Карамель

Яркое полуденное солнце слепило глаза, воздух дрожал от зноя, достигшего своего апогея, и даже ветер, врывающийся в распахнутые окна, был горячим. Дорога, тянущаяся через желто-зеленые поля от Оттери-Сэнт-Кэчпоул до Норы, пылила под колесами автомобиля Кроу. Энни, устроившись на переднем сиденье, склонила голову к открытому окну и лениво тянулась руками к проносившейся мимо высокой траве. Ее ярко-желтая шапка сияла на солнце так ярко, что глаза Эдгара болели каждый раз, когда он смотрел в ее сторону. Мужчина сидел, расслабленно растекшись в водительском кресле, с легкой улыбкой на лице погруженный в свои мысли. Ему понадобилась неделя. Всего одна неделя, чтобы все осознать, взвесить все и принять решение перестать страдать, а начать жить здесь и сейчас, не позволяя себе больше терзаться непредсказуемостью будущего. Всю эту неделю он пристально наблюдал за дочерью, не позволяя себе преждевременной радости, — слишком хорошо он знал, как обманчивой может быть надежда. Но день за днем тревога понемногу отступала: девочка и вправду казалась полностью выздоровевшей. Перед ним вновь была та самая Энни, которую он помнил — жизнерадостная, смешливая, подвижная, беззаботно-наивная, порой вспыльчивая, но отходчивая. После их возвращения из Лондона неделю назад тем же вечером Энни решила отпраздновать свое исцеление, устроив, как прежде, домашнюю вечеринку. По всей гостиной были разбросаны пестрые конверты от виниловых пластинок, посреди комнаты стоял старый синий патефон, ручка громкости была выкручена до упора, врубив музыку на полную громкость. А по комнате, раскрасневшись, вприпрыжку носилась Энни, словно не было всех тех месяцев боли. Отец не стал ругаться из-за беспорядка или шума лишь незаметно облокотился на дверной косяк, наблюдая за дочерью. Он улыбался и думал, проматывая в голове все события последних месяцев, пока вдруг не заметил, что размышляет не о больницах и врачах, а о том, что нужно было купить больше пластинок ABBA, которые очень нравились Энн. Следом они уже танцевали вместе, задорно прыгая по комнате. На следующий день Энни изъявила желание сходить в магазин, отец не смог отказать, но решил, что отпускать ее одну даже в местный деревенский магазин пока было рано. В итоге они полдня гуляли по Оттери-Сэнт-Кэчпоул, заходя в самые различные лавки и магазинчики, где девочка купила себе все, что хотела: новые книжки, канцелярию и несколько ярких платьев, которые сочетались с ее шапкой. После они зашли в кафе, где взяли еду навынос, и долго бродили по парку. На третий день девочке захотелось поехать на побережье и сделать то, что она давно хотела: сбросить черную инвалидную коляску с обрыва. Эдгар долго отказывался, всеми силами пытаясь объяснить, насколько неоправданно безумна была эта идея, но все-таки сдался, решив для себя, что кресло-коляска им больше никогда не понадобится. Два дня спустя, вдохнув свежий морской воздух полной грудью, они вместе столкнули ее с обрыва, ознаменовав тем самым конец их несчастливой полосы жизни. На выходных Эдгар подумал о том, как неподобающе повел себя с Фредом и Джорджем. Теперь их проделка не казалась ему безрассудной, а напротив, именно она, по мнению мужчины, помогла Энни встать на ноги. Забыв все свои прошлые решения, он теперь был бы рад, чтобы дети Уизли вновь общались с его дочерью. Кроме того, и ему самому очень не хватало компании Артура и Молли. Поэтому в субботу, накупив различных угощений и подарков для детей, Эдгар и Энни поехали в Нору. — У нас гости! — громко прокричал Рон из своей комнаты, увидев подъезжавший автомобиль Кроу. — Неужели, — всплеснула мокрыми руками миссис Уизли, которая и не сомневалась в том, что вскоре Эдгар одумается. — Ну вот, — радостно улыбнулся Артур, сидя за кухонным столом с какими-то мелкими металлическими детальками, пока жена готовила