a fuoco

Он лжёт матери. Эта ложь гниёт на зубах в раскаянии, оставляя обнажённые корни на виду. Каждая буква на ярком экране вспыхивает, как неоновая вывеска, вынося позорный обман на показ, и он не в силах отвести взгляд от свечения. Ложь песком рассыпалась по языку, и ничто не способно смыть её: ни вода, ни алкоголь. Ничто. Она спрашивает, нравится ли ему его партнер по дуэту. На это он отвечает честно. Очень, — говорит он ей. Блять, хуже, чем стоять голым перед толпой. Но реальность жестоко напоминает о том, что они больше не партнеры. Ещё одно письмо, помеченное как «срочное», всплывает в верхней части экрана, и он смахивает его, даже не читая. Всё тот же поток, тянущийся уже неделю: бесчисленные сообщения, полные красноречивой паники. Он пропустил занятия. Разослал преподавателям сообщения с извинениями и оправданиями, будто у него грипп. Трусость уже не вызывает стыда, потому что защищать нечего. Гордости не осталось. Ему стоило бы заблокировать Джисона. Но по какой-то извращённой, мазохистской причине он не может. Изо дня в день он смотрит, как приходит одно сообщение за другим. Читает каждое, позволяя ножу в сердце поворачиваться снова и снова, с необъяснимой, лихорадочной благодарностью за напоминание о том, что он натворил. Бесконечные извинения, мольбы взять трубку, «Минхо, пожалуйста, зайди в репетиционную, хён». Он уже привык оставлять телефон на беззвучном, но уединение оказывается совершенно не тем, на что он наивно надеялся. Я выбрал тебя. Желудок сжимается от тошноты, сердце сбивается с ритма. Это признание переворачивает в нем всё, и Минхо повисает в воздухе, хватаясь за эти слова. Но этого недостаточно. Нить обрывается, и он снова падает в бездну всех своих комплексов. Он должен был довериться интуиции. Ещё до того, как они познакомились. Минхо знал: он — лишь тень в славе Джисона. Неважно, сколько он трудился, неважно, сколько долгов накопил, чтобы выучиться, неважно, сколько наград получил. Всё, о чём он мечтает, всегда будет бледной копией рядом с Хан Джисоном. Его именем, его талантом. Его искусством. Имя, которое запомнят. А Минхо уверен: он станет лишь одним из миллионов, кто будет вечно прижимать своё имя к груди, оставаясь в тени. Отказаться от участия в выступлении было его единственным выбором. Почему Джисон выбрал его тогда — до сих пор остаётся для Минхо загадкой. Он ни за что не поверит, что на мировой сцене не нашлось скрипачей получше. И всё же, упрямо эгоистичная его часть всё ещё лелеет тот факт, что он выбрал его. Даже если теперь это ничего не значит. Глупое восхищение, которому он не хотел поддаваться, заставляло его расцветать под бессловесной похвалой младшего. Но и этого оказалось мало. Театр никогда не ждал его, Джульярд — тоже. Нет чести в том, чтобы быть выбранным только из-за чьей-то симпатии, когда нужно заслужить признанием собственным трудом. Этого недостаточно. Понедельник наступает слишком быстро.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Сложно оставаться в тени, когда слухи вспыхивают с новой силой при одном его появлении. Всё, чего он хочет, — это отсидеться на последней парте до конца занятий, пообедать в пустом кабинете в одиночестве и ускользнуть из кампуса сразу после лекций. Но приглушенные шепоты комментируют каждое его движение, пока он спешит по коридору. Он будто на витрине, будто его насквозь видят под софитами их любопытства. Поэтому он избегает всех без разбору: уходит с занятий раньше, чтобы не столкнуться с Чанбином, который ждёт его у дверей, ускользает от настойчивого взгляда Чонина, прячется до позднего вечера, пока аудитории не опустеют, чтобы репетировать под луной вместо того, чтобы идти в репетиционную, где сидит Джисон. Минхо ждёт, пока Сынмин не включит душ или не хлопнет дверью, прежде чем выйти за едой, и выходит пораньше, чтобы сосед не успел составить ему компанию по дороге. Но, похоже, вечно прятаться не получится. Когда он впервые встречает Джисона после той самой ночи, что-то внутри него трескается. Навсегда. Тот стоит, прислонившись к стене здания, с двумя своими друзьями, которых Минхо раньше видел в столовой. Джисон кутается в теплое зимнее пальто и вязаную шапку, натянутую до самых бровей, а его щеки и нос розовеют от холода. Он выглядит… уставшим, с мешками под глазами и взглядом, устремленным в пол. Губы в форме сердца сжаты в мрачную складку. Он будто лишился всех своих красок, стал хуже неба, затянутого серыми тучами. Джисон поднимает глаза как раз вовремя, и их взгляды встречаются. Но он не подбегает к нему. Это именно то, чего Минхо хотел. Но почему же так больно? Пока он торопливо