутых галстуков и расстегнутых пуговиц. Когда Джисон падает на край кровати, Минхо останавливается, стягивает с себя пиджак и замирает. В полумраке их дыхание слышно особенно четко. Джисон откидывается назад на руки, а потом отодвигается к подушкам, не отрывая взгляда от Минхо. Он прикусывает губу и шепчет с легкой мольбой: — Хён… Этого достаточно. Минхо опускается на кровать, осторожно двигаясь ближе. Их лица на одном уровне, но Джисон ложится на спину и поглядывает на него с тихим восторгом. Несмотря на дикое, щемящее желание, Минхо мягко наклоняется к нему и осторожно касается губами. Поцелуй получился тягучим, глубоким и полным тепла. Он целует Джисона в щеки, в лоб, в нос, и лишь после начинает медленно спускаться ниже, вдоль челюсти, к шее. У Джисона перехватило дыхание, он рассеянно нащупал волосы старшего пальцами и небрежно сжал их. Джисон вздрагивает от поцелуев, рассыпанных по ключице, и тихо стонет в ответ. Минхо помогает ему стянуть рубашку, и в номере вдруг становится слишком тихо. Только дыхание и биение сердец. Кожа к коже. Тепло к теплу. И это ощущение кажется таким родным. Минхо тихо шепчет ему: — Ты невероятно красивый, — слова слетают с губ сами по себе, как будто он выдыхает молитву. Джисон всхлипывает от эмоций: и от прикосновений, и от нежности. Их взгляды не отрываются друг от друга. Минхо касается его с трепетом и любовью, с жаждой близости и с благодарностью. Через каждое касание он говорит о том, как дорожит им. Как долго ждал. И как сильно любит. И Джисон отвечает ему тем же: всем собой, каждым дрожащим вдохом, каждым взглядом и каждым движением навстречу. Джисон с наслаждением выдыхает после каждого нежного прикосновения губ к коже. Когда Минхо вновь возвращается к ключице, он оставляет на ней тёмные следы. Метки своей любви. Джисон, затаив дыхание, расстегивает пуговицы рубашки старшего, пытаясь прикоснуться к коже. Минхо позволяет его рукам блуждать по телу, торопливо сбрасывая с себя рубашку. В ответ на это он стягивает с младшего майку, оставляя его обнаженным до пояса. Лежать с ним рядом, касаться его грудью почти без мешающей ткани… это как дотронуться до неба. По коже Минхо пробегают мурашки, и он тянется за очередным поцелуем. Но теперь Джисон сам начинает направлять: его пальцы вплетаются в волосы Минхо, притягивая его ближе, бёдра сжимаются, пока он нашептывает его имя дрожащим голосом. Минхо сжимает его талию, продолжая руками исследовать каждый изгиб его тела: от бедер до мышц пресса, от груди до ключиц. Он пальцем касается соска и наклоняется, обводя языком другой. Джисон выгибается в его руках и тяжело дышит от прикосновений. — Минхо… — выдыхает он, чувствуя, как горит грудь. Минхо в ответ что-то мычит и снова обхватывает его сосок, наслаждаясь реакцией младшего. Минхо чувствует его, горячего, уже твердого, прямо под ним, и это заставляет пальцы ныть, отчаянно прикоснуться к нему. Он тянет за пуговицу брюк Джисона, пытаясь их снять, но младший сам нетерпеливо приподнимает бедра, помогая ему спустить их вниз по ногам. Тёмное белье уже прилипло к телу, позволяя полностью разглядеть его возбуждение. Минхо наслаждается его красотой в этот момент: взъерошенные волосы беспорядочно рассыпаны по подушке, золотистая кожа сияет под его прикосновениями, следы, темнеющие на ключице, и стеклянный взгляд, будто вся вселенная заключена в этих глазах. Он невольно шепчет: — Ты чертовски красивый… невероятный. Джисон захлебывается дыханием, когда Минхо скользит ладонью по его бедру, спускаясь всё ближе к ноющей точке. Он снова начинает двигаться, пытаясь добиться большего, и Минхо поддаётся. Он легко обхватывает его член через боксеры, и даже несмотря на мешающую ткань, он чертовски горяч. Жгучий жар поглощает Минхо в мгновение, и он снова наклоняется