обед. Эдгар, достав из багажника многочисленные пакеты, которые он едва удерживал, почти не видя за ними дороги к дому, поднялся на крыльцо Норы. Энни скромно постучала в дверь, спокойно дожидаясь, когда им откроют. — Да заходите уже, — донесся голос Молли из кухни. — Словно чужие, — усмехнулась она с теплотой. Девочка приоткрыла дверь, с затаенным нетерпением ожидая увидеть Фреда и Джорджа — ей не терпелось обсудить с ними свой секретный план. Она была уверена: они обязательно помогут ей. Но в доме, как и на улице, царила настороженная тишина. Никто, как это часто бывало раньше, не выскочил к ней навстречу. — Энни, — с широкой, искренней улыбкой вышла к ним Молли. — Моя милая девочка, как ты? — спросила она, заключив Энни в крепкие, по-настоящему материнские объятия. — Ах ты ж, какая худенькая… Бедный ребенок. Эдгар, — цыкнула она осуждающе, метнув на него взгляд. — Как твои дела? Ну? — Она отстранилась на мгновение, чтобы окинуть Энни внимательным взглядом, и тут же вновь прижала ее к себе. — Добрый день, Молли, — спокойно произнес Эдгар, опуская пакеты на пол. — Добрый день, — тут же передразнила она его с нарочитым неодобрением. — Я все еще очень зла и страшно обижена на тебя, Эдгар. Вижу, лицо у тебя хоть порозовело, а вот мои банки, между прочим, ты так и не вернул. — Если бы не ты, Молли, я бы, наверное, и впрямь умер с голоду, — с теплой улыбкой сказал он, приподняв пакет с пустыми стеклянными банками — теми самыми, в которых она неделями оставляла еду у его двери, сразу, как только прошел слух о трагедии, случившейся в семье Кроу. — Надо думать, — буркнула она с наигранной строгостью, но, переведя взгляд обратно на Энни, снова расплылась в улыбке. — Как жаль, что меня не было дома, когда мальчики навещали тебя. А я, между прочим, чувствовала, что ты приедешь, — испекла сконы. Но сначала — обедать… Простояв в обнимку еще несколько минут, Энни выслушала все причитания Молли о своей нездоровой худобе, которую нужно было срочно исправлять. Но девочка не возражала: уткнувшись в ее фартук, не могла надышаться сладостным ароматом фруктово-ягодных духов вперемешку с запахом картофеля и других блюд, приготовленных к обеду. Энни вдруг захотелось не отпускать Молли как можно дольше — ее объятия, такие теплые и уютные, были очень приятны девочке. Миссис Уизли прекрасно все понимала, поэтому обнимала Энни, пока она сама не расцепила руки. Эдгар, решив не мешать, тактично ушел на кухню, где с искренне заинтересовался новой задумкой Артура — разобраться в работе магловского тостера. — А где близнецы? — неловко спросила Энни. — Ох, — с сожаление ответила Молли, — милая, вы разминулись с ними. Они с Биллом и Чарли ушли прогуляться полчаса назад. Зато Джинни, Перси и Рон сейчас дома. — Очень жаль, — сказал Эдгар, доставая из пакетов сладости, — мы привезли всем подарки... — Ну, вот зачем? — недовольно воскликнула Молли. — Ты и так их балуешь, постоянно раздавая шоколад. — Я лучше знаю, — весело отмахнулся мужчина. — Это, конечно, не какие-то волшебные штучки, но, думаю, им понравится. Если бы не Фред и Джордж, кто знает, как бы все получилось. — А что такое? — поинтересовался Артур, пребывая в счастливом неведении о волшебном исцелении Энни. — Произошло чудо, не иначе, — начал рассказывать мистер Кроу, не замечая никаких намеков дочери. — Представляете мой шок, когда... Энни обреченно прикрылась рукой, перемешивая вилкой рагу, пока Эдгар во всех подробностях рассказывал эту чудесную во всех смыслах историю. Когда мужчина закончил свой невероятный рассказ радостным хлопком в ладоши, она раскрыла глаза, желая узнать реакцию мистера и миссис Уизли, чтобы по возможности предупредить Фреда и Джорджа. Молли и Артур озадачено переглянулись, не зная, как реагировать на рассказ Эдгара. Но мужчина, успевший подумать обо всем ни один раз, старался убедить их, что