Добросель

Луч солнца полоснул по лицу, вырывая Илью из сна. Он моргнул, потянулся, и тут же почувствовал ледяной сквозняк, веющий с соседней половины кровати. Пусто. Шварц, словно окаменевший, сидел на том же стуле у окна, в той же помятой одежде, что и накануне. Взгляд его, затуманенный усталостью, блуждал где-то вдали, а пальцы, нервно подрагивая, отбивали тихую дробь по подлокотнику. — Ты… вообще спал? — Илья приподнялся на локте, ощущая, как липкая тревога сковывает горло. — Нет. — Идиот. В ответ Шварц не огрызнулся, не отшутился – ничего. Лишь медленно повернул голову, и Илья увидел: под глазами залегли черные тени, скулы заострились от напряжения. — Жень… — Вставай. Алла уже готовит завтрак. Илья не стал спорить. Поднялся, прошел мимо Шварца, и вдруг, словно опомнившись, резко развернулся, с силой сжав его плечи. — Ложись. — Не надо… — Я сказал – ложись. Он подтолкнул Шварца к кровати. Тот попытался отстраниться, слабо запротестовал, но Илья был непреклонен: — Руки в стороны. Ноги не дергать. Глаза закрыть. — Ты… издеваешься? — Ага. Илья накрыл его одеялом, затем опустился рядом и приложил ладонь ко лбу, обжигающе горячему. Так когда-то делала его мать. — Спи. — Не получится… — Получится. Пальцы Ильи, мягко, едва касаясь, скользнули по вискам, затем вниз, к шее, где пульс бешено колотился, словно пойманная в клетку птица. — Дыши глубже. Шварц хотел было огрызнуться, оттолкнуть его руку, но… тело вдруг налилось свинцовой тяжестью. Веки слипались, не слушаясь воли. — Ты… что делаешь… — Укладываю тебя спать, солдат, — Илья усмехнулся, чувствуя, как отступает паника. Его пальцы продолжали свой танец – легкие круговые движения, словно стирающие с лица напряжение, разглаживающие морщины усталости. Шварц пробормотал что-то невнятное, словно сквозь сон, но уже не сопротивлялся. — Вот и хорошо… Илья, затаив дыхание, наблюдал, как дыхание Шварца становится глубже, ровнее, размереннее. Через пять минут тот уснул, отпустив измученное тело в объятия Морфея. — Ну, наконец-то, — прошептал Илья, и прежде чем уйти, коснулся губами его виска, оставив легкий, почти невесомый поцелуй.

Кухня: два беглеца

Алла, склонившись над плитой, помешивала кашу. Увидев Илью, кивнула на чайник: — Бери, пока горячий. — Спасибо. Они молча завтракали, каждый погруженный в свои мысли. Илья украдкой поглядывал в коридор, туда, где, наконец, спал Шварц. — Он держится за тебя, как за якорь, — вдруг сказала Алла, нарушая тишину. — Что? — Твой Шварц. — Она отодвинула тарелку, потеряв аппетит. — В Доброселе такие связи – редкость. Там все друг друга предают. Илья почувствовал, как к щекам приливает жар, но не стал отрицать очевидное. — Мы просто… — Знаю, знаю, «просто коллеги», — она фыркнула, но в голосе не было злости. — Ладно. Сегодня вам нужно решить – бежать дальше или сражаться. — А что выбрал бы твой сын? Алла замолчала, опустив взгляд. Ее пальцы судорожно сжали край стола, побелели костяшки. — Он выбрал вернуться. Илья больше не спрашивал.

***

Шварц открыл глаза, и первое, что его коснулось — ласковое тепло. Солнечный луч крался по одеялу, а за стеной, словно тихая песнь утра, доносился приглушенный стук ножа по разделочной доске и бормотание Ильи, похожее на заклинание. Он потянулся, разгоняя оцепенение в мышцах. Сна было от силы часа три, но тело словно сбросило оковы свинцовой усталости, наполнилось неведомой лёгкостью. «Спи… Дыши глубже…» Теплые пальцы Ильи на висках, его голос, тихий и настойчивый, словно приказ любящего сердца. Шварц провёл рукой по лицу, стирая остатки ночного напряжения, словно паутину.

