Добросель

Закат перед бурей Алла колдовала у плиты, помешивая грибной суп – наваристый, с лесным ароматом, в котором лениво покачивались золотистые островки жира. На столе уже источала пар картошка, щедро посыпанная укропом, и красовались домашние соленья – пузатые банки с хрустящими огурчиками и квашеной капустой, любовно извлеченные из прохладного погреба. – Илья, не мельтеши под ногами, – бросила она, но в голосе плескалась не досада, а теплая, умиротворенная усталость. – Я просто хочу помочь, – он робко потянулся к полке с тарелками, стараясь не задеть ее, оставляя личное пространство нетронутым. Шварц, погруженный в свои думы, нарезал хлеб – ровными, почти маниакально аккуратными ломтями, словно за последние дни невольно перенял эту ее маленькую странность. – Ты сегодня что-то совсем притих, – Алла бросила на него быстрый взгляд, добавляя душистый бульон в кастрюлю. – Думаю, – осторожно произнес он, откладывая нож на деревянную доску. – О чем же? – О том, что мы до сих пор не знаем, как отблагодарить тебя… по-настоящему. Алла на мгновение замерла, словно споткнулась о невидимое препятствие, а затем коротко фыркнула: – Вымойте пол после ужина – и мы квиты. Илья тихо рассмеялся, но в его смехе слышалась неприкрытая грусть, словно предчувствие неминуемой разлуки. Разговор у печки Они ели молча, нарушая тишину лишь приглушенным звоном ложек о керамические тарелки. Алла украдкой наблюдала, как Шварц, незаметно для других, подкладывает Илье самые лакомые кусочки мяса, и как тот, в ответ, заботливо наливает ему чай, безошибочно определяя, сколько ложек сахара добавить. – Вы… – она запнулась, словно подбирая нужное слово, – вам хорошо вместе. Шварц удивленно поднял глаза: – Да. – Это редкость, – она отодвинула тарелку, потеряв аппетит. – В нашем мире… да и в любом другом. – Алла… – Илья, словно преодолевая невидимую преграду, потянулся через стол, легонько коснувшись ее руки. – Ты… ты же с нами? До конца? Она попыталась улыбнуться, но в глазах, несмотря на все ее старания, плескалась тоска: – Я всегда с вами. В сердце – навсегда. Шварц неожиданно резко поднялся из-за стола, подошел к пышущей жаром плите и налил ей полную тарелку супа. – Ешь. Ты только и делаешь, что хлопочешь о нас. – Старая привычка, – она приняла тарелку, ощущая, как предательски дрожат пальцы. – Какая? – Материнская… наверное. Воцарилась тягостная тишина. Даже дождь за окном словно притих, прислушиваясь к их исповеди. – У меня… был сын, – Алла говорила медленно, словно распутывая клубок давно забытых воспоминаний. – Не Артем. Младший… Дима. Он… заболел, когда Добросель только начал погружаться во тьму перемен. Илья замер, словно окаменел, его рука с чашкой застыла в воздухе. – Что… что случилось? – Город потребовал плату за его жизнь, – ее голос стал глухим, лишенным всякой эмоциональной окраски. – А я… я отказалась платить. А потом… он просто умер. Сам. Без всяких ритуалов. Просто уснул и не проснулся. Шварц опустил ложку, с грохотом ударившуюся о тарелку. – Алла… прости… – Вот почему я вернулась, – она подняла глаза, полные невыплаканных слез, которые, казалось, обожгли ее изнутри. – Чтобы убедиться, что никто больше не посмеет выбирать город вместо тех, кто им дорог. Чтобы никто больше не приносил своих детей на алтарь проклятой жадности. Илья вскочил со своего места и крепко обнял ее за плечи. Она не сопротивлялась, безвольно прижавшись своей седой головой к его груди. – Мы не оставим тебя, – прошептал он, словно клятву. – Я знаю, зайка. Я знаю… Шварц подошел с другой стороны и осторожно положил свою руку на ее плечо. – Мы найдем способ. Вместе. Алла закрыла глаза, чувствуя, как надежда робко прорастает сквозь пелену отчаяния. Она не сказала им, что уже нашла этот способ. И цена его была ужасна. Ночь перед рассветом Перед сном Алла зашла к ним в комнату, заботливо поправила одеяло, как делала это каждый вечер. – Спите крепко, – сказала она, нежно целуя Илью в лоб. – Ты… – он поймал ее руку, словно боясь, что она исчезнет. – Ты сегодня какая-то… другая. – Просто устала, – она ласково потрепала его по волосам, а затем повернулась к Шварцу. – Присмотри