Смертники

Фриск не шла сюда намеренно - ноги сами привели ее к этому такому знакомому дому. А куда ей еще было идти сегодня? Не домой же, в самом деле – как бы она объяснила, например, маме, почему сейчас не в школе? Если мама, конечно, сейчас дома – но ведь риск-то такой был! А здесь ее точно не обнаружат. Дядя Виндингс днями пропадает на работе, возвращаясь только поздно вечером – у него сейчас трудный клиент – у Папируса после школы ещё и тренировка, он тоже домой вернётся не скоро. Единственный, кто сейчас дома – Санс, и ему-то точно можно было довериться. Не выдаст, что она прогуливает, как он сам выражался, «могила». Не то чтобы Фриск была какой-то ярой нарушительницей правил, да и прогуливала она нечасто, просто... порой школы становилось... слишком много. Не подумайте, она понимала важность образования, уважала работу учителя, просто... ...рассчитайте силу трения... ...докажите, что AD1 параллельно BC1... ... назовите мышцу, соединяющую... Угггх. Слишком. Много. Слишком бесполезно для Фриск. Нужно было запоминать безмерное количество странных, абстрактных, не имеющих отношения к жизни вещей – и зачем? Нигде, кроме тестов, школьные знания Фриск не использовала. И потом, это было совершенно бесполезно для нее – она ведь художница, ей из всего этого массива информации могла пригодиться... ну... максимум анатомия. ...кроме того, этот прогул был для Фриск скорее экспериментом. Она не пропускала тест, к которому не подготовилась, не сбегала с уроков, узнав, что будет замена – она решила пропустить просто так. Без конкретной причины. Без конкретной цели. И – это уж однозначно – без плана действий. Причины и планы – это скорее про Санса, Фриск предпочитала действовать спонтанно. Иначе в чем удовольствие? И вообще, кто не рискует, тот не пьет шампанское, и так далее, далее, далее... Девушка наконец вытерла ноги о побитый жизнью половик с надписью «Добро пожаловать! Уходите!» и остановилась перед звонком. Вообще, насколько Фриск помнила, последний их звонок сломался, потому что Папирус никак не мог перестать звонить, чтобы послушать красивую музыку (сам он это объяснял тем, что «тестирует качество»), так что после этого Гастерам пришлось ставить новый, у которого были проблемы с регулировкой громкости – из-за чего под ним висела записка явно авторства Санса: «если вы не хотите, чтобы мы оглохли – стучите, пишите, звоните по телефону, но не в звонок». Предвкушая реакцию, Фриск нажала. Оглушительный звон можно было услышать даже вне дома – во всяком случае, отголосками Фриск смогла насладиться. Это было... отвратительно. Похоже на пение внебрачного ребенка школьного звонка и старого будильника, которого воспитывали мартовские коты. Очевидно, самый дешёвый, самый паршивый звонок, купили первый, какой могли – получите, распишитесь, вот вам результат. Полминуты простояв в тишине, Фриск нажала ещё раз. Что-то не торопятся хозяева встречать дорогую гостью – в таком случае, она вынуждена ещё раз напомнить им о своем присутствии... Дверь открылась, чуть не влетев ей в лицо. Фриск и забыла, что она у них открываются наружу. На пороге стоял, опираясь на стену, белый как мел Санс. — свет очей моих, – он привычно улыбался, хотя и злобно шипел, – с каких пор ты не умеешь читать? «Ничего не знаю, – она довольно улыбнулась, – слишком долго открываешь дверь, а я ведь в гости пришла» – и, как кошка, скользнула в дом, аккуратно оттеснив хозяина. Потеряв опору, Санс медленно сполз по стене на пол и совершенно не цивилизованно закрыл дверь ногой. Фриск, не обращая на это внимания, скинула кеды, бросив их к резиновым сапогам Папируса и запасным башмакам дяди Виндингса, и прошла дальше в комнату. — могла бы и подождать минуту, пока я спущусь, – заворчал Санс, медленно поднявшись на ноги, – если ты вдруг забыла, я медленный. «А мне хотелось быстрее» – Фриск высунула язык и плюхнулась на диван в гостиной, наблюдая, как медленно, цепляясь за любые горизонтальные поверхности, хозяин добрался до кухни и, опять же, крайне некультурно сел на пол. — так, ты меня в экстренном порядке вытащила из комнаты, – Санс перевел дыхание, будто после долгого бега, – я уж думал, пожар или ещё что... слушай, можешь за моей тростью сгонять? я лестницу точно не осилю, – и махнул на второй этаж, в сторону их с Папирусом комнаты. Фриск картинно закатила глаза: «Никаких манер! Даму не пускают, а