Карамель

Кроу пришлось пробыть в гостинице до середины декабря. Эдгар щедро поощрял строителей, чтобы те работали усерднее и закончили ремонт к Рождеству. Снаружи дом ничуть не изменился — было принято решение сохранить его в том виде, в котором он был раньше. Теперь отремонтированный дом со свежевыкрашенным белым фасадом, зеленой крышей и окнами, припорошенными сияющим снегом, был готов вновь принять семейство в своих стенах. Однако внутри все оказалось совсем не таким, каким Энни и Тимелия помнили. Обои, краска на стенах и полы в комнатах теперь были другими, мебели в доме почти не было, осталась лишь та, что рабочие смогли спасти от плесени и грибка. На окнах висели занавески с странным, чужим рисунком, и уже не было прежних красивых портьер. В гостиной напротив камина одиноко стоял диван, у противоположной от окна стены располагалось белое пианино Энни. Девочка сразу заметила, что его поставили неправильно и очень расстроилась, что больше не сможет смотреть в окно, чтобы отвлечься от плавающих перед глазами нот. В доме стало темнее, чем было прежде, кроме того, ни стены, ни полы, ни оставшаяся мебель не сочетались друг с другом, что приводило Тимелию в ужас. Но женщина ничего не сказала по поводу вкуса своего мужа, приняв даже с то, как «изуродовали» ее любимую лестницу на второй этаж и кухню, в которой теперь стоял новый, но самый дешевый кухонный гарнитур. — Ну как вам? — радостно улыбаясь, спросил Эдгар. Они уже осмотрели первый этаж и теперь поднялись в комнату Энни. Девочка потеряла дар речи, увидев свою любимую комнату, но не от восторга, а от настигшего ее разочарования. Некогда светлая уютная детская теперь выглядела мрачно и уныло: голубые стены покрасили в изумрудно зеленый, в такой же какими были крыша и окна дома. Навесных полок с книгами и цветами на стенах не оказалось, как и любимых игрушек на эркере, светлое дерево которого закрасили отвратительного цвета коричневой краской. Единственное, что осталось от прошлой комнаты — это кровать с белыми металлическими прутьями, но теперь она смотрелась неуместно на фоне всего остального интерьера. — Зеленый? — шокировано вздохнула девочка. — Почему не голубой? — Зеленый очень красивый цвет, — бодро сказал Эдгар. — Представь, как красиво будут смотреться твои цветы на фоне стен. К тому же изумрудный тебе к лицу. — Вовсе нет, — откашлялась Тимелия, не сдержавшись. Она сочувственно посмотрела на дочь, которую всегда старалась одевать как маленькую куколку, отдавая предпочтения светлым и нежным тонам. Теперь же белокурая Энни в своем сияющем белизной платье сильно выделялась на фоне темной комнаты — выглядела, словно приведение. — А где мой стол, полочки с книгами? — печально спросила она. — Как я буду заниматься с мистером Андерсоном? — Кхм, — неловко замялся мужчина, надеясь на поддержу жены, но Тимелия даже и не собиралась помогать ему. — Никак, — сказал он, — мы больше не можем позволить себе услуги мистера Андерсона. — Значит, — задумалась девочка, — я теперь буду всегда заниматься с мистером Олифантом и Седриком? — Нет, ты пойдешь в местную школу, — неуместно строго сказал мужчина, решив закрыть этот вопрос сразу. — Что? — воскликнули одновременно Тимелия и Энни. — Не будет этого, — сказала женщина. — Почему? — спросила отца Энни. — Потому что нам нужно купить новую мебель и другие вещи, а частные преподаватели непозволительная роскошь в сложившейся ситуации, — сказал Эдгар. — Короче говоря, — нервно усмехнулась Тимелия, разводя руками, — мы нищие. — Я не пойду в магловскую школу, — запротестовала Энн. — Пойдешь, — просто пожал плечами отец. — Не пойдет, — настаивала мать. — Я смирилась с дуралеем Андерсоном, но со школой для маглов — никогда. И речи об этом быть не может. — И что тогда я буду делать? — обратилась Энни к Тимелии, поняв, что они имели общие интересы и могли бы объединить свои усилия против отца. Но разочаровалась. — Ничего, — мрачно сказала женщина. — Будешь учиться сама, а вечером я буду с тобой заниматься. — Какая чушь! — вспыльчиво ответил Эдгар. — Как ты себе это представляешь? Энни пойдет в школу. И точка. — Нет, — воскликнула Тимелия, грозно уставившись на мужа. — Оборванцы Уизли не ходят в школу и чувствуют себя прекрасно. Поздравляю тебя, Эдгар, твоя дружба с Артуром не прошла напрасно, теперь мы такие же бедные, как и они. Браво, это успех... — Не при ребенке же, — стиснув зубы, прорычал Эдгар, заставив жену замолчать. — Уходите! — крикнула на родителей девочка, прогоняя их из своей комнаты. — Из-за вас я останусь глупой и меня не возьмут в Хогвартс! — она бросилась на кровать и укрылась с головой под одеялом. — Вот видишь, — раздраженно сказал жене