за ним, хорошо? – Это даже не обсуждается. Она слабо улыбнулась, чувствуя, как дрожит ее сердце, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В своей комнате Алла достала нож. Тот самый, с древним, зловещим рисунком. – Простите меня, мальчики мои, – прошептала она, глядя на лунный свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях. – Но матери должны защищать своих детей. Это их священный долг. (Глава от лица Аллы) Ночь. Предчувствие разлуки. Тени в доме вытянулись, словно предвестники беды. Я замерла за кухонным столом, предо мной – девственный лист бумаги, как символ чистоты моих намерений, и старое перо, готовое излить то, что не высказать словами. Чернила настоялись, но пальцы дрожат, отказываясь повиноваться. Как облечь в слова прощание с теми, кто за эти считанные дни стал мне дороже жизни? «Дорогие мои…» Слишком сухо, официозно, словно письмо от дальней родственницы, а не крик души. «Илюша, Женя…» Невыносимо. Имя каждого – как удар ножом по сердцу. В отчаянии пишу просто, словно выцарапываю на камне: «Простите. Иного выхода нет. Любите друг друга. Только это спасет мир. – Алла» Буквы пляшут перед глазами, расплываясь в мутном мареве. Лишь потом понимаю – это не чернила потекли, это слезы орошают бумагу, словно прощальный дождь. Их комната. Прощальный взгляд. Крадусь к двери, стараясь не нарушить тишину, не разбудить их. Лунный свет, просочившись сквозь неплотно задернутые шторы, ласкает их спящие лица. Илья, доверчиво прильнув к Шварцу, раскидал по подушке рыжие пряди, словно солнечные зайчики. Женя, как всегда, настороже – даже во сне его рука, обнимающая Илью, сжата в кулак. Подхожу ближе, завороженная их безмятежностью. Поправляю сбившееся одеяло – Илья, маленький непоседа, вечно раскрывается во сне. «Спите, мои хорошие… пусть вам снятся светлые сны» Кладу записку на тумбочку, придавив ее тяжелым томом сказок, чтобы не унес сквозняк. Илья во сне дергается, что-то невнятно бормочет. Замираю, сердце ухает в груди – а если проснется? Но он лишь сильнее прижимается к плечу Шварца, и я выдыхаю с облегчением. Целую его в лоб, чувствуя тепло его кожи. Затем, преодолев мимолетное колебание, касаюсь губами и Жени. «Берегите друг друга… что бы ни случилось» Дорога к черному камню. Ночь обдает ледяным дыханием. Ветер, запутавшись в ветвях деревьев, воет, словно предостерегает: «Остановись! Не иди туда!». Но я не внимаю его мольбам. Шаг за шагом, как приговоренная, иду вперед. В кармане – нож. Тот самый, оккультный, из старинной книги. В другой руке – фонарь, чей дрожащий свет выхватывает из темноты мокрые камни, словно указывая путь в преисподнюю. Древнее капище, заброшенное и забытое, – вот конечная цель моего паломничества. Здесь, за чертой города, всегда был портал, вход в иные миры. Здесь же и будет мой конец. Круг, вычерченный мхом и обагренный кровью, зловеще выделяется на фоне ночи. В центре – камень, черный, словно выжженный изнутри адским пламенем. Опускаюсь на колени, ощущая всем телом холод земли. «Пусть это сработает… умоляю, пусть они будут жить» Нож обжигает холодом ладонь. Ритуал. Первая капля крови срывается с кончика лезвия и падает на камень – и земля под моими коленями содрогается, словно просыпаясь от векового сна. Вторая капля – и ветер стихает, притаившись в ожидании. Третья – и сквозь пелену ночи я явственно слышу их. «АЛЛА!!!» Это Илья. В его голосе – животный ужас, крик раненой души. «НЕТ! ВЕРНИСЬ!!!» Женя. Его голос, всегда сдержанный и немного грубый, сейчас полон ярости и отчаяния. Внутри все рвется, мечется. Хочу обернуться, закричать, чтобы бежали, чтобы спасались. Но воля парализована, губы немеют. Кровь, как багряный ручей, струится по руке, орошает камень, просачивается в трещины земли, питая тьму. «Я люблю вас…» Последнее, что вижу – как камень вспыхивает черным пламенем, пожирающим все вокруг. Последнее, что слышу – их торопливые, приближающиеся шаги, как отголоски надежды. Последнее, что чувствую – не боль, не страх, а освобождение, как долгожданный покой. (Глава от лица Ильи и Шварца) Пробуждение в пустоте Илья: Я проснулся. Тишина давила на уши, словно вата. В