Кухня: аромат дома

В дверном проёме он застыл, зачарованный. Илья, с рыжей копной волос, взъерошенной после сна, стоял у плиты, колдуя над кастрюлей, словно алхимик над философским камнем. На его фартуке красовалась живописная клякса томатного соуса. Алла, устроившись за столом, неспешно чистила картошку, но взгляд её, полный нежности и тихой усмешки, то и дело ускользал к Илье. — Соль там, слева, — бросила она, не отрываясь от чистки, указывая ложкой. — Знаю, знаю! — Тогда почему вместо неё ты почти приправил суп сахаром? — Потому что ты переставила банки! Шварц не смог сдержать хриплого смешка, прорвавшего тишину. Илья обернулся, и его лицо озарилось улыбкой, как будто солнце выглянуло из-за туч. — О, соня проснулся! — Не смей, — Шварц подошёл к нему, намеренно тяжело ступая, но в глазах его не было и тени привычной строгости. Только тепло. — Как спалось? — Илья повернулся к нему, вытирая руки о полотенце, словно готовился к чему-то важному. Вместо ответа Шварц притянул его за пояс, прижал к себе и поцеловал. Нежно, но уверенно, как будто это было самым естественным движением во Вселенной, необходимым, как вдох и выдох. — М-м… не жалуюсь, — пробормотал Женя, когда они разомкнули объятия, щеки Ильи залились румянцем. За спиной Алла демонстративно отвернулась к окну, но Шварц заметил краем глаза — она улыбается. В уголках её губ играла тёплая, понимающая улыбка. — Вы хоть на кухне-то немного придержите коней, — проворчала она, но в голосе не было и капли раздражения, лишь мягкий укор. — Виноват, — Шварц отпустил Илью, но его рука, словно якорь, осталась лежать на его талии. — Чем помочь? — Мясо нарезать, — Илья сунул ему нож, его глаза лукаво блеснули. — Только без фанатизма, ладно? Не устраивай тут резню. — Обижаешь, — Шварц усмехнулся. Алла наблюдала, как Шварц берет доску, как его пальцы, обычно сжимавшие ручку или клавиши, с неожиданной ловкостью управляются с куском мяса. В его движениях чувствовалась какая-то скрытая сила и грация. — Вы странная пара, — вдруг сказала она, нарушив тишину. — Почему? — Илья удивлённо вскинул бровь. — Потому что вы даже готовить умудряетесь в такт. Словно танцуете. Шварц фыркнул, но не стал спорить. В её словах была какая-то доля правды, которую он не хотел признавать даже самому себе.

Вечерний покой

Ужин прошёл в тишине, но это была благодатная тишина — тёплая, наполненная переплетением взглядов, случайными прикосновениями и невысказанными словами. Тишина, говорящая громче любых фраз. — Завтра поедем в город, — сказал Шварц, отодвигая тарелку, его голос прозвучал твердо, как приговор. — Зачем? — Илья нахмурился, в его глазах мелькнула тень тревоги. — Найти Артёма. Алла замерла, словно превратилась в статую. В её глазах застыл страх. — Он не захочет говорить, — прошептала она. — Заставим, — отрезал Шварц, его слова прозвучали как клятва. Илья вздохнул, но кивнул, принимая неизбежное. Его нога под столом, словно ища поддержки, нащупала ногу Шварца — лёгкое прикосновение, молчаливая поддержка в надвигающейся буре. Когда они встали мыть посуду, Алла вдруг протянула Шварцу маленький мешочек, сшитый из грубой ткани, наполненный сушеными травами. — Положите под подушку. От кошмаров, — пробормотала она, избегая смотреть ему в глаза. — Спасибо, — он взял мешочек, и их пальцы на секунду соприкоснулись, словно обмениваясь невидимой энергией. Илья, стоя у раковины, видел, как Шварц бережно сжимает мешочек в руке, словно драгоценный талисман. Он верит… И это главное. Это вселяет надежду.