заходит внутрь школы, желудок будто выворачивает наизнанку, и кажется, что даже пропущенный завтрак поднимается к горлу. Глаза предательски защипало, и он, не раздумывая, меняет направление и уходит в туалет, закрывается в кабинке, пока слезы не остановятся, а кожа на щеках не станет сухой и раздраженной. Остаток дня он провел, как в стеклянной клетке. Хочется просто лечь спать. Больше никаких преподавателей, ловящих его после пар по приказу декана, никаких шепчущих голосов, смакующих его имя. Волна дежавю накатывает вместе с неприятной злостью, когда по пути домой все поезда снова задерживаются и оказываются забиты. Он едва попадает ключом в замок. Когда он открывает дверь, на часах уже далеко за десять. Плечи ломит от жгучей вины и яростного самобичевания. Он даже не реагирует на включенный свет — машинально тянется к выключателю. Не улавливает приглушенные голоса, доносящиеся изнутри. Но уже слишком поздно: он только наполовину снял левый ботинок, как его взгляд упал на три знакомые фигуры, теснящиеся на небольшой диване. Попытка сбежать в спальню в одном ботинке проваливается моментально. — Даже не думай, — Чанбин вскакивает с места и загораживает вход в спальню, скрестив мощные руки на груди, будто это способно напугать Минхо. — Отойди, — буквально рычит он. За его спиной раздраженно вздыхает Сынмин, и это только подливает масла в огонь. — Что вы вообще тут забыли? — Значит, мозги у тебя еще на месте, — ухмыляется сосед. — Поразительно, я уж думал, все растерял. Минхо резко разворачивается к младшему, не обращая внимания на встревоженного Чонина, сидящего рядом с ним. Он не может сдержать злобную ухмылку и усмирить пылающий взгляд, брошенный в сторону Сынмина. Чёрт бы побрал его. — Что ты сейчас сказал? — Ты меня слышал, — бросает тот. Его не запугать. Закатив глаза. Он откидывается на спину дивана. — Не хочешь объяснить, что, блять, с тобой происходит? — Очевидно, что нет, — отрезает Минхо. Раздражение с треском прорывается сквозь него, оставляя после себя лихорадочный жар. — Хён… — отзывается самый младший. Голос у него тихий и встревоженный. Минхо надламывается. Чонин звучит так, будто разрывает грудную клетку, оставляя сердце под ледяным ветром. — Ты правда… отказался? — Да. Это всего лишь шепот. Но он разносится, как удар в по хрупкому стеклу. Всё, что в эти дни удерживало его на плаву, в один момент разрушилось: порывы вины, приливы сомнений, разбитое сердце и камни стыда обрушиваются на него разом. В носу резко защипало, и Минхо выругался себе под нос, моргая, чтобы не разреветься прямо сейчас. — Что случилось? — голос Чанбина слишком прочный, как якорь посреди океана. Дыхание Минхо сбивается. — Чувак, поговори с нами. — Я не хочу… — он захлебывается словами. Именно поэтому он две недели подряд избегал их всех. Голос предательски дрожит. — Пожалуйста. Я не хочу об этом говорить… — У тебя явно всё слишком плохо, — говорит Сынмин. Тон его такой искренний, что Минхо сбивает с толку. Неожиданная, ничем не прикрытая забота в голосе. Всё действительно плохо, раз даже он говорит так. Минхо редко слышит от него что-то такое. — Мы просто хотим помочь. — Вы не поможете, — упирается Минхо. Притворяется, что сильнее, чем есть, увереннее, чем на самом деле. — Я уже принял решение. — Полная чушь! — заключает Чанбин. — Что-то произошло. Ты не настолько глуп, чтобы отказаться от такой возможности просто так. — Эта возможность была не моей… — срывается Минхо. Недоумение синхронно застывает на лицах друзей, но он разрубает их сомнения одной фразой: — Им не нужен был дуэт. Им нужен был только Джисон. Я не собираюсь играть для людей, которые пригласили меня только по связям. Чонин вздрагивает и съеживается, по лицу расползается разочарование. — О чем ты говоришь, хён? Я уверен, они бы не стали… — Стали. Они уже сделали это, — глухо отзывается Минхо. Он дрожащими руками смахивает с лица слезы и морщится. Лицо горит, словно его облили кипятком. Хочется провалиться в ледяной океан, чтобы заглушить боль. — Отец Джисона — продюсер. Он умолял театр взять меня, потому что Джисон хотел. — Минхо… — вздыхает Чанбин. Минхо ненавидит этот тон. Ненавидит сочувствие в голосе, добрые слова, в которых отражается жалость. — Я… — Не надо. Его лучшие друзья были ему ближе братьев. Те, кто всегда держал его на плаву. Сейчас они размываются перед глазами за пеленой слез. — Не надо меня жалеть. Просто оставьте меня в покое. Он бросается в спальню и захлопывает за собой дверь, запирая замок.