вперед, напористо целуя младшего. Он вбирает каждый стон, пробует каждый его вздох на вкус, смакуя на языке, и это опьяняет. Джисону сейчас пиздец как хорошо. Он дрожит от каждого движения и скулит, когда Минхо не ускоряется. Минхо опять чувствует себя эгоистичным, потому что всем своим существом желает навсегда оставить младшего потерянным на грани удовольствия. Но он так нежно просит. — Хён… пожалуйста, пожалуйста, не дразни, — хнычет он. Его руки обмякли на плечах Минхо, хотя иногда он всё ещё пытается прикоснуться к его груди. У Минхо захватывает дыхание, когда Джисон вдруг резко кладет руку на его пах и начинает настойчиво тянуть за молнию его брюк. — Хочу тебя почувствовать, Минхо, пожалуйста. Кто он такой, чтобы отказать? Отстраняться от него мучительно тяжело, но он быстро сбрасывает брюки и возвращается на кровать. В боксерах невероятно тесно, но он не задумываясь снова соединяет их губы во влажном поцелуе, резко проходясь бёдрами по паху Джисона. Из его губ вырывается громкий стон, и Минхо вздыхает с небольшим облегчением, полученным от короткого трения. Он повторяет это снова и снова, пока они не начинают покачиваться вместе в страстном темпе. Джисон места себе не находит от нетерпения. Он убирает одну руку Минхо со своей талии и тянется к своим боксерам, приподнимая бедра в нежной просьбе. Минхо поддевает пальцами резинку, поглаживая его некоторое время, прежде чем полностью их снять. Он — самое идеальное, что Минхо когда-либо видел. Джисон растянулся под ним, расставив ноги, чтобы Минхо удобно расположился между ними. Головка, лежавшая на животе, раскраснелась, и Минхо провёл большим пальцем по ней. Джисон скулит, нетерпеливо мотая бедрами, и, наконец, берет его руку в свою. Кожа Джисона гладкая и горячая, и Минхо чувствует себя одержимым, когда наконец обхватывает всю длину. Он начинает с ленивых движений, размазывая предэякулят по длине, пока ноги Джисона не начинают дрожать от наслаждения, а Минхо нежится в хриплых звуках, которые следуют за каждым движением. Он проводит губами по шее младшего и любит его за то, как его кожа реагирует на поцелуи. Дыхание Джисона ускоряется, а бедра начинают подергиваться при каждом движении. — П-подожди, подожди… — умоляет он. — Блять, я сейчас кончу, Минхо… Он ослабляет хватку и замедляется, наблюдая, как Джисон задыхается в мучительном облегчении. — Ты можешь не сдерживаться, Джисон-и. Всё в порядке. — Нет… — он качает головой. Глаза, блестящие от слез и удовольствия, смотрят на него. — Хочу тебя во мне. Минхо задыхается. — Ч-чт… нет, у меня ничего нет, чтобы… господи, Джисон, ты не можешь просто так говорить, — Минхо опускает голову на плечо младшего и кусает его в ответ, вызывая смешок на выходе. — Это… это подходящий момент, чтобы признаться, что я храню смазку в сумке? Минхо довольно быстро приходит в себя, услышав, как Джисон просит трахнуть его при таком раскладе. Он изгибает бровь, наблюдая, как младший извивается под его взглядом. — Ну… слушай! Я просто никогда ее не вынимал, ладно? Не смотри на меня так! Разве это плохо? Хён, ты не хочешь меня вые– Минхо умрёт, если он продолжит так говорить. Он закрывает рукой его рот и чувствует, как мягкие губы расплываются в озорной улыбке под давлением ладони. Минхо крепко зажмуривается и борется с неожиданным скачком возбуждения, пылающего в нутре. — Боже, ты не можешь просто сказать, где твоя сумка? — В ванной на– ой! Он даже не успевает закончить, как Минхо уже слезает с него и оказывается у ванной комнаты. Никакого стыда за то, как дико он роется в чужих вещах. Маленькая бутылочка смазки — оасиз в этом сухом желании, бурлящем в венах. Он снова оказывается у кровати и набрасывается на младшего. Минхо вяло целует его, пока возится с колпачком. Он быстро смазывает пальцы, прежде чем