***

Комната тонула в сумраке, лишь бледный серп луны серебрил край подоконника. Илья лежал, спиной прильнув к теплу Шварца, пальцы судорожно теребили край наволочки. — Жень… — голос дрогнул, неестественно громкий в этой звенящей тишине. — М? — Не спишь? Шварц развернулся, обнимая его рукой. — Нет. Илья повернулся к нему, их лица разделяли считанные сантиметры. В полумраке глаза казались огромными, бездонными омутами. — Если ты… — он с трудом сглотнул комок в горле, — если ты задумаешь пожертвовать собой… там… я этого не переживу. Шварц замер, словно его окатили ледяной водой. — Илюх… — Я серьёзно, — Илья судорожно вцепился в его рубашку, голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Я не смогу. Не заставляй меня. Пальцы его дрожали, и Шварц почувствовал, как внутри него что-то болезненно надламывается. — Глупый… — он притянул Илью к себе, осыпая поцелуями лоб, щеки, уголки губ. — Ты же знаешь… — Знаю что? — Что ради тебя я выверну мир наизнанку, но найду другой способ. Илья всхлипнул и жадно прильнул к его шее, словно пытаясь вдохнуть его запах, сохранить в себе каждую частичку. — Поклянись. — Клянусь. Их поцелуй вспыхнул жаром, отчаянным, полным невысказанных обещаний. Шварц перевернул Илью на спину, прижимая к податливому матрасу, его руки скользнули под футболку, ощущая трепет каждого мускула, бешеное биение сердца. — Ты мой, — прошептал он в самые губы. — И я твой. Никаких жертв. Илья обвился руками вокруг его шеи, ноги сомкнулись на бедрах Шварца. — Люблю тебя За дверью, словно крадущаяся тень, проскользнул тихий шорох. Алла, прижав дрожащую руку ко рту, бесшумно отступала в темноту коридора. В полумраке блестели ее полные слез глаза.

Утро после

Алла разливала чай, когда они вошли на кухню. Илья, с заспанными глазами и растрепанными волосами, выдавил на лицо вялую улыбку. Шварц стоял за его спиной, небрежно поправляя воротник его рубашки. — Выспались? — спросила она, и во взгляде ее читалось слишком много понимания. Илья густо покраснел. — Да… Алла поставила перед ними тарелки с омлетом. — Сегодня едете в город? — Да, — Шварц коротко кивнул. — Тогда возьмите это. — Она протянула им два небольших полотняных мешочка. — Полынь и зверобой. Пусть будут с вами. В карманах держите. Илья взял свой мешочек, перебирая пальцами грубую ткань. — Алла… — Да? — Спасибо. За всё. Она отвернулась к окну, украдкой вытирая ладонью глаза. — Дураки… ешьте, пока горячее. Шварц поймал ее взгляд – в нем читалась безграничная благодарность и глубокое, всепонимающее сочувствие.