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Библиотека музыкального факультета всегда была тихим и укромным местом. Как и весь город, она организована по строгой сетке: узкие «улицы» тёмных полок, перекрёстки редких коллекций и указателей. Лабиринт творения, великих произведений и хвалебных од, заключенных в минималистичную современность, разложеную по классификации Дьюи. Запах старой целлюлозы щекочет нос и пробивает на ностальгию. Зимнее солнце струится сквозь окна вдоль дальней стены, но там, где начинаются старые отделы, полки отбрасывают тени на пол косыми полосами. Сюда, в дальний коридор библиотеки, редко кто заглядывает. Архивы чаще всего остаются пустыми. Идеальное укрытие посреди учебного дня: между парами Минхо может спокойно устроиться между книжных стеллажей и проводить здесь столько времени, сколько захочет, не опасаясь лишних глаз. В песчаной буре это, пожалуй, весьма посредственный оазис, но выбора нет, а у Минхо не так много вариантов, так как покидать территорию кампуса он не хочет. Чтобы заглушить собственные мысли, он выкручивает громкость наушников на максимум. Деревянный стол, за которым он устроился, едва вмещает ноутбук, но он свободен и скрыт от лишних глаз, так что Минхо не жалуется. На экране — пустая странице эссе по курсу теории музыки. Курсор мигает, словно дразнит, а усталость уже добирается до самых костей, наваливается на веки и разливается в голове. Но сейчас ему плевать. Может, всего пять минут… он может закрыть глаза всего на пять минут. Какая разница между тем, чтобы пять минут пялиться в экран и тем, чтобы дать мозгу передохнуть? Всё равно ведь ничего в голову не приходит. Он сдаётся и укладывает голову на сложенные руки. Знает, что пуговицы оставят следы на щеках, даже от легкого касания, но ему все равно. В ушах звучат до боли знакомые аккорды, утягивающие его за собой в водоворот томительного желания. Он вздрагивает, когда один наушник внезапно выдергивают, и вместо музыки в уши врывается гул обогревателя. Напрягшись, он резко оборачивается и натыкается на знакомую фигуру, тычущую в экран его телефона, лежащего рядом. Минхо стонет и опускает голову обратно в руки. — С каких пор ты слушаешь Эйнауди? — усмехается Сынмин. Бросив рюкзак под крохотный стол, он бесцеремонно разваливается на свободном стуле, ударяя коленом о колено Минхо, будто его кто-то приглашал. — А я думал, у тебя есть вкус. — Что тебе нужно? — устало выдыхает Минхо. Ему не хочется говорить с ним. Но Сынмин не сдаётся, продолжая наблюдать за тем, как Минхо притворяется, будто внезапно заинтересовался эссе, которое до сих пор не начал писать. — Я хотел навестить друга. Не знаешь, есть ли у него свободное окошко для меня? Минхо хочется врезать ему, серьёзно. Взять и заехать в его самодовольную рожу. — Я не хочу об этом говорить, Сынмин, — срывается он. — Мне нужно работать, у меня ещё две пары сегодня– — При всём уважении, мне плевать. Я вижу, что тебе больно, и я за тебя волнуюсь. — Прямота Сынмина сбивает с толку. У них с самого первого дня образовалось негласное соглашение оставаться налегке в общении, избегать ссор и давать друг другу покой. — Я никогда… никогда не видел тебя таким, хён. Ты можешь поговорить со мной. Здесь только мы. Я не буду тебя осуждать или смеяться и ничего не расскажу ни Чанбину, ни Чонину, пока ты сам не захочешь. Он ему верит. Но… Как говорить о чувствах, в которых даже себе боишься признаться? Он не знает. Неуверенность и сомнения — всё вываливается на этот маленький квадратный стол, исцарапанный временем и облитый кофе. Он рассказывает ему всё: про намёки декана на то, что он будет представлять Джисона на выступлении, про каждое ядовитое слово, вылетевшее изо рта его отца, про то, как смотрел на него Джисон: с глазами, полными боли, и как теперь от этих воспоминаний ему тошно. — О, Минхо-хён… — печально вздыхает Сынмин. Он тянется к его дрожащей руке и прижимает ее к столу, успокаивая одним легким движением. — Думаю, тебе стоит с ним поговорить. — Я не могу… — сипло шепчет Минхо. Все причины, почему он не может, застревают в горле. — Я не могу с ним об этом говорить. — Мне кажется, он заслуживает знать правду. Ты многое от него скрывал, а это нечестно. Он ведь старается… старается наладить всё между вами. — Не знаю, о чём ты. Он и правда лучше, чем я, но он не– — Ты сейчас серьёзно? — сухо глядит на него младший. — Ты думаешь, что тебе каждый встречный будет покупать грелки в виде кошачьих лап? Это ж максимально по-гейски. Минхо с размаху бьёт его по затылку. Жестко. Но ему оказалось недостаточно реакции младшего, поэтому он замахивается снова, однако тот успевает перехватить руку. — Это ты гей, придурок! — Не настолько, — фыркает тот. — Да хватит меня бить!

