inferus

      Попрощавшись с парочкой влюблённых, что всё ещё не могли отлипнуть друг от друга у двери, Юнги вместе с ангелом скрылись за своей. Ни слов, ни фраз: просто раздражённый вздох одного и молчаливая усталость другого. Вода в душевой зашумела, и Юнги первым зашёл внутрь, а следом его ангелок.       Дьявол украдкой бросал взгляды в отражение. Ну как украдкой… пялился в наглую, не скрываясь. Этот ангел чертовски бесил и одновременно сводил с ума. Юнги не понимал, как Небеса лепят такое, будто специально, чтобы бесить Ад. Пухлые бёдра, задница, от которой можно свихнуться, и при этом лицо будто в церковных витражах рисовали.       Юнги стоял рядом, напряжённый до дрожи. Вода стекала по его собственным плечам, но всё внимание было на теле Чимина. Дьявол не скрывал желания. Он хотел. Прямо сейчас. Забрать себе. Разложить этого ангела по частям, заставить забыть, кто он такой. Пусть бы светился хоть во время оргазма, Юнги бы только посмеялся.       — Скажи хоть что-то, а то я тебя тут выебу молча, — бросил Юнги, не выдержав.       Чимин бросил на него взгляд. В нём всё ещё была эта ангельская сдержанность, но Мин уже давно знал, что трещины пошли. Он уже влиял на него. Уже ломал. А тот позволял.       Впрочем, дальше дело не пошло. Душ закончился, тело обтёрто. Но Юнги не накинулся. Не сегодня. Он хотел, чтобы тот сам. Чтобы этот сраный серафим сам подошёл, сам попросил, сам сорвался. Тогда — да. Тогда уже никакой Рай не спасёт.       Они легли. Тихо. Спокойно. Но у Юнги внутри всё горело. Он знал, что время идёт. А ангел этот уже не такой уж и небесный.       Он провёл ладонью по бедру Чимина, прижимая его ближе. Тот не сопротивлялся. Только выдохнул через нос и будто ещё глубже зарывался лицом в подушку. Слишком уж близко и слишком безопасно. Впервые за… да хрен его знает сколько.       — Ты вообще хоть раз думал, что всё это пиздец как неправильно?       — Юнги…       — Нет, серьёзно. Ты же должен презирать таких как я. Уж точно не валяться в одной кровати с… — он махнул рукой, — самым охуевшим дьяволом этого мира.       Чимин молчал, чуть плотнее прижавшись к нему спиной.       — Скажи честно, — голос Юнги стал тише, почти ласковый, как будто вопрос вытекал сам собой, без оборонительных шипов. — Тебе сейчас хорошо? Со мной?       Чимину и правда стало… хорошо. Настолько, что от этого становилось не по себе.       Противоестественно хорошо. Он уже давно не чувствовал этой лёгкости, даже несмотря на тяжесть выбора. Воздух здесь был другим, пах дьявольской кожей, табачным дымом и ночной тишиной. Ни следа безупречных белых залов, ни вездесущих взглядов небесных сослуживцев. Здесь никто не говорил, как он должен чувствовать. Не указывал, где граница добра и зла.       Может, он и правда уже пал. Может, это не просто увлечение. Может, внутри него давно проросло нечто опасное, запретное… демоническое. Он не чувствовал вины. Только странную, тягучую свободу. И Юнги — будто демон всех семи смертных грехов в обличии человека, внезапно стал ему ближе, чем все его небесные братья и сестры вместе взятых.       И Чимин знал: если завтра его крылья сгорят — он не будет просить прощения.       А Юнги слишком долго ждал ответа. Тишина, затянувшаяся между ними, начинала бесить. Нет, не потому что он ожидал какого-то красивого признания или великого откровения, а просто он ненавидел не знать. Ненавидел пустоту. Особенно между собой и этим упрямым небесным созданием.       Он шумно выдохнул, прижимая ангела к себе плотнее, будто хотел вжать его в себя, стать одной сущностью, без разлома на свет и тьму.       — Мне с тобой настолько хорошо, что я не хочу тебя отпускать, — наконец сказал он, негромко, почти хрипло, и положил голову тому на плечо. — Я уже говорил тебе, что никогда не чувствовал такое, что сейчас чувствую по отношению к тебе. Я дьявол, и не должен, но, чёрт возьми, чувствую.       Он замолчал, уткнувшись носом в шею ангела, вдыхая запах чего-то неправильного, святого, и в то же время уже почти испорченного. В лучшем смысле этого слова.       — Ты можешь пасть. Остаться здесь, на Земле. Вместе со мной.       Дьявол прижимается губами к обнажённой коже на плече, целуя. Он чувствовал, как тело ангела покрывается мурашками, будто само не знало, как реагировать: отвращение или… желание?       — Только скажи «да», — добавил он ещё тише, сдавленно, словно просил, умолял, несмотря на всю свою демоническую суть, которой будто бы не пристало ни просить, ни ждать.       Но в ответ всё та же тишина. Чимин, как всегда, упрямый, молчит. И Юнги в который раз за всё это время ловит себя на мысли, что он не злится. Не бесится. Он просто верит, что тому нужно время. И если ангел молчит, значит он думает. А если думает, значит не отверг. Пока нет.       Поэтому дьявол лишь вздохнул, уложив голову обратно на подушку, не размыкая объятий, будто боялся, что Чимин исчезнет, стоит лишь отпустить.       — Подумай о моем предложении, — проговорил он напоследок, почти сонным голосом. — А утром, если не сбежишь, я ещё раз повторю.       И замолк.       А Чимин лежал неподвижно, глядя в одну точку, хотя перед глазами у него всё плыло. Будто всё исчезло, оставив только одно ощущение чужого тела, горячего, сильного, жадного, но в то же время пугающе родного.       Голос дьявола до сих пор звенел в ушах. Чимин глубоко вдохнул. Он не знал, что сказать. Да и не хотел. Любое слово прозвучало бы слишком громко, слишком откровенно. А если он скажет «да» — это всё. Конец его небесной сущности. Конец пути наверх. Он станет падшим.       Но вот только… если это падение, тогда почему в этом падении так чёртовски хорошо?       Он чуть сильнее прижался к дьяволу, закрывая глаза. Пока молча и без ответа.       Но внутри, на самом дне его небесной сущности, у него уже начал рождаться страх: а вдруг он уже давно не ангел?

***

      Тэхён проснулся резко. Не прошло и часа, как они с Гуки легли спать, а по всему телу распространилось такое странное ощущение, будто внутри что-то дёрнуло, врезалось в грудную клетку и затянуло всё тело в тугой узел. Сердце не билось, а стучало, как будто глухо, в чёрном ящике.       Он приподнялся с кровати, не сразу понимая, что именно его разбудило. Чонгук спал рядом, свернувшись клубочком, дышал глубоко, беззаботно, словно весь мир не представлял для него никакой угрозы. И только Тэхён, сидя на краю кровати, чувствовал это… странное. Что-то необъяснимое.       Пошатываясь, босыми ногами ступая по холодному полу, он направился в ванную. Прохладная вода — единственное, что пришло в голову. Сбросить с себя это давление. Очиститься хоть немного.       Он включил кран, плеснул себе в лицо. Дышал шумно, тяжело, как будто лёгкие не могли насытиться кислородом. И когда поднял голову, чтобы посмотреть в зеркало…       …его сердце просто остановилось.       На него смотрел не он сам.       Луфар.       Его отражение искажалось ухмылкой, которая могла бы сделать любой кадр из фильма ужасов милым в сравнении. Высокий, гладко зачёсанный, глаза чёрные, как пустота, и губы, чуть приподнятые, как будто он уже знал, что победил.       Тэхён отшатнулся, но не успел даже вдохнуть, как сзади резко возникло тело, такое сильное, плотное, чертовски реальное. Руки, словно сделанные из стали, схватили его за плечи и с силой вжали в раковину.       — Я скучал по тебе, Тэхён-а, — прошептал Луфар ему в ухо, обжигая. — А ты?       — Пошёл ты нахуй, — мгновенно выдохнул Тэхён, сжав зубы, пытаясь дёрнуться из хватки, но демон только крепче прижал его к себе, вжимаясь своим пахом ему в зад. — Отъебись от меня, мразь!       — О, это ты так со мной здороваешься? — Луфар тихо рассмеялся, не отпуская. Смех был не просто наглым, а возбуждённым. — А я ведь думал, ты тоже скучал. Или ты правда думаешь, что вот так взял и забыл, как дрожал у меня в руках?       — Это было ошибкой, — рыкнул тихо Тэ, вскидывая голову и глядя в зеркало, в чёрные глаза чудовища за своей спиной. — Мне от тебя тошнит, понял? — добавил он, смачно, почти со злостью выплёвывая слова. — Ты омерзительный, липкий пидор, у которого ни хуя нет, кроме больной тяги всё ломать и трахать.       — Ммм… — Луфар закатил глаза и даже чуть застонал, как будто каждое слово Тэхёна только заводило его сильнее. — Боже, как же я люблю, когда ты злишься. Такой дикий. Такой живой. Такой вкусный. — Он прикусил мочку его уха, слегка, но с нажимом. — Когда ты вот так плюёшь ядом я прямо чувствую, как у меня внизу горит Ад.       — Тебя там и похоронят, ебучий псих, — прошипел Тэхён, но дыхание у него уже сбилось. Он ненавидел его. Всей душой.       — Прекрати делать вид, будто ты не чувствовал, — демон провёл ладонью по его животу, почти ласково. — Я же был внутри тебя, ты кричал моё имя, дрожал, как лист. И никто, слышишь? — он навис над ним, прижимая ещё плотнее. — Никто, даже этот твой мальчишка, не сможет дать тебе это. Я — твой наркотик. Ты можешь меня ненавидеть, но ты всегда будешь хотеть.       — Не дождёшься. Я тебя ненавижу настолько, что блевать тянет. И если ты думаешь, что сможешь сломать меня — хуй тебе. Я не твоя вещь, понял? И никогда не был.       — А ты уверен, Тэхён-а? — Луфар улыбнулся, глядя на него в зеркало. — Ответь мне, кто кто тебя из нищеты поднял? Кто дал тебя такую должность, если не я? Я вырастил тебя, сука.       Он силой сжал чужие бедра, отчего Тэхён пискнул.       — Поднял с самых низов до самых чёртовых высот. И теперь ты говоришь, что не моя вещь?       Тэхён сжал зубы, пальцы судорожно впились в край раковины.       — Я стал тем, кем стал, вопреки тебе, а не благодаря. Ты хотел сломать — а я стал сильнее. Хотел подчинить — а я вырвался. Ты не хозяин, Луфар. И не спаситель. Ты просто… чёртов паразит, что прилип и не знает, когда отвалить.       Луфар на миг замер, усмехнувшись уголком губ. Ему, похоже, даже нравилось слышать каждое злое слово. Он провёл пальцами по шее Тэхёна, будто примеряясь, как далеко тот зайдёт в своей ярости.       — А мне нравится, когда ты дерзишь. Это делает вкус победы слаще.       И всё же Тэхён почувствовал, что в этих словах была не только угроза, но и нечто иное. Одержимость. Болезненная привязанность.       — Исчезни, пока я сам тебя не спалил, — процедил Тэхён, однако чувствует, что его силы пропали, как это обычно бывает, если Луфар хочет удержать его, — у меня теперь есть тот, кто действительно хочет меня, а не хочет владеть.       — Ты это про своего дьяволёнка? — Луфар усмехнулся, чувствуя, как под его губами вздрагивает нежная кожа, и чуть наклонился, горячим дыханием касаясь шеи. — Ты правда думаешь, что он тебя спасёт? Что его детская одержимость тобой сможет удержать тебя подальше от меня?       Тэхён только заскрипел зубами. Но следующий удар был ещё подлее.       — Даже если вы нашли всех Князей и получили их жалкие отказы, — продолжил Луфар, обводя языком чужую кожу, — это не значит, что трон перестал быть моим. Ты ведь это понимаешь, да, Тэхён-а?       Тот нахмурился, моргнув в недоумении. Он ничего такого не говорил Луфару. И не помнил, чтобы кто-то вообще говорил.       — О, ты думал, я не знаю, чем ты занимался со своим малышом «Гу-гу» всё это время? Не строй это глупое удивление, мне даже не пришлось особо шпионить. Ты же всегда был слишком шумным, Тэхён-а.       Луфар прижимается губами к чужой вене, чувствуя пульсацию от сильного потока крови. Посасывает её, желая прокусить и попробовать на вкус. Кожа гладкая, нежная, не составит труда вонзить в неё свои клыки.       — Что ты делаешь, ублюдок… — прошипел тихо Тэ, всё ещё не желая разбудить дьявола, который спокойно спал за дверью. — Сука!       Но не сдержался и крикнул, как только почувствовал, как чужие зубы пронзили его шею.       — Отвали от меня, блядь!       Он надеялся, что Чонгук проснётся. Что кто-то услышит. Что его кто-то остановит. Но… Тишина.       Луфар ухмыльнулся, облизывая губы, алые от крови.       — Кричи, сколько хочешь, Тэхён-а, — пробормотал он почти с наслаждением. — Я поставил купол. Ни один звук не прорвётся наружу. Ни один. Здесь только ты и я.       Он снова провёл пальцами по груди, чувствуя, как она тяжело поднимается от бешеного дыхания.       — И теперь мы можем наконец закончить то, что начали в тот раз.

***

      Ну что ж, называется — поехали. Или полетели, в его случае.       Сокджин стоял на крыше какого-то стрёмного торгового центра, поправляя свой шикарный, свежевыстиранный плащ, который на удивление всё ещё пах кондиционером, а не копотью сражений и адским жаром. Он выдохнул сквозь нос, резко дернул рукой и на спине с хлопком распахнулись крылья.       — Фифа готова к вылету, сученьки, — шепнул он сам себе, доставая из внутреннего кармана заранее припасённую маленькую фляжку с дедовским самогоном. — За храбрость, за честь, и за то, чтобы не усраться при встрече с божьим начальником.       Глоток.       Фух. Жжёт. Как первый секс. Хотя… может, встреча с Архангелом и есть микс этих двух ощущений?       — Господи, я реально сейчас лечу к Михаилу, — пробормотал он, закатывая глаза, — и кто вообще додумался прятать Врата в ёбаной песочнице? Серьёзно? Почему не фонтан? Или торговый автомат с чипсами? Песок, мать его…       И взмахнул крыльями, телепортировавшись сначала из одной точки города в другую, пока не нашел тот самый унылый конец города, где только брошенные качели, мусорные баки и вечно ломающийся фонарь, который моргает, будто одобряет все твои жизненные ошибки.       Сокджин, разумеется, ожидал увидеть пустоту. Мрак. Максимум парочку бездомных котов, устраивающих свадьбу на фоне забора. Но нет. Картина перед ним была подозрительно… уютной.       На скамейке, аккурат возле скрипучих качелей, восседала бабулька. Она спокойно читала книгу, а рядом — её внучка. Мелкая, лет девяти, взлетающая вверх на качеле без единого дикого визга или счастливой рожи.       И всё это, мать его, ночью. На заброшенной, чёрт побери, площадке, на задворках города, где даже навигатор просит тебя развернуться и забыть, что ты сюда вообще приехал. Сокджин встал в тени, прищурился.       — Ну не пиздец ли…       Он пригляделся к девочке. Уж больно ритмично она раскачивается. Прям как… по инструкции.       А бабка сидит. Даже не смотрит. И страницы, сука, не двигаются. Как будто в руках у неё не роман, а картонка из-под обуви.       Сокджин почувствовал, как мурашки прокатились по спине.       — Ну здрасьте, приехали, — буркнул он, пряча крылья. — Если это иллюзия, то она чертовски качественная. А если не иллюзия, то хер знает, может, Михаил реально решил маскироваться под бабушку. Был бы с него такой прикол.       Он медленно вышел из тени, делая вид, будто просто прохожий, ну, знаете, как бы случайно оказался тут, среди ночи, с лёгким запахом самогона за пазухой. И всё это исключительно ради песочницы. Естественно.       