Вечер откровений

Дождь исступлённо барабанил по крыше, словно небеса оплакивали грядущее. Ветер завывал в трубах, и казалось, сам дом, старый и усталый, стонал под бременем многолетних тайн. Алла сидела за кухонным столом, в полумраке, отбрасываемом единственной лампой. Перед ней лежала древняя книга в кожаном переплёте, золото тиснёных букв «Хроники Доброселя» стёрлось от времени и прикосновений. Илья нервно теребил край свитера, словно пытаясь унять дрожь, пробиравшую до костей. Шварц стоял у окна, неподвижной тенью, и лицо его было скрыто сумраком. — Почему ты молчала? Почему не сказала нам раньше? — голос его был приглушённым, бесцветным, как будто он боялся спугнуть притаившуюся беду. — Я надеялась, что вам никогда не придётся узнать, — прошептала Алла, осторожно открывая книгу. Пожелтевшие страницы хранили хаотичное нагромождение записей, пугающие рисунки существ с мёртвыми, пустыми глазницами, зловещие схемы перекрёстков. — Добросель — не город. Это алтарь. Илья вздрогнул, словно от прикосновения ледяной руки. — Что ты имеешь в виду? — Он воздвигнут на месте древнего капища, точно также как и ваш офис, где когда-то приносили жертвы тёмным богам, — её пальцы скользили по шершавой бумаге, останавливаясь на изображении ритуального камня, обагрённого тьмой. — Но со временем боги возжаждали большего. Им стало мало крови животных. Шварц резко обернулся, и в его глазах вспыхнул немой ужас. — Людей. — Да. Сначала преступников, изгоев… а потом и тех, кто считался своими. — Алла перевернула страницу. Перед ними предстала жуткая гравюра: фигуры в чёрных балахонах, безликие тени, волокли человека к окровавленному камню. Его лицо было старательно заштриховано, словно автор боялся увидеть в нём знакомые черты. — Они называют это «Возвращением». Тот, кто принесён в жертву, становится частью города, его плотью и кровью. Его душа — топливо, питающее границу между мирами, удерживающее тьму. — Как Артём… — прошептал Илья, и в голосе его слышалась невыносимая боль. Алла молча кивнула, и по щеке её скатилась слеза. — Он был первым за столетие, кто добровольно согласился на возвращение. Но город… он изменил его, поглотил его свет. Шварц подошёл к столу, отбрасывая на книгу зловещую тень. — Как остановить этот кошмар? Алла медленно перелистнула страницу. На последнем листе был изображён нож, вонзённый в камень, и подпись, начертанная дрожащей рукой: «Только кровь спасённого разорвёт круг». — Нужна жертва, — прошептала она, и в голосе её звучала обречённость. — Тот, кто уже был частью Доброселя, кто вкусил его тьмы, но сумел вырваться. Тишина опустилась на них тяжёлым, удушающим саваном. — Я пойду, — резко сказал Шварц, и в глазах его горел решительный огонь. Илья взорвался. — НЕТ! — он вскочил, опрокидывая стул, и тот с грохотом рухнул на пол. — Ты же клялся! Ты обещал… — Илюх… — НЕТ! — слёзы брызнули из его глаз, он схватил Шварца за рубашку, тряся его в отчаянии. — Если ты пойдёшь, я… я… Шварц притянул его к себе, обнял так крепко, что Илья захрипел от боли и тоски. — Тихо. Тихо, солнце. Я не пойду. Слышишь? Я не брошу тебя. — Врёшь… — Клянусь. Клянусь всем, что у меня есть. Алла наблюдала за ними, её глаза блестели не то от слёз, не то от зловещего предчувствия. Она протянула руку, погладила Илью по спине, как когда-то, давным-давно, гладила своего сына. — Есть… другой путь, — прошептала она, и в голосе её звучала надежда, смешанная с горечью. — Какой? — Илья вытер заплаканное лицо. — Я не знаю. Но я найду его. Я обещаю. Она лгунья. Илья почувствовал это нутром, но не стал спрашивать. Сейчас ему нужна была эта ложь, как глоток воздуха умирающему от жажды.

Материнская забота

Позже, когда они улеглись, Алла тихонько вошла в их комнату, неся в руках две чашки с горячим молоком с мёдом. — Пейте. Это успокоит вас. — Спасибо, — Шварц взял свою чашку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. В этом случайном прикосновении было больше нежности и понимания, чем в самых громких словах. — Жень… — Илья сидел, закутавшись в плед, словно пытаясь спрятаться от надвигающейся беды. Голос его был хриплым от слёз и пережитого ужаса. — Мы найдём выход. Правда? — Конечно, найдём, — Алла поправила одеяло, её движения были мягкими и точными, как у заботливой матери. — Спите. Завтра будет новый день. И он обязательно принесёт нам надежду. Она задержалась в дверях, наблюдая, как Шварц нежно притягивает Илью к себе, как его губы касаются его виска, словно оберегая от кошмаров. — Всё будет хорошо, — ещё раз сказала она, и в голосе её звучала тихая мольба. Затем она закрыла дверь, оставив их наедине со своей любовью и страхом. В своей комнате Алла достала из-под кровати маленький ритуальный нож — тот самый, что был изображён на последней странице книги. Клинок тускло блеснул в свете луны, проникающем сквозь щели в ставнях. «Только кровь спасённого разорвёт круг» Она знала, кто на самом деле был спасённым. И цена этого спасения была непомерно высока.