Эдгар, указывая на дочь. — А будет еще хуже. Мужчина вышел из комнаты, опасаясь наговорить лишнего, но Тимелия последовала за ним, не собираясь заканчивать разговор. Только им двоим было известно, что происходило за дверью их спальни, стены которой обволакивали заглушающие чары, но чем дольше они ругались, тем больше Эдгар перекладывал на Тимелию ответственность за возникший в семье разлад. После такого неудачного новоселья ни у кого не было праздничного настроения в преддверии Рождества. Особенно угнетала и расстраивала домашних рождественская елка, глядя на размеры которой Энни хотелось плакать: в то Рождество Эдгар не стал тратиться на ель, решив, что и сосна вполне подойдет. В итоге, как бы Тимелия не старалась украсить бесформенное дерево с редкими, но пышными ветвями, получалось некрасиво. Оставив все попытки спасти праздник, она с головой ушла в готовку, надеясь хотя бы так отвлечься от навязчивых мыслей о трудностях своей жизни. Энни помогала маме готовить рождественский ужин, нарезая овощи и фрукты. Пока Тимелия занималась основными блюдами, девочка тихо сидела в стороне и резала лук, всхлипывая и утирая слезы. Она не понимала отчего вдруг полились слезы: от лука или от боли в пальцах. Уже несколько месяцев она училась играть на гитаре, стараясь делать это в тайне от матери, которая вечно жаловалась на головные боли и не раз грозилась выкинуть инструмент. Энни вначале испытывала ее терпение — девочке было забавно представлять, что струны были нервами Тимелии, но, когда женщина перешла от слов к делу стало уже не до смеха. Гитару спас Эдгар, напомнив всем, что инструмент нужно было вернуть его владельцу. И теперь, чтобы вновь не проверять решительность и смелость мамы, Энни играла лишь в ее отсутствие. Пальцы ее, как и предупреждала Тимелия, покрылись сначала мозолями, а затем сухой коркой и буквально горели от каждого прикосновения к струнам. Несмотря на это Энни ни разу никому не пожаловалась о своей беде, смирившись с тем, что пальцы теперь всегда будут такими чувствительными, и не бросила заниматься музыкой, чтобы лишний раз не доставить удовольствие Тимелии, которая точно бы ходила, самодовольно вздернув нос, и без устали рассказывала бы всем о своей правоте. Оказалось, Кроу не прошли проверку на прочность: прожив несколько месяцев бок о бок в тесном номере, все успели попереругаться друг с другом по несколько раз. Тимелия жаловалась на невыносимы характер дочери, которая, как выяснилось, была совершенно невоспитанной и не имела ни малейшего уважения к старшим. Энни в свою очередь жаловалась на обоих родителей, решив, что они ограничивают ее свободу. У Эдгара тоже были претензии и к дочери, и к жене, но он старался быть сдержанным, считая причиной всех конфликтов переходный возраст, который нужно было просто перетерпеть. Он искренне надеялся, что возвращение в старый дом поможет уладить конфликты, а Рождество напомнит всем, насколько важны дружба, тепло и единство в семье. Уже несколько месяцев мужчина экономил на всем и не просто так: к празднику он накупил большое количество подарков, чтобы наконец лица его девочек, большой и маленькой, озарились улыбками. Но, пока Рождество не наступило, все ходили с кислыми лицами, косо поглядывая друг на друга. — Что ты делаешь? — отвлеклась от своих мыслей Тимелия, решив проверить как обстоят дела с луком. — Режу лук, — взглянув покрасневшими глазами на мать, ответила Энни. — Соломкой, — раздраженно бросила она. — Я просила резать соломкой, а ты порезала кубиками! — Ты ничего не говорила, — поспешила оправдаться девочка. — Какая разница? — Большая! — крикнула женщина и, сама не ожидая от себя подобного действия, резко опрокинула разделочную доску с луком на пол — мелкие кубики лука разлетелись по полу. — Довольна?! — Да что ты делаешь? — испуганно заплакала девочка и вначале было потянулась вниз, надеясь собрать лук, но поняв, что все безнадежно рассыпалось по полу, вскочила с места и убежала к себе в комнату. — Почему Энни плачет? — услышав крики, Эдгар зашел на кухню, где покрасневшая от злости Тимелия, ноги которой были засыпаны луком, тяжело дышала, пытаясь успокоиться. — Ничего, — тихо сказала она, осознав свою ошибку. — Разожги камин, в доме холодно. — Какого черта ты делаешь?! — Эдгар взорвался. Впервые за долгое время на его лице отразился не просто гнев, а ярость. Она пришел в бешенство от поступка жены, которая теперь, казалось, даже не сожалела о содеянном, делая вид, что ничего не случилось. — Я не понимаю, что с тобой происходит? Ты совсем спятила, возьми уже наконец себя в руки... В первые в жизни Тимелия по-настоящему испугалась мужа. Обычно добрый и спокойный Эдгар теперь словно