Бабка не подняла глаз. Девочка, будто по команде, слезла с качели и направилась к песочнице.       — Опа… началось, — прошептал Джин, замирая. — Шоу начинается, дамы и господа.       — Что такое адское отродье здесь забыло?       — Оу, ты знаешь, кто я такой, маленькая девочка?       Он прищурился, и всё бы он мог пережить, но то, что у ребёнка в глазах не было ни зрачков, ни эмоций, — вот это уже как-то нехорошо щекотало нервы.       Бабка, до этого делавшая вид, будто читает, резко поднялась и подошла к девочке, встав рядом, словно статуя. Лицо у неё было натянуто, почти безжизненно, но её глаза полыхнули чистым светом.       — Моё имя — Пура. — Девочка сделала шаг вперёд. — Я хранитель Врат. Ангел высшего порядка. Мое предназначение — отсеивать тьму.       Сокджин хмыкнул, скрестив руки.       — Пура? Серьёзно? Кто вас там на Небесах называет? Пура, Кваса, Пирожка?.. Я думал, только демоны в Аду страдают странными кличками.       Бабка наконец заговорила низким и ровным голосом, с неприятным послевкусием абсолютной уверенности в своих словах:       — Здесь тебе не место, существо преисподней. Эти Врата не для тех, кто несёт с собой тьму.       — Ну, слушайте… Я вроде не тёмный, а с конкретной целью. Пройти. Поговорить. Убраться. И желательно без эпилептических экзорцистских сеансов, ага? Потому что мне нужен один определённый тип. Большой, светлый, с крыльями в пол-неба и чувством вины по расписанию. Имя — Михаил. Может, слышали?       Бабка и девочка молчали, сверяясь взглядами. Джин между делом откупорил фляжку, быстро махнув глоток.       — Я не прошу пустить меня сразу в Рай. Я ж не полоумный. Мне просто нужно, чтобы он меня увидел. Минутку. Две. Ну ладно, двадцать, если разговор зайдёт. А потом я сам назад — к своим сковородкам и вечным пробкам из душ.       Наступила тишина. Даже качели заскрипели один раз и замолкли.       — Ты думаешь, мы совсем необразованные? — раздался голос девочки. — Или забывшие, кто ты и откуда?       Сокджин уже хотел съязвить, но замер.       У обоих, у бабки и этой ангельской матрёшки, в глазах вспыхнул холодный белый свет. Не тепло. Не милость. Не «дай обниму тебя, дитя моё». А свет, от которого хочется съёжиться, вывернуть себя наружу и спрятаться в пепельной луже. Ибо это свет силы. Сила, которой не нужно кричать, чтобы уничтожать.       — Воу-воу, — Джин поднял руки, делая шаг назад. — Я же по-хорошему вас просил. Вежливо. Даже, мать его, культурно. Почти не матерился. Это уже достижение!       Но они не двигались. Не мигали. Только свет внутри них усиливался, как лампа, которую крутят до максимума перед тем, как она бахнет.       Он понял. Они не собирались его пропускать. Более того, они собирались его ликвидировать.       — Ну… дело ваше.       Сокджин пожал плечами перед тем, как поднять руку и сделать один мгновенный, громкий щелчок. И в следующую секунду обе ангельские фигуры вспыхнули, исчезая без крика. Лопнули, как перегретые лампочки. Или мыльные пузыри из святой воды.       Осталась только пыль. И лёгкое мерцание в воздухе, как послевкусие божественного присутствия. Сокджин шагнул вперёд, отмахнувшись от облачка белых искр.       — Ну вот. Надо было сразу сказать: «Да, проходи, ты очень красиво выглядишь сегодня, Сокджин». А теперь сами виноваты. Бабка, извини, но это был не твой день.       Он ещё раз хлебнул из фляжки, поправил волосы, глянул на песочницу. Ни ведёрок, ни лопаток, ни следов от детских ботиночек, только идеально выровненный слой песка, как будто его утюгом гладила сама Матерь Божья.       