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Бас снова сотрясает потолок их квартиры. Соседи сверху устроили очередную безумную вечеринку. И, как всегда, в самый неподходящий момент. У Минхо даже голова раскалывается в такт музыке, пока он наливает в стакан холодной воды. Он едва различает шум душа и грохот и удивляется, что Сынмин до сих пор не спит. Спустя пару минут после часа ночи раздался стук в дверь. Глупо то, что он узнал ритм этого стука: каждый удар костяшек звучит слишком знакомо. У Минхо каменеет живот, и он надеется, что ошибся, что сошел с ума, думая, будто только один человек может стучать именно так, в это время, с такой настойчивостью. Не может быть. Он подходит ближе к двери и смотрит на мутную тень в замочной скважине. — Минхо-хён… Имя звучит как погребальная песнь на губах, которые он помнит слишком хорошо. — Хён, прости… мы можем… ах, чёрт… На той стороне тяжелой двери всхлипывает Джисон, и дрожь в его слабом голосе сдавливает грудь Минхо, прижимая к дереву так, что он уже не может вдохнуть. Сердце подпрыгивает к самому горлу, его биение пугает, как и то, как сжимаются сосуды, лишая кислорода всё тело. — Мне так жаль, хён… Он плачет и бормочет что-то невнятное. Минхо понимает: он пьян. Пьян от боли, алкоголя — от всего сразу. — Я должен был… должен был тебе сказать. Прости, что не сказал. Просто… просто ты такой хороший, хён… я хотел, чтобы ты был рядом. Ты такой хороший, Минхо… Костяшки его пальцев белеют. Защёлка на замке искушает, и рука уже тянется к ней. Но святая выдержка останавливает его на полпути. — Или ты злишься, потому что… это из-за того, что я тебя поцеловал? Минхо думает, что его сейчас вырвет. Он надеется, что Джисон не слышит всхлип, вырвавшийся из горла. Пальцы сжимаются в кулаки на двери, он борется с желанием ударить по ней изо всех сил. Грудь… грудь болит невыносимо, пустая, выжженная. Кровоточащая. Он хочет открыть дверь, обнять Джисона, прижать его к себе и сказать: нет. Нет, он не злится, что тот его поцеловал. Минхо хочет, чтобы он поцеловал его снова. Хочет, чтобы он вышиб дверь к черту, чтобы самому не поддаться слабости перед этими глазами, этой улыбкой. Этой душой. — Джисон? Джи… о, чёрт, Джисон. Что ты творишь? Ты вообще в хлам, давай я тебя отведу домой. Низкий голос, который он не узнает, слышится в коридоре, и Минхо хочется закричать. Не уводи его. Хочется наорать на незнакомца. Не вмешивайся! — Подожди одну… я должен… Тихое бормотание и лёгкий шорох. Неуверенные шаги начинают приближаться к двери, и Минхо готов поклясться, что Джисон прижался к ней губами. Словно его поцелуй проходит сквозь дерево. Он замечает тень под дверью: что-то кладут на пол. — Если вдруг твой… я оставлю тебе грелку для рук. Если палец ещё болит… береги себя, ладно, хён? Когда Джисона наконец уводят от двери, Минхо оседает у нее. Сдерживаться больше нет сил, и он рыдает, надрывно, из глубин груди. Колени подгибаются, он прижимает их к себе, сжимаясь в маленький комок. Минхо не может дышать. Каждый вдох прерывается всхлипами, руки дрожат, когда он закрывает ими лицо. Кожа мокрая. Глаза мокрые. Щеки тоже. И подбородок. Он не слышит, как Сынмин подбегает к нему. Ни слова не слышит. Только чувствует тонкие руки на трясущемся теле. Он позволил ему выплакаться в свою пижаму, хрипло рыдая в плечо. Минхо сам себя не узнает. — О, хён… Голос Сынмина ровный, успокаивающий. Словно место, в которое так легко упасть. Виски пульсируют от давления. — Почему ты не сказал, что он тебе нравится? — Я не могу– Он икнул так громко, что сам удивился. Басы наверху стихли — или он просто больше не слышит их их-за гула в ушах. — Я не могу, Сынмин. Не могу– — Всё хорошо, хён, — тихо говорит он. — Всё будет хорошо.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

День благодарения и последующие выходные проходят в тишине. Джисон перестал писать и звонить. Сынмин улетел в Лос-Анджелес, но пообещал, что будет звонить каждый день, чтобы проверить, как он. Минхо сказал, что это ни к чему, говорит, что ему не нужна нянька и контроль. Сынмин послал его к чёрту и уехал в аэропорт. Раньше Минхо ценил одиночество. Теперь он скорбит по потерянной рутине. Он бы хотел отсидеть несколько пар, отработать и отвести несколько репетиций, пусть даже Чанбин надоедал бы со своими выходками. Лишь бы отвлечься. Единственное спасение — сон. Минхо даже нарушил ритуал, которому следовал последние три года: лёг слишком поздно и встал за