близнецы были настоящими героями. Энни лишь закатила глаза, считая свое полное восстановление неизбежным независимо от того уронили ли бы ее Фред с Джорджем в кусты или нет. Но она была рада, что ребят хотя бы не накажут, как это обычно бывало, а наоборот, похвалят сегодня вечером. — Энни, — сказал вдруг Эдгар, — возьми печенье и конфет и сходи к ребятам. — Джинни никого не пускает к себе в комнату, — сказала Молли. — Расстроилась из-за того, что братья не взяли ее с собой. Энни вскочила с места — сразу поняла, что взрослые хотят обсудить то, что не было предназначено для ее ушей. Кроме того, для нее это была отличная возможность избежать необходимости доедать свой обед, оставив в тарелке куски мяса. . Девочка решила, что разумнее всего будет сперва заглянуть к Джинни, которая, по всей видимости, все еще плакала у себя в комнате на втором этаже. На двери в спальню висели различные рисунки, но больше всего Энни удивила приклеенная посередине двери надпись, выведенная жирными красными буквами на белой бумаге: «Не входить». Джинни написала ее, подражая своим братьям, которые все без исключения повесили такие надписи на свои комнаты, но первыми придумавшими это были Билл и Чарли. Однако в отличии от ребят, девочка добавила к своему рисунку ремарку, где поясняла кому именно было адресовано послание: «Чарли, Перси, Рон, Фред и Джордж». Билла и родителей она, по какой-то причине, в список не включила — Уходи! — послышался голос Джинни, когда Энни постучала в дверь. — Это я, — смущенно сказала девочка, не сдвинувшись с места. Спустя минуту дверь распахнулась, хотя Джинни не приложила для этого никаких усилий, а все также продолжала лежать на кровати, мысленно гневя старших братьев. — Я думала, это Билл пришел, — сказала Джинни, подняв на гостью распухшие глаза. — Ты плачешь? — с состраданием нахмурилась Энни, переступая порог. — Нет, — сказала девочка, едва сдерживая слезы, и уткнулась в подушку, чтобы Энни не видела ее лицо. — Ну… — Энни подошла ближе. — Может, сладости и маленький подарок хоть немного поднимут тебе настроение? — Подарок? — с удивлением поднялась Джинни, не в силах устоять перед любопытством. — А по какому поводу? — Просто, — пожала плечами Энни. — Папа захотел порадовать всех. — У тебя очень хороший папа, — всхлипнула Джинни, вытирая нос рукавом и тут же потянулась к коробке с подарком. — Спасибо… А что это? — Набор для бисероплетения, — завистливо вздохнула Энни, увидев содержимое коробки. Она вдруг заревновала отца, который внезапно решил одарить подарками всех Уизли, а про собственную дочь даже не подумал. — Ты сможешь сделать красивые украшения. — О, — удивилась девочка, уже успев решить, что сплетет браслетики из бисера всем домашним, кроме Билла, Чарли и близнецов, так больно обидевших ее. — Так, что произошло? — осторожно поинтересовалась Энни. — Ничего, — отмахнулась Джинни, а следом, подумав, высказала на одном дыхании все свои переживания: — Я не понимаю, почему Фреда и Джорджа они взяли на ярмарку, а нас с Роном — нет? Это несправедливо! Они всегда так поступают, никогда не хотят играть со мной, не берут меня кататься на метлах или колдовать. Они считают меня маленькой и неинтересной, но разве это правда?! Я, между прочим, — сказала она чуть тише, — уже летаю на метле гораздо лучше Фреда или Джорджа. — И рисуешь очень красиво, — участливо поддакивала Энни. — Вот именно! — оживилась Джинни, резко кивнув. — Ты получила мой рисунок? — Да, спасибо, — благодарно улыбнулась Энн. — Это была моя лучшая картина, — с горечью сказала Джинни, — а Фред сказал, что это нельзя назвать картиной, максимум каракулями, — она снова расплакалась, веснушки на ее щеках исчезли под покрасневшей кожей. — За что они так со мной? — Потому что они глупые, — твердо сказала Энни, стараясь утешить подругу. — Почему тогда ты дружишь с ними? — недоумевала