А в центре… Ох, в центре сияла чертовски сложная схема. В песке были выведены тончайшие линии, образующие круги, соединённые между собой множеством пересекающихся линий и симметричных узоров, сверкая мягким белым светом божественной энергии.       — Ага… — протянул Джин, прищуриваясь. — Ну, это всё меняет.       Он не спеша сделал шаг вперёд, аккуратно занося ногу в песочницу, будто боялся потревожить гениальное произведение кого-то очень усердного и, возможно, слегка помешанного ангела-архитектора. Едва его нога коснулась центра сияющего узора, как мир сорвался с оси. Свет, яркий, как флешмоб ангелов после поста, взметнулся вверх, ослепляя до звёзд перед глазами. Тело вытянуло в невесомости, как будто его завернули в салфетку и подали Богу на серебряном блюде.       Джин попытался моргнуть, но даже глаза отказались сотрудничать. Он просто существовал внутри чистого, бескомпромиссного света, такого белого, что даже его самогон в желудке наверняка покрестился.       Сразу после ослепительного сияния, едва Сокджин открыл глаза и его окружила стерильная белизна, словно он попал в операционную, спроектированную архитектором, помешанным на симметрии. Пространство казалось бесконечным: длинный коридор, растянутый в обе стороны, где стены, пол и потолок сливались в одно бесцветное совершенство.       Слева и справа тянулись двери на одинаковом расстоянии друг от друга. Интерьер напоминал одновременно клинику будущего, райскую сортировочную и слишком пафосный бутиковый отель, где тебе не предложат кофе, но, возможно, измерят чистоту души по отпечатку ладони.       Белые диваны вдоль стен выглядели так, будто на них сидят мысли святых. Ни пылинки. Ни звука. Ни даже ощущения времени, а только стерильная вечность и лёгкий холод божественного перфекционизма.       Дьявол шёл по бесконечно длинному коридору, неспешно, будто гулял по музею, только экспонаты тут были мёртвыми. У каждой двери аккуратно прилеплена табличка: имя, фамилия, дата смерти, будто на почтовом ящике. Только вместо «Сергей из 34-й» — «Мария Алексеевна С. / 1921–1998», «Томас Грей / 1856–1910», и так далее по списку ушедших, тщательно разложенных по полочкам этого божественного архива.       Нет тебе ни скрипа, ни сквозняков, ни жутких стонов, которыми в Аду украшали каждый уголок. Здесь же одна тишина. Не гробовая, а… корпоративная. Будто кто-то нажал «мут» на всём мире.       Чем дальше он шёл, тем сильнее ощущал неловкость. Как будто за ним кто-то наблюдал. Или как будто он случайно зашёл в чужую квартиру, а теперь боится, что сработает сигнализация и прибежит охрана в виде херувимов с протоколами. Он даже замедлил шаг, вслушиваясь в пустоту, надеясь услышать хоть что-то: шаги, разговоры, хоть ангельское «Дьявол!». Но ни души. Ни одной.       Джин что-то пробормотал себе под нос, уже скучая по знакомому Аду с криками, с кипящими котлами и соседями, что даже после смерти слушают шансон.       Сначала это был почти шорох, будто кто-то листал очень тонкие страницы. Потом слова. Приглушённый женский голос, чёткий, ровный, с той самой небесной холодностью, что выдаёт высокие ранги. Сокджин замер, плавно подошёл к ближайшему повороту и прижался спиной к стене, выглянув едва-едва, только одним глазом.       — Отчёты о перемещении душ завершены. Новоприбывших — двести семьдесят три. Отклонённых — шестнадцать. Перенаправлены в Чистилище. Всё прошло по стандарту, однако… мы зафиксировали исчезновение двух ангелов с поста стражей у Врат Сферы Перехода.       Женщина высокая, как подиумная модель, в белом, с идеально уложенными светлыми волосами, стояла перед голографическим изображением, на котором медленно вращалась карта уровней Рая. Чуть позади неё ещё ангелы, безмолвные, как мебель. Инвентаризация небесного склада душ, мать его.       