полдень. Даже не занимался. Шторы держал задвинутыми, только приоткрыл окна и отключил обогреватель, чтобы мёрзнуть даже под одеялом. Это единственное, что держало разум в порядке, пусть и недолго. Но пластырь начинает давить. Усталость обволакивает мозг вязкой пеленой, и он прожил как в тумане первый день после каникул. Вчера он должен был улететь в Милан, и мысль об этом постоянно преследует его. Пустые коридоры без янтарных глаз и мягких волос давят колючими воспоминаниями. Он уже сидит в аэропорту Лондона, на пересадке? Или уже приземлился в Италии? Ради самого себя он не открывает расписание рейсов. Последняя пара в понедельник уже его не волнует. Он замечает еще одно письмо из деканата с заглавием [ ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ ] и решает, что лучше просто забыть о нем. В середине дня в поезде спокойно, и он наслаждается тишиной. Его встречает незаправленная кровать у стены в захламленной комнате, и он падает на нее. Сворачивается в плотный комок, чтобы тоска не проникла внутрь. Ему снится мелодия, которую он уже выучил наизусть, и тонкие пальцы, грелки для рук и громкий смех, медовая кожа, покрытая следами от нежных укусов. Он ощущает прикосновения пальцев, переплетенных с его собственными, и призрачный поцелуй на губах. Минхо гонится за всем этим, за каждым ощущением, в отчаянной попытке продлить эйфорию. Но его сбивает резкий звук: как будто кто-то роняет тяжелые пальцы на все клавиши фортепиано сразу. Аккорды рассыпаются, слышны дрожащие вдохи и мольбы, полные отрицания. Слышать, как Джисон плачет — даже во сне — это кошмар. Минхо просыпается в холодном поту от настойчивого стука в дверь спальни. Резкий голос Сынмина не унимается, заставляя его проснуться. Минхо ворчит, тяжело поднимаясь с постели. Всё тело влажное и липкое от пота, глаза красные, больные. Если он не перестанет стучать, Минхо его на месте убьет. Он распахивает дверь. — Да завались уже! Я иду, блять– В гостиной стоит парень. Точнее, двое. Один — его сраный сосед, который его разбудил. Второго он не знает: он немного ниже ростом и выглядит на пару лет старше. Темные волосы аккуратно зачесаны набок, концы слегка завиваются. Он симпатичный, с глубокими ямочками на щеках, которые особенно заметны, когда он приветливо улыбается при виде взъерошенной головы Минхо. — Минхо-хён, — начинает Сынмин, голос у него ровный и недовольный, но он будто вообще не удивлен его реакции. Ну да, он же спал, откуда ему было знать, что в квартире кто-то есть? — Это Бан Чан. Чан-щи, вот тот самый Минхо, «талантливый и грациозный», которого вы ищете. — Рад познакомиться, Минхо, — улыбается Чан и протягивает ему руку. Его ничуть не смущает внешний вид Минхо, и это даже приятно. Но все же– — Простите, а вы кто? — спрашивает он, надеясь, что это не прозвучало грубо. Мысли еще затуманены после сна, а проснуться помогает лишь радостный шлепок, с которым Сынмин бьет себя по лбу. — Прошу прощения, — смеется Чан, пряча руки в карманы и выглядя смущенным. — Я менеджер Джисона. О. В маленькой гостиной моментально становится еще теснее. Молчание затягивается, и у Минхо по коже уже начинает ползти холодок. Какого хрена… какого хрена здесь делает его менеджер? И откуда он знает, где они живут? — Эм… — Минхо раскрывает рот, подбирая слова. — Ладно… окей. Чем могу… помочь? — Рад, что вы спросили, — Чан улыбается, но губы его остаются сжатыми, и во взгляде появляется напряжение. — Вы можете помочь. Но прежде чем я вас кое о чем попрошу, я бы хотел что-то показать. Не возражаете? Минхо кивает. Зря он согласился. Чан делает шаг ближе и достаёт телефон из кармана. Несколькими нажатиями открывает видео и сразу ставит на паузу. Жестом приглашает Минхо подойти. Нажимает «play». На экране — роскошный номер и сверкающий паркет, антикварные панели, дорогая обивка и искусно подобранный интерьер, придающий помещению живость. Сзади — двери на террасу, обрамленные темными шторами, отдернутыми в стороны, чтобы впустить солнце в комнату. Разделенный маленьким экраном, кинжал тоски вонзается между ребер. Знакомые глаза, теплые, как мёд, цвета какао, скользят по экрану. Джисон немного возится с камерой, прежде чем устроиться на диване. Под глазами темные синяки от бессонницы, белки красноватые, волосы спутаны и падают на лоб. Минхо смотрит, как его грудь поднимается на вдохе и почти чувствует вкус его дыхания. Название видео будто поджигает лёгкие, и весь воздух в них вырывается прочь.