сорвался с цепи, высказав жене все, что накопилось у него за последнее время. Женщина даже слегка осунулась, чего никогда не случалось с ее идеальной осанкой. Хотя она продолжала сохранять холодную невозмутимость, не позволив ни одной мышце лица дрогнуть. — Я посмотрю, как там Энни, — сказал он, закончив свою гневную тираду. — Убери все. Я хочу спокойно провести хотя бы Рождество. Как только муж ушел из кухни, Тимелия смогла выдохнуть, вытерев дрожащие руки о фартук. Эдгар остановился под дверью в комнату Энни, будучи уверенным, что дочь плачет. Он аккуратно постучался, попросив разрешение войти, но ответа ожидаемо не последовало. Простояв пять минут в коридоре, он уже хотел уйти, но вспомнил, что сегодня был праздник, поэтому решил всеми способами успокоить дочь. — Энни, — нежно сказал он, продолжая разговаривать с закрытой дверью, — хочешь открыть подарки раньше? Молчание. — Если ты не откроешь мне дверь, я сам войду... один...два…три… Тимелия! — закричал он так пронзительно, что не узнал собственный голос. Мир пошатнулся. Не осознавая собственных действий, он оказался рядом с кроватью, на которой дочь лежала вся в крови, не подавая никаких признаков жизни. Он кричал. Звал на помощь. Кричал снова и снова, не слыша ни себя, ни мира, звенящая пустота заглушала собой все, проникала ледяными руками в самую душу, раскалывая застывшее сердце. Тимелия прибежала сразу, как только услышала крик. Увидев мужа, она не сразу поняла, что трясущимися от дрожи руками он прижимал к себе их дочь. Осознание пришло через секунду, за эту секунду весь ее мир сгорел дотла.

***

Ночь. Бесконечная, мучительная рождественская ночь. В больничном коридоре было пусто. Только лампы дневного света под потолком монотонно жужжали, вплетая свое глухое гудение в и без того удушающую тишину. Над дверью операционной тускло мерцала надпись «Идет операция». Большие настенные часы рядом показывали пять минут первого. Рождество наступило. Внезапно из коридора донесся громкий веселый смех, такой искренний и светлый. Тимелии захотелось найти весельчака и свернуть ему шею, вывернув наизнанку все его внутренности. Весь мир радовался, отмечая Рождество, совсем не заботясь о том, что где-то в Лондоне, в самый разгар праздника хирурги боролись за жизнь маленькой девочки, чьи родители сидели неподвижно на металлических креслах, словно мраморные статуи, обреченно пялясь на пустые белые стены. Тимелия и Эдгар сидели на разных концах коридора уже пятый час, ожидая окончания операции. Они не сказали друг другу ни слова с тех пор, как ворвались в больницу с дочерью на руках. Хотя поддержка и сочувствие требовалось им обоим как никогда раньше. Муж не желал даже смотреть в сторону жены, виня в случившемся лишь ее одну. Женщина не могла ничего ни сказать, ни сделать. Она сидела как в трансе, сковавшим ее целиком— тело не слушалось, мысли вязли в пустоте. Голова не болела, но звенела, словно из нее долго вытряхивали содержимое. Тимелия не понимала, почему вдруг решила трансгрессировать с дочерью и мужем именно в магловскую больницу, осознала это лишь когда девочку увезли за плотно закрытые двери с маленьким окошком посередине. В результате трансгрессии Эдгару расщепило плечо, словно он недостаточно пережил, и судьба хотела окончательно добить его. Мужчину зашили наспех, он потерял много крови и теперь сидел, тяжело опираясь на перебинтованную руку, в разорванной и пропитанной кровью рубашке. Вполне предсказуемо, что, увидев семью Кроу медики стали задавать массу вопросов, вскоре приехали различные службы — полиция и служба опеки. Лишь пожарные не приехали в больницу — они поспешили сразу на место происшествия, которого не существовало. Тимелия была не в состоянии колдовать или хотя бы что-либо ответить назойливым маглам, которые просто выполняли свою работу, поэтому Эдгар сказал, что они попали в автомобильную аварию. В эту версию верилось слабо, учитывая, что женщина была в полном порядке, кроме того, была в кухонном фартуке, поверх легкого платья. Но на какое-то время от них отстали, позволив наконец вновь сосредоточиться на состоянии дочери. С момента начала экстренной операции ни отец, ни мать не получили ни единого слова о состоянии дочери. Это молчание оборачивалось глухой яростью — казалось, никому не было дела до их боли, их попросту оставили одних, один на один с самыми пугающими вопросами, которые прежде даже не возникали в сознании. Навязчивые мысли разъедали их изнутри, проецируя мозгу кошмарные картинки, сводившие их с ума. Но за внешним спокойствием больничного персонала скрывалась ужасающая правда, которую никто из медсестер или врачей не хотел сообщать, предоставив это, как