доме было мёртвенно тихо. Не слышно скрипа половиц под её лёгкими шагами. Не чувствуется бодрящего аромата кофе, которым она будила нас каждое утро. Лишь ледяное дыхание рассвета и записка, сиротливо лежащая на тумбочке. «Простите» Меня подбросило, как от удара током. Сердце рвалось из груди, колотясь о рёбра. — ЖЕНЬ! Он возник в дверях, словно призрак, с лицом, искажённым ужасом, и безумным взглядом. — Она ушла. Не ушла. Сбежала. В никуда. Мы поняли это одновременно, без слов. Бег сквозь кошмар Шварц: Мы неслись сквозь чащу, словно одержимые. Ветер исхлестал лицо до красноты. Ноги вязли в размокшей земле, цепляясь за корни, ветви хлестали по рукам, оставляя багровые полосы. Я предчувствовал, куда она направилась. Знал, как свои пять пальцев. Илья бежал впереди, спотыкаясь о каждый сучок, падая в грязь и тут же поднимаясь, гонимый вперёд отчаянием. — Алла! АЛЛА! Его крик резал тишину леса, полный боли и безысходности. Потом, словно в кошмарном сне, перед нами возник тот самый камень. Картина, которую нельзя забыть Илья: Она лежала на влажном мху, как сломанная кукла, одна рука бессильно вытянута в нашу сторону, будто в последней отчаянной попытке дотянуться, попросить о помощи. Кровь. Её было непостижимо много. Багровая, почти чёрная, липкая, она расползалась по мху, сочилась по камню, впитываясь в трещины земли, словно проклятие. Я рухнул на колени, словно подкошенный, схватил её за окоченевшие плечи. — Нет, нет, нет, нет… Её веки были полуприкрыты, словно она дремала. Губы едва заметно шевельнулись, прошептав: — я люблю вас.. Шварц: Я стиснул её руку — ещё хранящую остатки тепла жизни. Давил на рану, пытаясь остановить кровь, хотя нутром понимал — бесполезно. — Зачем?! — прорычал я в отчаянии, но она лишь слабо улыбнулась, словно прощаясь. Алая струя продолжала вытекать между моих пальцев, окрашивая их в цвет крови. Рыдания Шварц: Илья кричал. Кричал так, словно из него вырывали душу живьём. Он тряс её за плечи, целовал в заледеневший лоб, в бледные щёки, в уже остывающие руки, словно пытаясь вернуть её назад. — Вернись! ВЕРНИСЬ! Я стоял на коленях рядом, сжав кулаки до побелевших костяшек. В горле застрял ком, сдавливая, не давая дышать, глаза жгло нестерпимо. И вдруг я осознал – я плачу. Впервые за долгие десять лет. Илья: Я прижал её безжизненное тело к себе, качал, словно маленького ребёнка, пытаясь согреть своим теплом. — Мы не… мы не успели сказать… как любим… Шварц опустился рядом и обнял нас обоих, дрожа всем телом. Его горячие слёзы капали мне на волосы. — Успели, — прошептал он, запинаясь. — Она знала. Она всегда знала. Тишина после бури Шварц: Мы несли её домой на руках, словно драгоценную ношу. Её тело было неестественно лёгким, почти невесомым, как у бездыханной птицы. Илья шёл рядом, не отрывая взгляда от её лица, беззвучно всхлипывая и крепко сжимая её холодную руку. Ветер внезапно стих, словно по команде. В лесу воцарилась зловещая, неестественная тишина, давящая своей пустотой. Но где-то глубоко внутри, на самой грани сознания, я вдруг отчётливо услышал: «Берегите друг друга» Голос был её. И в то же время – не её. Словно эхо из другого мира. Илья: Когда мы осторожно положили её на кровать, я машинально окинул взглядом поляну и вдруг заметил – кровь на камне бесследно исчезла, словно её и не было. Только наш старый охотничий нож лежал посредине, поблёскивая в лучах заходящего солнца. Чистый. Я поднял его, словно зачарованный. На лезвии, отполированном до блеска, виднелась едва заметная гравировка: «Для живых» И в этот момент я вдруг понял – она одержала победу. Победу над смертью, над отчаянием, над нами самими. Эпилог Мы похоронили её под старой раскидистой липой, в самом дальнем углу сада, за домом. Там, где она любила сидеть в тишине, мечтая о чём-то своём. Шварц, с дрожью в руках, вырезал на камне: «Алла. Наша мама» Я кладу к подножию свежие цветы каждый день, словно пытаясь загладить свою вину. А ночью, когда завывает ветер и стучит ветвями в окно, мы с Женей невольно прислушиваемся, затаив дыхание. И иногда – иногда – нам кажется, что кто-то нежно поправляет одеяло, укрывая нас от холода.