Я не буду выступать без него: La Scala. 2 часа назад

— Привет всем… — начинает он. Голос дрожит, и Минхо чувствует, как его рука поднимается, будто сама по себе, пытаясь дотянуться до него и утешить. Сынмин это замечает, но ничего не говорит, пока Минхо в стыде не одергивает руку. — Меня зовут Хан Джисон. Я обычно не записываю такие видео, так что… потерпите. Я выложу его сам, мне определенно влетит за это, но оно того стоит. Эм, в общем… я всё записал, так что… я просто зачитаю. — Как многие из вас знают, я должен был выступать на гала-открытии сезона в театре Ла Скала в конце этой недели. Я благодарен за такую престижную возможность и хочу поблагодарить всех, кто поддерживал меня на этом пути. Но… я больше не буду выступать. Это решение далось мне нелегко, но я не вижу другого выхода и хочу извиниться за это. Я с готовностью приму все последствия и критику, но прежде чем начнут распускать слухи, я хочу объяснить, как пришел к этому. Минхо не слышит, как вздыхает, но чувствует, как начинает дрожать. Что, черт возьми, он делает? — Когда я только поступил в Джульярд, я попал на выступление студенческого оркестра для первокурсников. Конечно, я был впечатлен тем, насколько все талантливы… но один музыкант привлек мое внимание с момента, как начал разминку, еще до того как начался концерт. Он был — и остается — концертмейстером студенческого оркестра и ведущим скрипачом школы. Это было очевидно… и с тех пор мне довелось поработать со многими потрясающими музыкантами, но я никогда не встречал никого, похожего на него. — Я был… заворожен, — Джисон неловко смеется, проводя рукой по затылку. — Я расспросил о нем у друзей, которых завел, и это только усилило мое восхищение. Как и большинство студентов, он добился всего упорным трудом. Но его настойчивость вдохновляла меня, и я знал, что просто обязан однажды сыграть с ним. Поэтому, когда организаторы пригласили меня на выступление в Ла Скала, я попросил их поменять соло на дуэт. — Моё агентство связалось с Джульярдом и командой Ла Скала, чтобы осуществить все, и мы начали репетировать в начале семестра. Честно говоря, он самый одаренный музыкант из всех, кого я знал. Он держит дисциплину так, как никогда не удавалось мне, но при этом играет с такой глубиной чувств… он по-настоящему потрясающий. Щеки Джисона заливает нежный румянец, он закусывает губу, колеблясь. Часто моргает, отгоняя слёзы, которые вот-вот навернутся, нервно теребит пальцы. — Эм, в общем… это, наверное, звучит глупо. Но я правда им восхищаюсь. Проблема в том, что моё агентство, организаторы в театре и даже администрация Джульярда сделали так, что выступление выглядело как соло. И я не собираюсь с этим мириться. Ему сказали, что он будет представлять меня на сцене, и это неправильно. На самом деле — всё наоборот. Мое агентство даже организовало благотворительный вечер с участием школы и не сказало мне об этом до самого последнего момента. Позже я понял, что они сделали это специально, чтобы я был единственным почетным гостем. Но, к счастью, я поговорил со своим партнером и привел его с собой. Даже там мои представители, особенно мой отец, были к нему недоброжелательны и совершенно не оценили его присутствие. Я хотел, чтобы это был дуэт, потому что мы с ним равны. Более того, он лучше меня. Он заставил меня сильнее вникнуть в суть музыки, не полагаться только на врожденный талант, а по-настоящему работать над каждым произведением. Но его никто не воспринимал как равного, и, разумеется, он отказался участвовать. И я его понимаю. — Я не сказал ему, что изначально это должно было быть соло, — всхлипывает Джисон, грубо вытирая глаза рукавами свитера. Кожа сразу покраснела. Вина окрашивает каждое слово в голубой. В грусть, в стыд, в боль. — Не было смысла это скрывать, но я даже не рассматривал вариант выступать в одиночку. Для меня это с самого начала был дуэт, и я не подумал, как больно ему будет узнать, что идея сыграть вместе была моей, а не школы или театра. Я был так сосредоточен на том, чтобы сыграть с лучшим музыкантом… что ранил его. Я его ранил. — Простите, я не хотел