отстраниться. Слишком долго он просто смотрит на Джисона. На парня, которым так увлечен. На желание, явно читаемое в его глазах. — Ты уверен, Джисон? — Да, — он улыбается и тянется вперед, обхватывая лицо старшего руками, чтобы затянуть его в сладкий поцелуй. — Я хочу тебя. Минхо не тратит время. Он проводит пальцем длинную линию от головки вниз, мягко касаясь, пока не начинает рисовать нежные круги вокруг входа. Джисон нетерпеливо наклоняет бедра, раздвигает ноги шире, и Минхо вставляет один палец. Джисон такой теплый. Такой идеальный и податливый каждому миллиметру пальца внутри. Он растягивает его медленно, чтобы не причинить боль, после чего добавляет еще один. Младший извивается под ним, и из его члена сочится смазка с каждым движением старшего. Минхо пытается сосредоточиться только на том, чтобы растянуть его, раздвигая пальцы и сохраняя ровный темп, но теряет рассудок, когда задевает что-то внутри младшего, что заставляет его вскрикнуть. Он яростно дергается под ним, а Минхо слишком ненасытен, чтобы не попробовать снова. Он сгибает пальцы, ускоряя темп и наслаждаясь тем, как изгибается позвоночник младшего. Минхо легко добавляет третий палец и продолжает давить на простату, пока дыхание Джисона не прерывается, и он не начинает жалобно бить по его руке. — Стой, стой… я сейчас… подожди, пожалуйста, хён, — он спотыкается на каждом слове. Минхо смотрит на дорожки слез, стекающие по его вискам, на горячий румянец, окрашивающий его лицо, и смягчается. — Я хочу… хочу кончить не от твоих рук. Он не должен был слушать его. — Боже, Джисон, — он медленно вытаскивает пальцы, сжимая челюсти и борясь с болью в боксерах ради самоконтроля. Едва заметное трение ткани о его ноги заставляет зашипеть: он настолько чертовски тверд, что уже становится больно. — Хватит так говорить, ты меня слышишь? Презерватив? Джисон молча смотрит на него. Младший не двигает ни мускулом, однако Минхо с тошнотворным удовольствием наблюдает за тем, как из его члена вытекает все больше предэякулята. Он смотрит слишком долго. Джисон вдруг тянется за смазкой, щедро выдавливает ее себе на ладонь и тянется вперед. Он быстро проникает под резинку и обводит пальцами основание члена старшего. Тот вздрагивает от удовольствия, ползущего вверх по горлу. — Нет, черт. Я чист, а ты? Нервный смешок срывается с губ Минхо, но за ним быстро следует стон, вырвавшийся из глубины его груди, когда Джисон начинает скользить рукой. Вверх, вниз, вверх. Минхо шлепает его по руке, останавливая, иначе уже он кончит прямо сейчас. — Я чист. Но ты уверен? Потому что я могу– — Если ты не трахнешь меня прямо сейчас… — тяжело дышит он. — Я тебя убью. Минхо моргает. Джисон прищуривается. Он, наверное, поверил. Минхо выдавливает немного больше смазки, закусывая внутреннюю часть щеки, чтобы сдержать стон. Джисон сцепляет лодыжки на пояснице Минхо, чтобы подтолкнуть его ближе, чтобы он упал на него, положил руки по обе стороны. Минхо на мгновение снова восхищается видом. Чистой рукой он тянется к нему, чтобы убрать спутанные пряди со лба и провести по линиям высохших слез костяшкой пальца. Минхо успокаивает дыхание и наблюдает, как Джисон делает то же самое: мерцающими глазами он сканирует его лицо. Минхо наклоняется ближе, чтобы оставить в уголке губ легкие, как перышке, поцелуи. — Ты готов? Веки младшего тяжело опускаются, ресницы дрожат над округлыми щеками от дразнящего прикосновения старшего ко входу. Тем не менее, из-под полуприкрытых век он всё ещё наблюдает за ним. Просто чтобы он был в поле зрения. Джисон кивает. Наконец, он входит. Удовольствие горячо лижет позвоночник. Вздох, сорвавшийся с губ Джисона срывает все тормоза. Пальцы с трудом сжимают плечи Минхо, чтобы ему было удобнее. Липкий жар охватывает их полностью, и когда Минхо входит