Сокджин хмыкнул: «Про бабку с мелкой базарят. Ну… да, исчезли. В пыль. Красиво же вышло. Сами полезли, чего уж теперь ныть».       Он уже собирался развернуться, когда голос в комнате сменился на новый. Густой. Спокойный. Авторитетный до такой степени, что у Сокджина сразу подкосились ноги, и он вжался в стену ещё сильнее.       — Хм. Интересно.       Этот голос он знал. Слишком хорошо. Голос, от которого хочется лечь. Желательно лицом вниз. Или вверх, по ситуации. Сокджин застыл. Никаких шуточек, никаких вслух сказанных «ох, мама». Он просто стоял, сжав губы, с бешено стучащим сердцем.       Намджун. Он же Михаил.       — Пошлите других ангелов разобраться. Найти источник и усилить охрану Врат.       Сокджин выдохнул тихо, почти беззвучно, собираясь развернуться и отползти к чертям отсюда, пока ещё не поздно. Да ну его, честно. Уже передумал.       Но судьба, как всегда, решила: «А не пошёл бы ты, Джин, нахер?»       Под его чертовым сапогом хрустнул чертов микрокамешек. Тихо. Почти неслышно. Но в этой безупречно тихой локации как выстрел.       — Кто пожаловал?       Сокджин выругался себе под нос. Шепотом. Почти ласково.       — Пиздец.       Он отшатнулся, надеясь спрятаться глубже, но из комнаты уже вышли трое. Два ангела и… он. Михаил. Высокий. Спокойный. Словно вырезанный из света и перекачанной ответственности.       — Сокджин, — произнёс он, и в этом имени было больше тяжести, чем в десяти слоях небесной дисциплины. — Ты что-то хотел?       У ангелов за спиной дрогнули крылья. Но Намджун, даже не обернувшись, приказал:       — Оставьте нас.       Два силуэта исчезли без звука, оставив после себя лёгкое свечение и запах чего-то слишком чистого, как будто пахнуло хлоркой с благословением.       Джин стоял, прижатый к стене, как школьник на курилке, которого застал директор.       — Эм… Приветик? — выдал он и тут же мысленно прикрыл лицо ладошкой.       Михаил подошёл ближе. Тот самый взгляд. Тот самый голос.       — У тебя есть пять секунд, чтобы объяснить, что ты забыл в Небесной Сфере.       — Всего пять?! — Сокджин оторвался от стены, расправляя плечи, но на всякий случай остался на безопасной дистанции. — Ты издеваешься?       Михаил посмотрел на него так, будто всерьёз обдумывал вариант «испепелить на месте» и просто прикидывал, в каком радиусе после этого придется вытирать пыль.       — Кажется, это ты издеваешься, раз посмел прийти в священное место.       — А это и есть священное место? — Джин махнул рукой на бездушные коридоры. — Я думал, здесь будет хотя бы шведский стол и мохнатые облака. А не офис Господа Бога с режимом тишины, как в библиотеке.       Михаил нахмурился.       — Довольно болтовни. Я должен был испепелить тебя за такую дерзость, — он подошёл ближе, — однако… я сдерживаюсь. Так что говори. Зачем ты здесь?       Сокджин сглотнул, по-прежнему держа фляжку в руке, словно она могла защитить его от Архангела.       — Ну, вообще-то… это касается тебя, любимый, — пробормотал он, слишком тихо, но достаточно, чтобы у Михаила дрогнула бровь.       — Повтори, — сухо бросил Михаил, будто точно знал, что расслышал правильно, но хотел услышать это ещё раз, чтобы убедиться, что дьявол совсем выжил из ума.       Сокджин прочистил горло, выпрямился, взял себя в руки и проговорил чуть громче, но всё так же с вызовом:       — Я сказал, это касается тебя.       Тишина. Такая, от которой внутри похолодело даже у бывшего верховного демона кулинарного отдела Ада.       Михаил (он же всё тот же Намджун) смотрел на него долго. Слишком долго. Глаза не выражали ни ярости, ни интереса — только строгую, каменную невозмутимость. Но именно она всегда пугала сильнее всего.       — Ты правда думаешь, что можешь ворваться в Рай, распылить двух моих стражей, и называть меня «любимым», как будто мы не стоим в центре самого охраняемого места этого плана бытия?       Сокджин слегка пожал плечами:       — Ну, если формулировать так — звучит жёстко. Но да. Именно так.       Намджун глубоко вдохнул, будто боролся с искушением. Или со смехом. Или с желанием врезать.       — Ты безумен.       — Возможно. — Сокджин улыбнулся. — Но я безумен по тебе.       Высший резко развернулся, прошёлся по комнате и остановился у окна, глядя вниз, в сияющее облачное марево.       — Ты играешь с огнём, дьявол.       — Я и есть огонь, архангел, — отозвался Джин, уже без улыбки. — Но, как видишь, не сжёг тебя. Хотя очень хотелось. Тогда. Помнишь?       Михаил медленно обернулся, его глаза сверкнули небесным светом.       — Не напоминай.       — Ну как же не напоминай! Клуб, мотель с протекающим душем и стенами из картона. Смешно, но… для меня это было нечто. Ни одна тварь из Ада и даже человек не могли дать мне то, что дал мне ты. Только ты, я и две бутылки чего-то сомнительного из мини-бара.       Михаил стоял неподвижно, как статуя. Не смотрел. Не реагировал. Но слушал.       — Мне всё равно, кто ты. Ангел, Архангел, первый среди святых — да хоть Папа Римский. Мне было с тобой… хорошо. А знаешь, насколько это редкость для демона? Чувствовать. Не притворяться. Не подыгрывать. А по-настоящему.       Сокджин сделал ещё шаг. Опасно близко.       — Я не стал бы возвращаться, если бы это не было важно. Но если уж честно… я ещё и соскучился.       В следующее мгновение Михаил оказался прямо перед ним. Всё происходило быстро: хватка на горле, как тогда, пальцы сомкнулись туго, но не до боли. Только ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь власть.       Но дьявол не шелохнулся. Только выдохнул чуть хрипло, с почти довольной улыбкой:       — Вот за это я тебя и люблю.       Глаза Михаила полыхнули. Он не сказал ни слова. Даже не дёрнулся. Только смотрел. Словно изучал. Или вспоминал.       А может, просто боролся с тем, что не должен чувствовать.       — Ты пересекаешь границы, — ровно ответил Михаил, не повышая голоса. Ни злобы, ни эмоций — ничего. Только идеально вымеренная угроза, от которой кровь стынет у любого. Кроме Сокджина.       — А ты поступил себя, как последний ублюдок, — с ухмылкой выдохнул в ответ Сокджин.       Кулак архангела на миг сжался сильнее. Вены на его шее дернулись. Он отстранился резко, будто в нём на секунду что-то сломалось. Или, наоборот, починилось.       — Всё это было ошибкой.       Сокджин фыркнул, смахивая с себя невидимую пыль, будто после неприятного напоминания.       — Ошибкой, говоришь? Значит, ты теперь из тех, кто отказывается от всего, что хоть как-то выбивается из твоей вылизанной небесной рутины? Ну да, конечно. Убежим в отчёты и молитвы, притворимся, что между нами не было ни черта. Какой удобный способ жить.       — Замолчи, — тихо сказал Михаил. Но в этом «тихо» было всё: давление воздуха, грохот бурь, небесная дисциплина, сбитая дыханием.       Джин шагнул ближе.       — Нет, не замолчу. Ты хочешь быть святым? Будь. Только не делай вид, будто не хотел меня. Будто не хочешь и сейчас.       Намджун смотрел на него секунду. Две. Потом подошёл вплотную. Без слов. Просто подошёл. Смотрел в упор, в самую глубину, где у демонов тоже, как оказалось, бывает что-то, похожее на сердце.       — Уходи, — выдавил он наконец, почти не шевеля губами. — Пока я не передумал.       Сокджин не сдвинулся.       — Поздно, светлый. Мы оба уже всё проебали.