обычно, главному хирургу. Вся больница вот уже шесть часов жила в напряжении: хирурги, ассистенты, анестезиологи — все, кто мог хоть чем-то помочь в борьбе за жизнь умирающего ребенка, были срочно вызваны, вырваны из своих домов, от семейного тепла и рождественского ужина. Внезапно за дверью в операционную послышался шорох, в дверном окне возник темный силуэт, который становился все больше и больше, медленно приближаясь к выходу. В коридор вышел широкоплечий доктор, который еще несколько часов назад был молод и бодр, но теперь, вымотанный, осунувшийся, с потускневшими глазами, он будто постарел лет на десять. Выражение его лица не предвещало ничего утешительного. Воздух в коридоре резко похолодел, усилив эфирный запах больницы, от которого Тимелию стало тошнить, но она нашла в себе силы подняться с места. Эдгар подбежал к хирургу, едва он успел открыть дверь. — У вашей дочери, — начал мужчина, дождавшись, пока оба родителя окажутся рядом, — было обширное кровоизлияние в мозг. — Было? — хрипло переспросил Эдгар, главное желание которого было узнать, что с теперь все самое страшное было позади. Диагнозы и объяснения, его мало интересовали. — Да, как следствие геморрагического инсульта, достаточно редкий случай для ребёнка её возраста, — продолжил доктор. — Сосуды мозга по какой-то причине не выдержали, произошёл разрыв, и кровь начала давить на ткани мозга… Если честно, я впервые сталкиваюсь с таким тяжёлым состоянием у ребёнка, при котором нет явных причин вроде травмы головы. Кроме того, мы обнаружили внутреннее кровотечение в брюшной полости. Вероятно, оно началось уже после аварии, хотя видимых причин нет, — как можно доходчивее объяснял он. — Вы говорили, что ее приступ стал причиной аварии, а до этого были ли какие-то признаки, например, головокружение, слабость, помутнение в глазах? — Нет, — едва слышно выдавила из себя Тимелия. — Результаты анализа крови тоже настораживают. У неё очень низкий уровень гемоглобина и значительные нарушения свёртываемости крови. Возможно, у вашей дочери есть врождённая патология сосудов или проблемы с кроветворением, которые до сих пор не проявляли себя явно. Кроме того, её сердце работало с нагрузкой, характерной для серьёзных проблем с кровообращением. Откровенно говоря, её организм… — он замолчал, пытаясь подобрать слова, — кажется, будто боролся с чем-то, что мы пока не можем определить. С учетом этих факторов и существующих проблем с сердцем… инсульт был, увы, вопросом времени. Хирург продолжал говорить и говорить, скрупулезно объясняя отцу и матери все, что творилось с организмом их дочери, выстраивая цепь медицинских терминов, диагнозов и выводов, словно строил мост над пропастью. Тимелия перестала слушать, она знала, что договорив магловский доктор сочувственно вздохнет и скажет: «необычайно сложный случай». Женщина тысячу раз прокляла тот миг, когда утратила самообладание и решила трансгрессировать в магловскую больницу. И все же в глубине души она понимала: в Святом Мунго им сказали бы то же самое просто другими словами, но с точно таким же выражением на лице. Эдгар также не слышал и половины из того, что говорил доктор. Его внимание было рассеяно, взгляд — потухшим. Но он терпеливо делал вид, что слушает, проявляя элементарную вежливость в благодарность за проделанную работу, каков бы не был результат. Внутри он сгорал от отвращения к самому себе, осознав, что за десять лет ни он, ни жена так и не научились быть родителями — безалаберно относясь к здоровью дочери, не уделяли ей должного внимания. — Вы скажете наконец будет она жить или нет? — раздраженно прорычала Тимелия. Она метнулась вперед к врачу, и Эдгар инстинктивно схватил ее за руки, опасаясь неадекватного поведения жены. — Состояние крайне тяжёлое, и последствия могут быть непредсказуемыми. В подобных ситуациях шансы ребёнка на выживание крайне малы. Честно говоря, сам факт, что она жива сейчас — настоящее чудо. Что касается прогнозов… — врач замолчал, не решаясь продолжать. — Сколько? — настойчиво воскликнула женщина. — Два года, — сглотнув душащий его ком в горле, сказал мужчина. Говорить родственникам правду о перспективах их близких, особенно детей было мучительно сложно. — Учитывая осложняющие болезнь факторы — год или полтора. Высок риск инвалидизации... Год. Один год. Или полтора. Слова доктора звучали где-то очень далеко, повторяясь в головах родителей снова и снова, казались ненастоящими, но впивались раскаленным кинжалом в их сердца. — Почему? — голос Эдгара оборвался, слезы хлынули из глаз. Тимелия бросилась к мужу, невнятно выкрикивая какие фразы, но он не слышал ее, не хотел слышать. Он не помнил ничего из того, что произошло после: ни того, как он добрался до дома, просидев в больнице до самого утра, пока персонал не вынудил его уехать, ни того, что делал, находясь уже дома. Дни сменялись ночью, но он этого не замечал, закрывшись от всего мира, рушил мебель и стены. Тимелия не вернулась домой, она не поверила доктору, который так искусно и жестоко подписал смертный приговор не только Энни, но и ей. Женщина точно знала, что он соврал, поэтому смогла сохранить остатки рассудка: всю неделю она придумывала как можно было перевести дочь в больницу Святого Мунго, где работали настоящие врачи, знавшие все о магических заболеваниях. Но она понимала, что Эдгар, глупый Эдгар, наивно поверивший каждому слову хирурга, никогда не позволит ей забрать дочь. Энни пролежала в госпитале чуть больше недели, прежде чем к ней разрешили пускать посетителей. До того момента, время для Эдгара ограничивалось телефонными звонками от лечащего врача, который сухо отточенными формулировками сообщал о состоянии своей пациентки. Но этого было недостаточно. Эдгар хотел видеть ее, убедиться, что она дышит. Сначала он пытался попасть к ней в палату, но ни одна из попыток не увенчалась успехом. Мужчина даже не смог увидеть дочь издалека, а прекратил набеги, сопровождаемые ссорами с персоналом, только когда заполучил личный номер врача. И вот наконец, висевший на стене кассетный телефон зазвонил. Эдгар поднял трубку, но тут же отбросил ее, не став дослушивать. Заветное «можно» прозвучало, дав зеленый свет на то, чтобы как можно скорее приехать к дочери. Он не был готов к этому: за неделю его затворничества лицо обросло неухоженной щетиной, а глаза слипались от бессонных ночей. Выглядел он, мягко говоря, неважно, но это не имело никакого значения. Спустя сорок минут поездки на рискованной скорости, он забежал в госпиталь, уже зная верную дорогу к палате, в которой лежала Энни. — Вы куда? — возмущенно удивилась молодая медсестра, заставив Эдгара остановиться. — Мэри-Энн Кроу, — на автомате проговорил он. — А, — девушка сочувственно дернула губами, припомнив несчастного отца, — в таком виде нельзя. Снимите куртку и наденьте халат. — Хорошо, — закатил глаза мужчина, раздражаясь, что тратит драгоценное время. — Энни вкололи успокоительное, — сказала медсестра. — Она, возможно, сейчас спит, но вы можете навестить ее. — Успокоительное? — спросил мужчина, насторожившись. — Зачем? — Истерика, — пожав плечами, виновато сказала девушка. Эдгар поспешил к дочери. Энни лежала в отдельной палате, повернув лицо к окну, было не ясно спит она или нет. Мужчина, стараясь не шуметь, осторожно придвинул стул к ее постели. Только теперь он смог спокойно дышать, видя, что и его дочь дышит. Но с каждой минутой, пока он был с ней, дыхание Энни становилось все тяжелее и тяжелее. Девочка поняла, что пришел папа — услышала его голос из коридора, но не была рада встрече и совсем не хотела даже мельком взглянуть на отца. — Эй, — нежно прошептал Эдгар, заметив, что ресницы дочери дрогнули, — это я. Успокоительное действительно помогло — Энни очень хотелось плакать, но она не могла, поэтому лишь печально жмурилась, пытаясь выдавить хотя бы одну слезинку, способную выразить ее горе. — Ну что такое? — обеспокоено продолжал расспрашивать Эдгар, надеясь, что дочь обратит на него внимание. — Ты скоро поправишься, и я заберу тебя домой, не грусти. — Волосы, — прошептала она едва слышно, и наконец повернулась к нему. Только теперь он понял. Отойдя от наркоза, девочка лишь спустя несколько дней заметила, что ее золотистые локоны беспощадно отстригли. Она бы и не узнала об этом, если бы случайно не увидела свое отражение в ночном окне палаты. И хотя Энни очень не любила свои тонкие ломкие волосы раньше, теперь она отдала бы все на свете лишь бы вернуть свои косички. «Куда теперь она повяжет атласные бантики?» — вопрос, который довел ее до настоящей истерики. Эдгар сидел, задержав воздух в легких, чтобы не разрыдаться вместе с дочерью. Он пропускал через себя всю ее боль, готовый поменяться с ней местами лишь бы только она была здорова. Слеза предательски скатилась по щеке, он поспешил вытереть мокрые глаза. Невыносимо больно было находится рядом с ней, зная, что им отведено слишком мало времени. Его малышка Энни, маленькая хрупкая пташка, до сих пор боявшаяся кошек, так сильно переживала из-за своих косичек, совсем не задумываясь о том, что частично парализована и не может двигаться. — Волосы быстро отрастут, — взяв себя в руки, слабо улыбнулся Эдгар. — Не переживай. — Где… — прерывисто и с трудом проговорила девочка, которой все еще тяжело давалась речь, — мама? — Ее не пустили к тебе, — спокойно солгал мужчина, не имея ни малейшего представления