так раскисать, — Джисон влажно смеется. Минхо уже не может дышать. — В общем, я просто хотел извиниться. Извиниться перед Минхо, перед театром и перед всеми, кто ждал это выступление. Но я не выйду на сцену без него. Он — такая же часть этого выступления, как и я. И если его не ценят так же, как меня, то я буду стоять рядом с ним. Надеюсь, вы поймете. Простите. — И Минхо… — улыбается Джисон. Так по-доброму, так искренне. Беспощадная тоска впивается зубами в каждый уголок сознания. — Прости меня. Мне так, так жаль. Ты достойный. С этим выступлением или без него. Ты всё равно потрясающий. Видео внезапно обрывается. Слезы свободно текут по лицу, но Минхо не обращает внимание. Голова гудит от давления, перед глазами все плывет. Он едва различает Чана перед собой, едва видит, как Сынмин спешит обнять его. Минхо отчаянно глотает воздух, стучит кулаком по груди, когда боль выбивает дыхание изнутри. Закашливается, пытаясь сделать жадный вдох. Но там, где раньше было сердце, теперь расползается пустота. — Я… прости, — Минхо заикается. — Я не хотел, чтобы он отказывался… почему, черт возьми, он… — Я не знаю, что между вами произошло, — мягко говорит Чан. — Но думаю, вам нужно поговорить. — Вот и я всё это время говорил– ой! — Сынмин захлебывается смехом, когда Минхо ударяет его ладонью в грудь. Впервые тот отвечает не тем же. — Где он? — спрашивает Минхо. Он в двух секундах от того, чтобы сорваться с место, выбежать из дома и бежать, пока не найдет Джисона. Чтобы сказать ему: «Не будь глупым. Не будь таким самоотверженным. Не надо жертвовать ради меня». — В Милане, — отвечает Чан. — Как только заселился, сразу снял видео. Он сменил все пароли, чтобы мы не могли удалить публикации, и выложил это везде. Его отец сейчас угрожает мне из-за всего этого хаоса. — Он жертвует карьерой ради тебя, хён. Как романтично… ай, ну прекрати ты меня лупить! — жалуется Сынмин, потирая грудь после нового удара. — Придурок, — огрызается Минхо. Глаза горят. — Тут всё серьезно, а ты… — Послушай, — перебивает Чан. — Он… он мне рассказал. Ну, как смог. Он много плакал, так что понять было трудно. Я не жду, что ты передумаешь, у тебя, наверное, есть свои причины. Но я хочу отправить тебя туда– — Что? — глаза Минхо расширяются. Он что, с ума сошел? Звонки уже не в моде? — Я не могу просто так взять и полететь в Милан, ты с ума сошел? Что я там ему скажу? — Убедишь его выйти на сцену, Минхо. Он выключил телефон, мы не можем с ним связаться. Джисон вляпался по уши из-за этого поступка, и, хоть я и уважаю этот протест, но я не поддерживаю то, что он на грани разрушения карьеры. Сказать «да» должно быть легко. Но почему-то это не так. И тишина, повисшая в маленькой квартире в Бруклине, становится невыносимой. Он… он не хочет, чтобы Джисон страдал. Не хочет, чтобы его карьера пострадала. Он и правда был настолько эгоистичен, когда отказывался от выступления, что не подумал о последствиях для Джисона? Но поехать в Милан… это будет слишком больно. Слишком близко к тому, что уже почти стало его. К тому, что могло изменить его жизнь. К тому, чем бы гордились его родители. Раскаяние прожигает горло, стирая всё. Он может хотя бы раз в жизни не быть эгоистом и не потянуть Джисона за собой вниз? — Я… — Минхо не может подобрать слов. — Я не… я не думаю, что смогу. Я не хочу, чтобы он страдал, но я не могу поехать. На лице Чана появляется хитрая улыбка. Он достает кошелек и вытаскивает карту. — Не можешь? А если за счет его отца? Ну. — Всё будет оплачено. Билеты, еда, всё, что угодно. Он снова смотрит на экран телефона Чана, на лицо Джисона, полное печали, разъедающей его медовую кожу. Смотрит на свои руки, которые нигде не чувствовали себя так дома, как в его руках. Или на его талии. Облизывает губы, высохшие с того самого момента, как его поцелуй растворился. Он поворачивается к Сынмину, читая в его взгляде безмолвное одобрение. Легкий кивок. Иди. — Я не беру скрипку.