полностью, в нем будто загорается огонь. Он с напором целует младшего, медленно разводя его бедра и хватая каждый стон ртом. Джисон ощущает каждый толчок всем своим существом. Он наклоняет бедра, чтобы войти в идеальный ритм со старшим, запутываясь одной рукой в волосах, а другой — царапая плечо в поисках опоры, когда тот начинает ускоряться. Тело плавно перекатывается, и Джисон изгибается при каждом нажатии на бедра. Минхо проглатывает каждый стон, вырывающийся из его приоткрытых губ, каждый прерывистый вдох, каждый протяжный стон. Слишком эгоистично. Наклонив Джисона самостоятельно, он наслаждается звуками, подтягивая одну ногу младшего к себе, чтобы попасть по простате. — Блять. Блять, Минхо-хён, — хрипит он. Веки его трепещут, пока он всеми силами пытается сохранить зрительный контакт. Но глаза начинают закатываться. Они блестят от свежих слез. — Сильнее, Минхо. Я сейчас… хён. Блять. Я сейчас… Минхо ускоряется. Костяшки пальцев белеют на медовой коже Джисона, пока он тонет в собственном удовольствии. Давление скручивается глубоко в животе, тяжелое и такое чертовски хорошее. То, как крепко Джисон сжимает его плечи, вскруживает голову. Спина вдруг выгибается, грудь приподнимается. Он обхватывает рукой твердый член младшего, и бедра Джисона сжимаются на его талии. Он в эйфории откидывает голову назад, и одним толчком кончает в кулак Минхо. Старший не останавливается, пробираясь сквозь удовольствие, пока младший дрожит и трясется под ним. Он наклоняется, целуя искусанные губы Джисона и чувствуя, как его настигает собственный оргазм. Зрение заполняет белая дымка, когда он кончает, зарывшись лицом в плечо Джисона и тая от невозможного жара, исходящего изнутри. Он стонет в губы младшего, сердце лихорадочно колотится, пока он не расслабляется, лежа на нем. Они оба вздрагивают, когда он вытаскивает член, но не прекращают целоваться. Минхо осторожно прижимает Джисона к себе чистой рукой, касаясь затылка. Они лениво двигают губами, не собираясь отлипать друг от друга. — Я тебя обожаю, — шепчет Минхо. Слишком сладко и честно. Джисон снова целует его. — Я тебя тоже.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Утром мягкий зимний свет рассыпается на загорелой коже Джисона, укладываясь разбегающимися лучами. Он всё ещё сонный, моргает, поглядывая на Минхо. Джисон удобно устроился на его груди, закутанный в кремовые одеяла. — Давно не спишь? — с утра его голос ниже. Минхо с улыбкой замечает это. Он откладывает телефон себе на грудь и проводит рукой по растрепанным каштановым прядям Джисона. — Может, с полчаса. Не так уж и долго, — успокаивает его он. Джисон ползет ближе, прижимаясь к нему всем телом. Он тонет в коконе тепла под толстым одеялом. — Мог бы и разбудить, — ворчит он, утыкаясь лицом в его плечо. — Но ты такой милый, когда спишь. Джисон шлепает его ладонью по груди. Слишком слабо. Сон ещё не до конца отпустил его. Щека у него вся в складках от смятой наволочки, волосы торчат в разные стороны. Веки и щеки еще слегка припухшие от сна, и в этом есть свое невозможное очарование. — Заткнись, — бурчит он. — Что ты там смотрел? Минхо снова поднимает телефон, снижает яркость и поворачивает его к Джисону. — Нас хвалят, Джисон-и. Все прямо в восторге. — Правда? — Джисон довольно ёрзает, прижимаясь ближе и оставляя смазанный поцелуй на ключице. — Это хорошо. Я рад. — Я думал, тебе всё равно, лишь бы со мной сыграть, — поддразнивает Минхо и тут же вскрикивает: Джисон слегка прикусывает кожу на ключице. — Так и есть, — отвечает он, приподнимаясь. Джисон опирается на руки, склоняется над Минхо и трётся носом о его нос, целует его и снова улыбается. — Но… — Но? В мягком утреннем свете гостиничного номера Джисон выглядит безупречно. — Теперь у нас есть больше причин сыграть вместе ещё не один раз.