о местонахождении своей жены, — она приболела и, чтобы не заразить тебя, осталась дома. Энни успокоилась, мысленно пожелав маме скорейшего выздоровления, чтобы она как можно скорее пришла к ней и поколдовала над ее волосами, заставив их вновь отрасти. Но Тимелия так и не навестила дочь в госпитале, справляясь о ее здоровье у дежурных медсестер. Эдгар каждый раз придумывал все новые и новые оправдания жене, не зная, что еще можно было выдумать, чтобы дочь поверила. В конце концов девочка перестала спрашивать. И перестала ждать. Уже через месяц врачи были готовы отпустить Энни домой, но Эдгар договорился, чтобы дочь осталась под неустанным наблюдением врачей до своего полного восстановления, не желая вновь рисковать ее жизнью. Кроме того, у него не было ни материальной, ни физической возможности забрать дочь домой: позволить себе нанять сиделку они не могли, а дом был не приспособлен для инвалидной коляски, к которой Энни теперь была прикована. Доктора были откровенны — давали неутешительные прогнозы на ближайшие два года. Руки и ноги не слушались Энн, она не чувствовала их словно их и не существовало вовсе. Врачи не исключали, что со временем чувствительность частично вернется, но максимум — в одной из рук. Ее зрение пострадало во время операции: девочка с трудом различала очертания людей, расплывающихся перед глазами, будто в тумане. А главное — разрушена была сама ее психика. — Эмоциональная лабильность, — буднично заключил реабилитолог. Для Эдгара это не значило ровным счетом ничего. За последние месяцы он выучил множество новых медицинских терминов, смысл которых ускользал от него, как бы он ни пытался его понять. Но он видел: Энни могла внезапно зарыдать, гневаясь на весь мир, а через минуту — уже хохотать, как будто услышала самую смешную шутку в жизни. Было сложно. С каждым днем ему было все труднее заставить себя ехать в госпиталь, но тем не менее он приезжал ежедневно. Шесть долгих месяцев каждый день он был рядом, за исключением одной недели, когда подхватил простуду, вызвавшую сильный жар и боль во всем теле. Но в нескончаемом потоке горя, неудач и проблем, появился светлый проблеск везения — Кроу очень повезло. Эдгар не мог поверить, что рок судьбы ослаб, позволив удаче ненадолго войти в их несчастную жизнь: больница взяла на себя все расходы, связанные с длительной реабилитацией и содержанием Энни. Были оплачены счета за дорогостоящие препараты, назначенные врачами, — лекарства, которые сам он никогда не смог бы позволить. Более того, девочке выделили отдельную палату: просторную, тихую, где ничто не нарушало ее хрупкого покоя. Частично все расходы были покрыты страховой компанией, но это была лишь малая часть от той огромной суммы, которую Эдгар на занимаемой им профессорской должности в университете не смог бы заработать и за всю жизнь. Удача. Большая удача. С каждой неделей реабилитации Энни становилось все лучше и лучше. Медленно, но с удивительной настойчивостью ее организм восстанавливался, будто отвоевывая у болезни утраченные части себя. Первые перемены произошли уже в январе — полностью вернулось зрение, а следом она уже могла без усилий разговаривать. В апреле у нее появился стимул поскорее выздороветь — она почувствовала свою правую руку и сильно обрадовалась, что наконец-то может почесать нос, спустя время и левая рука начала двигаться. Казалось, еще немного и она встанет на ноги, но пока что этого не случилось. Ноги упорно не хотели возвращаться к своей маленькой хозяйке, словно решили, что ей больше не стоит бегать по пшеничным полям, собирая букеты из трав и цветов. Эдгар радовался каждому успеху дочери, надеясь всем сердцем, что прогнозы врачей не оправдаются и она проживет еще очень и очень долго, а пока он был ее ногами, руками, ее поддержкой. Всем, чем мог быть для нее. В феврале, когда речь у Энни почти полностью восстановилась, девочка смогла пожаловаться на приходивших к ней на протяжении уже двух месяцев «странных клоунов» в высоких острых колпаках на головах, которые показывали ей фокусы, а после помогали уснуть. Узнав об этом, Эдгар запретил пускать к дочери всех, кроме него. Но клоуны продолжали приходить, хотя недоумевавшие медсестры клялись, что никого не видели. Вскоре Энни тоже прекратила рассказывать о посетителях, опасаясь, что они перестанут навещать ее — ей было невыносимо скучно лежать одной в пустой палате, хотя свободного времени у нее было не так много: начиная с утра и до самого вечера приходили врачи самой разной специализации. С одной молодой женщиной они много разговаривали, с другой рисовали и играли в игры, после которых приходил старый мужчина в медицинской форме с нарисованными