Джинни. — Почему они дружат с тобой? Мне они сказали, что не принимают в свои игры девчонок, но ты же девочка! Не дружи с ними больше, Энни, они ненавидят девочек. Ну, ничего! Пускай им сейчас весело на аттракционах, они, наверное, едят карамельные яблоки или сладкую вату. Посмотрим, как они будут веселиться, когда я стану капитаном школьной команды по квиддичу и выгоню их из нее... — Хочешь мармелад? — поспешила спросить Энни, протянув коробку со сладостями. — Спасибо, — невнятно сказала девочка, закинув в рот мармеладного мишку. — Ты очень милая, хотя шапка у тебя странная, — не сдержалась она и улыбнулась. — Можешь не переживать, ты никогда не окажешься в моем списке. — Спасибо, — посмеялась Энни. Джинни успокоилась достаточно быстро, сладости смогли немного отвлечь ее от неприятных мыслей. Пожаловавшись Энни на каждого из своих братьев, она начала рассказывать ей различные истории из своей жизни: о полетах на метле в тайне от остальных, о том, как ей удалось стащить палочку Перси и попробовать сотворить волшебство, но в итоге чуть не спалила собственную комнату, о том как они с Биллом и Чарли ходили на озеро в прошлые выходные, где Рон едва не захлебнулся, но об этом никому нельзя было рассказывать и о том, как однажды в поле она встретила странную девочку-призрака. — Я разговаривала с ней, а она просто молчала, — воодушевленно выпучив глаза, рассказывала Джинни. — Стояла молча посреди пшеницы, наблюдая за мной, а потом резко развернулась и убежала. Странно... — Ты испугалась? — вздохнула Энни, растирая появившиеся мурашки на руках. — Нет, — ответила она. — Но я хочу сходить в поле еще раз, вдруг она появится? — Когда мне было шесть, у нас в подвале завелся призрак, — поделилась девочка. — Я его не видела, очень боялась. — Ого, — восхищенно раскрыла рот Джинни, — он до сих пор живет у вас? — Нет, он исчез также быстро, как и появился... Мама прогнала его... — Очень жаль, — разочарованно поморщилась девочка. — Я бы хотела посмотреть, чтобы точно знать, как они выглядят. Но я уверена, что в поле живет призрак, ты когда-нибудь видела, чтобы у людей были белоснежные волосы и кожа? — Нет, но раньше мои волосы были светлее, чем сейчас, — сказала Энни, под шапкой у которой теперь отрастали светло-русые волосы вместо золотистого, почти белоснежного блонда. — Ты поэтому носишь шапку? — поинтересовалась Джинни. — Не нравится новый цвет? — Нет... — смутилась Энни, а следом встала с кровати, взяв оставшиеся коробки и сладости. — Мне нужно еще сходить к Перси и Рону, хочешь пойдем вместе? — Не-а, — растянувшись на кровати ответила Джинни, — ты иди, Рон сейчас, наверное, тоже грустит в своей комнате. Энни вышла в коридор, спальня Перси располагалась на третьем этаже прямо напротив комнаты Фреда и Джорджа — соседство, от которого сам Перси был не в восторге. Энни часто бывала в комнате у близнецов: деревянное окно, визуально разделявшее комнату на две части, две спальные кровати у стен стояли параллельно друг другу и были вечно завалены какими-то безделушками и хламом, из которых они постоянно пытались что-то смастерить, поэтому часто шумели, кричали друг на друга, когда в комнате что-то разбивалось или взрывалось. Несмотря на то, что Фред и Джордж были ее друзьями, жить с ними рядом Энни бы тоже не понравилось. В комнате Перси она была лишь однажды и то случайно, но хорошо помнила тот идеальный порядок и чистоту, которую мальчик поддерживал в своей маленькой комнате. Как и у всех теперь на его двери красовалась надпись: «ВХОДИТЬ ЗАПРЕЩЕНО!» А внизу идеально ровным почерком: «Дверь защищена заклинанием manducare bufones» Энни понятия не имела, что это значило, но на всякий случай не стала стучаться, чтобы избежать проклятия. — Перси, — тихо позвала она, стоя в коридоре, — ты там? Ответа не последовало. Прошло несколько минут, и тогда