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Целых двенадцать часов полета пролетают, на удивление, быстро. Он проводит всю ночь, лихорадочно запихивая вещи в чемодан и дожидаясь сообщения от Чана с маршрутом. Сам не знает, что именно ему нужно брать, а что нет — он ведь не собирается выступать, так что, кроме вещей, что еще брать? Черный футляр, который стал привычной тяжестью на спине, сверкает в углу спальни, но он не смотрит в его сторону слишком долго. Он не понадобится. Минхо измотан после ночи беспокойного сна. Ворочался, сбив простыни, как будто пытался ногами отогнать сомнения. Это не ради него. Это всё — ради Джисона. Ради парня, чьи оленьи глаза сразу разломали колючую броню при первой встрече. Ради рук, в которых теплом отзывались его ломящиеся от усталости кости. Ради кожи, такой мягкой, так легко поддающейся ласкам и отвечающей на них с такой же страстью. Солнце едва поднимается, когда он закрывает за собой дверь. Сынмин сварил ему кофе. Редкий жест доброты и поддержки. Минхо осушает кружку одним глотком, будто он может снять напряжение, с которым не справится даже литр кофеина. Будто он наполнит его жидкой храбростью. Но нет. Едва ли помог проснуться. В метро неожиданно много людей: ранние пташки и потоки пассажиров на каждой пересадке, но до аэропорта он добирается без происшествий. Экран терминала слишком яркий, он даже думает, что неправильно прочел информацию, пока билет не оказался в руках. Чан, должно быть, решил таким образом отомстить отцу Джисона: он выкупил место в бизнес-классе. Минхо на секунду задумался, во сколько же это обошлось, но быстро забыл об этом, когда достал карту, оставленную менеджером, чтобы оплатить перевес багажа. Процедура международных перелетов ему хорошо знакома. Приехать заранее, снять обувь, выложить телефон, положить сумку на ленту, подождать, пока сотрудник пригласит пройти в металлодетектор. Руки вверх, подождать, пройтись босиком по холодной плитке. Он машинально натягивает обувь обратно, забирает ручную кладь и начинает искать свой выход на посадку. Сквозь окно самолета он наблюдает за тем, как солнечные лучи прорезают ряд кресел, пока лайнер набирает высоту. Турбины яростно ревут, будто стремятся в мгновение перенести его через моря и океаны, чтобы он мог встретить Джисона быстрее. Он надеется, что их взаимная вина не столкнется лоб в лоб и не вызовет такое же взаимное разрушение. Утренний свет греет окно, прежде чем самолет скрывается за облаками, плотными, как вата. Минхо опускает шторку наполовину, откидывается в кресле и включает плейлист, скачанный накануне вечером. Interstellar. Experience. Clair de Lune. The Swan. Повтор. Это единственное, что способно помочь ему провалиться в спокойный сон. Он просыпается при посадке, и осколки тревоги вновь впиваются в него, пригвождая к креслу. Он тащится к выдаче багажа, проходит таможню, минуя надписи, которые не может прочесть, вливается в поток людей на выход к такси. Он уже поднимает руку, чтобы поймать машину, когда замечает их: хорошо одетого водителя в костюме, до идеала выглаженном, с табличкой, на которой напечатано его имя. Поездка проходит в тишине. Он за это благодарен. На город уже опустилась ночь, и он наблюдает за тем, как они скользят по незнакомым улицам. Милан оживлен даже в темноте, и Минхо невольно завидует прохожим, неспешно шагающим по тротуарам с беззаботной легкостью. Слишком быстро они добираются до отеля. Минхо действует автоматически: заселяется, тащит чемодан в номер, который слишком роскошен для его скромных целей. Он очень хочет рассмотреть все как следует, но не может. Слишком волнуется. Bang Chan 1014 Дай знать, когда закончите. Всего в нескольких дверях. Он не задерживается у себя в номере, не задается вопросами, почему тело движется в таком темпе, мчась к двери. Не думает о том, что на дворе ночь и о том, каким бесконечным кажется коридор. Всё, о чем он может думать — это Джисон. Его улыбка в форме сердца, испорченная извинениями, глаза, блестящие от слез и раскаяния, слишком тяжелого для кого-то настолько мягкого. Его пальцы, теребящие ткань джинс, пока он извиняется за то, что не выйдет на сцену, если Минхо не будет рядом. Лёгкие сжимаются все сильнее с каждым шагом, приближая его к роковой двери. Он стучит.