зверушками и делал девочке массаж, затем были занятия с реабилитологом, который был самым строгим из всех докторов — заставлял Энни делать то, что она не могла, доводив ее до слез. И вот наконец в начале июля, когда все сложности, связанные с возвращением к прежней жизни — насколько та могла теперь считаться прежней, — были преодолены, Эдгар наконец забрал Энни домой — Ну, — улыбнулся Эдгар, заглушая двигатель, — мы дома. Мужчина вышел из машины, чтобы достать инвалидную коляску из багажника, после чего помог дочери пересесть. Энни противила ее беспомощность, девочка ненавидела неповоротливую коляску, в которой была вынуждена находится уже полгода. Она давно перестала плакать, приняв тот факт, что никогда больше не сможет передвигаться самостоятельно. Но очередное чудо случилось за несколько дней до выписки: когда Энни потянулась к выключателю, чтобы погасить свет в палате, ее правая нога внезапно дернулась. Она никому об этом не сказала, подумав, как будет здорово напугать однажды папу, вскочив с коляски и убежав. Эдгар точно бы перепугался, а потом обрадовался и побежал в месте с ней по прекрасным холмам Оттери-Сэнт-Кэчпоул. Теперь ее единственной мечтой было, чтобы и левая нога поскорее пришла в себя. Она всячески терла ногу, била ее, уговаривала, пыталась встать на нее, но это не дало результатов. И пока левая нога ни на какие уговоры не шла, Энни приходилось передвигаться на инвалидной коляске. Она уже воображала себе то, как с яростным криком, выражавшим всю ее ненависть и обиду, однажды сбросит коляску с утеса на южном побережье и наконец-то будет счастлива. Была и еще одна маленькая радость: волосы. Они наконец отросли достаточно, чтобы прикрыть уши. От любой попытки подровнять их Энни категорически отказывалась, и теперь золотистые прядки торчали в разные стороны, делая ее похожей на ежика. За прошедшие полгода дом Кроу никак не изменился — выглядел все таким же обновленным после ремонта. Но стоило взглянуть на участок, как сердце сжималось от уныния: изгородь из можжевельника разрослась в разные стороны и потеряла всякую форму, двор перед домом зарос высокой травой, а на цветочных клумбах больше не было цветов. Когда Эдгар помог Энни добраться до ее комнаты, девочка с удивлением обнаружила, что спальня полностью преобразилась. Зеленые стены были заставлены всевозможными растениями и цветами, наполняя комнату густым сладковатым запахом живой природы. За листвой на стенах и на потолке, а также на самих растениях переплетаясь, словно тонкая паутина, висела желтая гирлянда из крошечных лампочек — их мягкий свет ласково играл на зелени, создавая ощущение волшебства. Белые книжные полки, аккуратно прибитые к стенам, перекликались с цветом кровати и теперь поддерживали общую гармонию и уют. А над самой кроватью, под потолком, висели яркие шарики и самодельные гирлянды из разноцветных флажков, на которых неумелыми буквами была вырезана надпись: "С возвращением, Энни". — Ого, — восхищенно вздохнула девочка, не зная, какими словами выразить свой восторг. — Это ты сделал? — Нравится? — с самодовольной улыбкой спросил Эдгар, прекрасно зная ответ. — Если что-то не так, можешь изменить все, что пожелаешь. Хочешь, перекрасим стены в голубой или, может, в сиреневый? — Нет-нет! — поспешно перебила его Энни, энергично покачав головой. — Так даже лучше, чем было раньше! Подъехав к самой нижней полке, Энни с интересом принялась рассматривать свои книги в пестрых обложках. Еще в госпитале она твердо решила: вернувшись домой, непременно снова начнет читать. Эдгар, конечно, каждую неделю приносил ей различные книги, но магловская литература не вызывала у нее ни малейшего интереса. Она жаждала продолжать углубляться в изучение травологии и зельеварения, надеясь однажды создать волшебный элексир, способный излечить ее. Но старых книг и учебников по магии не оказалось. Спрашивать о них у отца было бессмысленно — он бы снова сказал, что книги пострадали при протечке крыши, а остальные потерялись. Энни не верила ему, знала, что он врет, так же, как и врет о маме. Она не поверила ни одной сказке отца о том, почему Тимелия за полгода так ни разу и не навестила ее. Хотя история о том, как мама якобы отправилась в гости к Уизли и была съедена упырем, поначалу казалась Энни забавной — она даже смеялась, представляя себе эту нелепую сцену. Но ей было уже не пять лет, чтобы всерьез верить в любую выдумку, лишь бы стало легче. И как бы сильно она ни старалась убедить себя в безобидности этих оправданий, внутри все равно гнездилась одна-единственная, горькая, душащая ее правда: такой, какая она теперь есть — больной, никчемной, поломанной — она была маме просто не нужна.