Энни, решив, что попытки тщетны, опустилась на корточки и попыталась просунуть под дверь коробку со сладостями и что-то, что по ощущениям было книгой, завернутой в плотную бумагу. Она аккуратно подтолкнула подарки носком туфли, стараясь не повредить упаковку. — Энни? — голос Перси прозвучал с неожиданной близостью: дверь внезапно распахнулась, и коробки, потеряв равновесие, рассыпались по коридору. — Я не слышал тебя. — Ой, — растерянно сказала девочка, торопливо собирая все обратно. — Прости, пожалуйста… — Что ты хотела? — мягко спросил он, наклоняясь, чтобы помочь. — Это тебе, — она протянула ему сверток. — Мармеладки рассыпались... — добавила она почти шепотом. — Зато жвачки уцелели, — ободряюще улыбнулся Перси, показывая ей уцелевший пакетик. — Я подумала, ты, может, грустишь. Это поможет… — Почему я должен грустить? — искренне удивился он, изогнув рыжую бровь. — Ну... Джинни расстроилась, я думала, что и ты... — А, ты об этом, — понял Перси и беззаботно махнул рукой. — Если речь о ярмарке, то я сам отказался идти. — Правда? — удивилась она, не поверив. — Ага, — пожал он плечами. — Спасибо за подарок. А что внутри? — Не знаю, — призналась она. — Папа выбирал. — Хм, — пробормотал Перси, разворачивая упаковку. Внутри оказалась именная кожаная записная книжка — почти такая же, какую Энни когда-то подарила Седрику. — Отлично. Она как раз мне пригодится. — Это перо? — с любопытством заглянула в коробку Энни. — Ручка с пером, — пояснил Перси. — В школе мы пишем настоящими перьями. Постоянные кляксы — извечная головная боль. — Должно быть в Хогвартсе так здорово учиться, — мечтательно вздохнула она. — Это правда, что там есть единороги? — Да. — И кентавры? — Да. — О, Перси, — с восторгом воскликнула Энни, — как же тебе повезло учиться там. Ты, наверное, самый лучший ученик? — Да, — молодой человек выпрямился, горделиво расправив плечи. — Вообще-то я надеюсь стать старостой в следующем году. Он отступил вглубь комнаты, жестом приглашая Энни пройти за ним, и продолжил с воодушевлением: — В этом году Билл заканчивает школу, а значит должность старосты освободится. Чарли вряд ли станет старостой: он сказал, что ему это не интересно. К тому же он и без этого уже капитан школьной сборной по квидичу, понимаешь? — Конечно, — серьезно кивнула Энни. — Если все получится, то я стану самым молодым старостой за все историю Хогвартса. Я проверял, на втором курсе еще никому не вручали значок. Но в тот год мечтам Перси не суждено было сбыться — должность старосты факультета Гриффиндор досталась Чарли, пятикурснику, на которого преподаватели возлагали наибольшие надежды. Разочарование Перси было безмерным: по его убеждению, старший брат совершенно не осознавал ни значимости своей новой роли, ни той ответственности, что теперь легла на его плечи. Чарли позволял студентам вольности, каких не допускал даже Билл, и это вызывало негодование Перси. Тем не менее, несмотря на полное отсутствие у Чарли строгости, молодой человек снискал славу среди студентов львиного и даже остальных трех факультетов и был признан лучшим старостой. Он не оштрафовал ни одного ученика, никого ни разу не наказал, и все же его уважали. Чарли был любимцем публики: его заразительная жизнерадостность и врожденное добродушие располагали к себе, а успехи как в учебе, так и в квиддиче придавали ему непререкаемый авторитет. Перси равнялся на старших братьев, желая однажды достичь тех же успехов, а, может, даже превзойти их. Но спорт или музыка его не интересовали. Особой способности к учебе у него так же не было: в отличии от Чарли и Билла, которым все предметы, казалось, давались легко и просто, Перси приходилось прилагать большие усилия. Он часами просиживал над книгами, штудируя учебники, перечитывая сложнейшую литературу, выискивая в ней смысл и структуру. Ему было обидно видеть, как его братья, с