теперь ещё и эксплуатируют...» – и, показательно скрестив руки на груди, двинулась вверх по лестнице. Путь в комнату братьев она знала наизусть – в конце концов, слишком часто бывала в гостях, и рано или поздно дети надоедали родителям, поэтому ближе к вечеру их всегда отправляли на второй этаж, «посидеть своей компанией». На половине Санса царил привычный беспорядок – кровать не заправлена, около десятка книг раскрыто – лежат везде: на кровати, на столе, одна заложена закрытым шоколадным батончиком. Спасибо, что закрытым, конечно. Разумеется, включен ноутбук – открыто, кажется, около сотни вкладок – на этот раз уголовный кодекс и какие-то правоведческие сайты. Стоп, разве он не собирался поступать на астрофизика? Крутой разворот в академических интересах. Ха, надо будет спросить. Продолжая оглядываться в поисках трости, Фриск вытащила из книги шоколадку – страница запала, ну да ладно. Вряд ли Санс скоро заметит, а заметит – найдет. Зачем ему вообще закладки для книг, он же наверняка и так помнит страницу? А она, между прочим, голодная – всё-таки пропустила обед в школе. Отвела глаза от стоящего на столе пакета с таблетками – не смотри, не смотри, не смотри – довольно... много. И разные. Мелькнула идея: наверняка из побочных эффектов у некоторых из них есть повышение температуры, так что если, скажем, съесть достаточно мало, то можно будет отлежаться дома пару дней... ...хотя это, конечно, не шоколадка. Пропажу лекарств наверняка заметят. О, нашла! Покрытая наклейками, лежит на полу – видимо, раньше была прислонена к кровати и упала, когда Санс пошел ее встречать. Фриск пихнула батончик в карман – пусть его пропажа будет... неприятным сюрпризом, уже когда она уйдет – и, подхватив трость, вышла из комнаты. Фриск нашла Санса на кухне – он, уже как относительно цивилизованный человек, сидел на стуле, гипнотизируя взглядом работающую микроволновку. Девушка села на стул рядом, оттащив его от обеденного стола, и сунула парню в руки трость. — о, спасибо! – неловкое молчание и, – сорян, что заставил бегать. «Переживу, – отмахнулась Фриск, – а там что?» – она указала рукой на микроволновку. — лазанья, – продолжая наблюдать за крутящимся пластиковым контейнером, ответил он, – ты же голодная, так? Фриск пожала плечами. — Ириска, ты прямо сейчас пропускаешь обеденный перерыв в школе. как и саму школу, судя по всему, – раздался щелчок, и Санс пошел доставать разогретую лазанью из микроволновки, – почему, кстати? Фриск неопределенно взмахнула рукой, но, поняв, что этот ответ собеседника не удовлетворил, коротко показала «без причины». Санс только хмыкнул, никак не прокомментировав – Фриск знала, что он не одобрял беспричинные действия, особенно связанные с нарушением правил или причинением кому-то вреда, но отчитывать ее за это он точно не будет. Он вообще не умеет отстаивать свои убеждения, особенно против Фриск. «Откуда?» – спросила она, уже съев половину порции. Сидевший напротив за столом Санс лаконично поставил перед собой только стакан воды – Фриск подозревала, весь его обед. — да, отец оставил, мол, разогрей-поешь, – отмахнулся парень. Вытащил из кармана таблетницу и, достав свою «порцию», сунул ее в рот, моментально после этого выпив залпом примерно половину стакана. Сморщился, как от лимона. Как алкоголик, право слово, – знала бы ты, какие они горькие, – пожаловался Санс в ответ на вопросительный взгляд Фриск. «Это что?» — а, ничего такого. забей. «...погоди, получается, я сейчас твой обед ем?» — типа того. «Эй, так нечестно!» – Фриск отодвинула уже опустевший контейнер. Лазанья на самом деле была вкусной, и она не заметила, как умяла порцию целиком – хотя она и была довольно маленькой, можно догадаться, на кого рассчитана. — поздно, Ириска, ты уже съела, – Санс рассеянно улыбался, выстукивая странную мелодию по стенке стакана, – или что, хочешь сдать меня отцу? тогда придется и ему, и твоим родителям объяснять, что ты делала вне школы в это время. «Фигушки! – Фриск сложила пальцы в неприличный жест, – Не дождешься! – и, спустя время осознав всю простоту и изящность ловушки, в которую ее заманили – смешно сказать – едой, едва заметно добавила: – ...хитрый обманщик» — наивный голодный ребенок, – умиротворенно ответил Санс. Разумеется, он и последние ее жесты, рассчитанные скорее на саму себя, увидел. Бесполезно пытаться что-то прятать от этого человека.