***

В ту же ночь, когда Эдгар и Энни уснули, а дом погрузился во мрак ночи, двое людей, облаченные в черные одеяния переступили через порог дома Кроу, бесшумно поднявшись по лестнице на второй этаж. Они передвигались стремительно, но с безупречной тишиной: ни шелест мантий, ни стук каблуков не выдал их присутствия. Дверь в детскую приоткрылась, и на мгновение тусклый свет, исходящий от волшебной палочки, прорезал темноту. Их было двое: темнокожий мужчина, чьи глаза белели в ночи, и женщина с почти призрачной кожей, закутанная в черный балахон, будто даже летней ночью ей было зябко, ее золотистые волосы были собраны в высокую тугую прическу. Тимелия осталась стоять у входа, внимательно наблюдая за действиями Кадмуса, который, приблизившись к кровати, наклонился к девочке, ничуть не опасаясь ее разбудить. Прошептав что-то неразборчивое, мужчина провел волшебной палочкой вдоль всего тела Энни. Ее кожа засияла во тьме ярким розовым светом. Девочка не проснулась, находясь под усыпляющими чарами, лишь недовольно сморщила нос. — Ну? — нетерпеливо спросила Тимелия, ожидая заключения очередного врача. — Слишком поздно, — отрезал Кадмус, ровным, лишенным сочувствия голосом. Его лицо оставалось неподвижным, как маска. — Нужно было найти меня сразу. — Шансы есть? — спросила она, сохраняя последнюю надежду на чудо. — Ты слышишь меня или нет? — резко бросил мужчина, его голос был как сталь, режущая воздух непринужденно и с наслаждением. — В ней нет и крупицы волшебства. Если бы ты не была так самоуверенно глупа, то проблем бы не возникло, — он тяжело вздохнул, подавляя нарастающее раздражение от собственного участия в происходящем. — Тело — сосуд для магии. Обычно, когда сквибы рождаются довольно скоро становится понятно, что ребенок не наделен способностями. Но в редких случаях дети наделены магией, но неспособны ее принять. Их тело физически не справляется с силой, предназначенной им. Их разрывает изнутри. Отсюда вечные болезни, судороги, слабость... Такие как правило не выживают, их тела просто разрывает от магии, и они умирают. А если и выживают — теряют волшебство, навсегда. Дар уходит, не успев раскрыться. Дар, который так и не успели осознать, — он задумался, смакуя собственные слова. — Тебе повезло, что она выжила, ты все сделала правильно, Тимелия. Хотя и поздно. — Это другое, — тихо произнесла Тимелия, сжав пересохшие губы. Ее лицо оставалось безмятежным, но глаза выдали напряжение. — Ты обещал помочь. — В твоем случае действуют те же законы, — безжалостно продолжил Кадмус. — Если бы ты раньше поняла, что происходит, возможно, она стала бы ведьмой. Слабой, едва чувствительной к магии, но все же ведьмой. — он вытянул к ней ладонь, взгляд его потемнел. — Я обещал помочь. И помогу. Но ты знаешь, Тимелия, — он скривился, не скрывая презрения, — не ради тебя. Тимелия молча достала из кармана маленький мешочек. Но, не спеша отдать его, сделала шаг в сторону дочери, словно намереваясь все сделать сама. — Лучше я, — остановил ее колдун и, вынув из мешочка кулон с голубым камнем, светившимся в темноте мягким, зыбким светом, аккуратно надел его на шею Энни. Несколько секунд он смотрел на девочку, затем обернулся к Тимелии: — Даже не знаю, — усмехнулся он, — зачем тебя так сильно наказывают? Ты наказала себя сама. На всю жизнь. Пошли. Тебе сейчас ни к чему лить слезы, подумай о будущем. Взяв Тимелию под руку, Кадмус молча вывел ее из комнаты, а затем из дома, исчезнув в темноте, так же бесшумно, как и появился. Проснувшись утром Энни, почувствовав дискомфорт в груди, — она лежала на животе, отчего камень врезался ей в кожу, мешая отдышаться. Приподнявшись, она обнаружила на себе незнакомый кулон. Бесцветная стекляшка, похожая на кристалл, обмотанный черной нитью, была неожиданно тяжелой для своего размера. Энни долго вертела украшение в руках, вслушиваясь в ослабевший, почти исчезнувший аромат гардении. Слезы медленно скатились по ее все еще сонному лицу, растворяясь в тишине нового утра.