***

Чара выдержала уже около восьми часов молчаливой игры в гляделки со своим адвокатом – с учетом перерыва на обед – и в данный момент внимательно рассматривала висящее на вешалке в углу комнаты пальто мистера Гастера. Красивое, чёрное, строгое. Ей нравится фасон. Довольно большие карманы, что удобно, и в целом довольно прямой, строгий силуэт... ...девушка в какой-то момент случайно, боковым зрением заметила нечто маленькое, желтого цвета, лежащее на полу под пальто. Что-то выпало из кармана? Да нет, вряд ли. Больше похоже на то, что что-то отклеилось от пальто во время его долгого прозябания в камере – наверное, жёлтый листок... ...хотя сейчас не осень, а весна. Странно. Что есть такого жёлтого и прилипчивого весной? Изо всех сил стараясь незаметно напрячь зрение, Чара впилась взглядом в этот загадочный новый элемент ее привычного серо-черного окружения. И наконец до нее дошло: листок! Листок бумаги! Липучий стикер, из тех, что обычно развешивают над рабочими столами. Раз он лежал не в кармане мистера Гастера, значит, он о листке не знает – значит, кто-то тайно от адвоката прикрепил на его пальто... заметку... записку... послание... Раз его пустили вместе с этим посланием на территорию тюрьмы и даже в камеру допросов, значит, записку не было видно. Наверное, кто-то прикрепил ее ко внутренней стороне его пальто, кто-то, знающий, куда он направляется... ...это... было послание для Чары? Все это слишком походило на сцену из шпионского романа, и Чара с трудом понимала, что ей теперь делать. Очевидно, записку нужно было каким-то образом добыть, но как? Просто встать и подойти уж точно нельзя – заметят и отберут записку, нужно было забрать ее незаметно, не привлекая внимания... И у Чары появилась идея.

***

Когда мучительные часы так называемого допроса подошли к концу, Виндингс с трудом сдержался от того, чтобы просто вылететь из камеры. Молчание этой девчонки с каждым днём раздражало его все больше и больше: время – драгоценно, времени нет, оно заканчивается, заканчивается, заканчивается, как же она не понимает? Почему так бездарно его тратит? Почему транжирит его, бросая в печку бессмысленных трат не минуты, а часы, складывающиеся в дни, недели, кажется, уже месяцы? Что он вообще здесь делает? Почему он тратит драгоценное время, сидя напротив этой молчаливой статуи, а не со своими детьми? Где его сыновья? Где Папирус? Где Санс? Почему Виндингс не с ними? Так вот как выглядит профессиональное выгорание. Ему срочно нужен отпуск. Виндингс с трудом поднялся со стула и двинулся в сторону своего пальто, но его опередила мисс Анахронт, спешащая к выходу – что было довольно необычно, как правило она двигалась только по указаниям Андайн. И прежде, чем он успел среагировать, рядом с вешалкой, прямо возле выхода, девушка, видимо, споткнулась и рухнула ничком. Это... тоже было необычно. Во всяком случае, раньше неуклюжести за Чарой не было замечено. — Мисс Анахронт, вы в порядке? – Виндингс опустился на одно колено, протянув руку к растянувшейся на полу заключённой, однако его опередила Андайн: она моментально оттолкнула его в сторону, наверное, опасаясь, что заключённая может атаковать, и, вцепившись Чаре в плечи, развернула ее лицом к себе. — Головокружение? Раньше жалобы были? В медблок нужно? – Виндингс знал, что Андайн не любила «нянчиться», как она сама выражалась, с заключёнными, но... кажется... в ее голосе звучала искренняя тревога, не продиктованная протоколом. Всё-таки сердце у детектива Фишерман доброе, хотя она и не любит это признавать. Чара, не нарушая так надоевшего всем обета молчания, помотала головой, сложив руки в замок. Без помощи Андайн поднялась – Виндингс помнил запись в протоколе «В превосходной физической форме» – кивнула ему в качестве прощания и двинулась в сторону выхода из камеры. Андайн моментально положила руку ей на плечо – стандартная процедура, своеобразный знак «да, я сопровождаю заключенного» – и вместе они направились в сторону выхода. Мисс Анахронт... что... только что попрощалась с ним? Нет, раз в год, конечно, и палка стреляет, но... ...это уже походило на нормальный человеческий контакт. Лёд тронулся.

***

Придя в свою камеру, Чара сразу, как и всегда, легла на койку лицом к стене и замерла, делая вид, что спит. Обычно сразу после этого детектив Фишерман молча уходила, однако сегодня Чара, уже лёжа на койке, услышала слегка недовольное и взволнованное: — Точно к врачу не нужно? – и, спустя пару молчаливых секунд, – Если ночью станет плохо, начни орать – дежурный услышит. И после этого послышались удаляющиеся, стихающие шаги. Это было настолько неестественное и нетипичное для детектива проявление заботы, что Чара некоторое время думала, что ей послышалось. Девушка раз за разом проигрывала в голове эти... по-странному, неправильно теплые, заботливые слова. Ладно, у нее нет времени думать о том, что детектив Фишерман опять играет в хорошего человека. Чара поднялась с койки и отошла в угол, где, как она знала, камера не видит. Во всяком случае, ей так сказали другие заключённые во время прогулки. Уткнувшись лицом в стену, чтобы точно никто не увидел, и убедившись, что падает достаточно света, Чара бережно, с нетерпением, как ребенок рождественский подарок, развернула сложенный в четыре раза липкий стикер. Надпись слегка просвечивала сквозь бумагу – наверное, ручка была гелиевая, поэтому чернила проступили на другой стороне. Чёрного или синего цвета – не поймёшь, но очень темная. Чара разогнула последний сгиб и перевернула стикер. На нем аккуратным, маленьким округлым почерком было выведено: «за что ты ненавидишь человечество?»