их, по мнению Перси, безответственным отношением к учебе, умудрялись получать высокие оценки и вызывать восхищение у преподавателей. Это казалось ему вопиющей несправедливостью, против которой он бессильно восставал в тишине своих размышлений. Энни, вежливо выслушав мечты Перси, начала расспрашивать его о Хогвартсе, желая узнать как можно больше о магической школе. Но мальчик, мгновенно переменившись в лице и тоне, резко замкнулся и наотрез отказался отвечать на ее вопросы. Энн чувствовала заговор против себя, ощущение его неприятно щемило сердце и давило на виски. Казалось, семья Уизли молчаливо сговорилась не посвящать ее больше в тайны волшебного мира, словно решили, что она — лишняя, чужая, и ей нет места в их реальности. Сглотнув горечь, обжигающую изнутри, Энн едва слышно попрощалась с Перси и, ощущая, как ноги предательски подкашиваются, медленно побрела в сторону Рона. Комната Рона находилась на самом верхнем, пятом этаже, и была заметно меньше остальных в Норе. Скошенный деревянный потолок, густо оклеенный плакатами и детскими рисунками, придавал ей ощущение укромного, почти игрушечного пространства. Узкая кровать стояла в самом центре, окруженная шкафами, сундуками и прочим добром, отчего было сложно развернуться, не задев что-либо. Два окна наполняли комнату светом, делая ее удивительно яркой. Дверь в комнату была распахнута. Рон сидел на кровати, погруженный в занятие: он аккуратно и терпеливо вырезал что-то из деревянного бруска ножом, напевая под нос едва различимую мелодию — тихую, простую, понятную только ему. Он был так сосредоточен, что даже не заметил Энни, появившуюся в проеме двери. — Рон, — тихо позвала девочка, едва переступив порог. — Энни, — встрепенулся он, удивленно подняв голову. — Как ты? — Нормально, — отозвалась она сухо. — Можно войти? Чем ты занимаешься? — Пытаюсь вырезать дерево из дерева, — смущенно пробормотал он, показывая на фигурки на полке. — Видишь? Я сам их сделал. Уже много получилось. — Очень красиво, — улыбнулась Энни, бережно беря в руки аккуратную деревянную лису. — У тебя талант. — Да ладно, — отмахнулся он, вспыхнув. — Видела бы ты моего дракона. Я подарил его Чарли — он в восторге от них. — Я никогда не видела драконов, — задумчиво произнесла Энни. — Какие они? — Сейчас покажу! — оживился Рон, спрыгнул с кровати и начал рыться в сундуке. — Вот! Каталонский огненный шар. Мой любимый. Энни наклонилась над страницей. На иллюстрации был изображен свирепый золотистый дракон, испускающий столб пламени высоко в небо. Подпись гласила: «Испания. 1913 год». — Они вымерли, — сжал губы Рон. — Жаль. Мы уже никогда не увидим их живыми. Эту книгу мне дал Чарли, здесь много магических существ, которых больше нет... — Почему? — рассеянно спросила Энни, перелистывая страницы. Но Рон поспешно выхватил книгу и спрятал обратно в сундук. — Ну, — замялся он, пряча книгу в сундук, — знаешь там... Маглы истребили многих существ. . Очень многих. — Это ужасно, — с отвращением воскликнула она. — Зачем? Зачем они это сделали? — Не знаю. Маглы раньше были очень жестокими. Но папа говорит, что лучше не думать об этом, иначе эти мысли не приведут ни к чему хорошему. Они даже поссорились с Чарли из-за этого... — сказал он, а следом прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего. — Но я тебе этого не рассказывал, ладно? — Ладно... — В конце концов, в прошлом все были того, — сказал он, покрутив пальцем у виска. — А что это у тебя в пакете? — Точно, — опомнилась Энни и поспешила вручить Рону угощения и подарок. — Конфеты! — радостно воскликнул мальчик и сразу же закинул в рот несколько леденцов. — Обофаю кофеты, будеф? — Нет, спасибо. Не люблю их. — Ты фто?! — удивился он и едва не подавился леденцами. — Они же такие вкусные и сладкие. Все любят конфеты. О, шоколадная с кремом! Энни невольно сморщилась, наблюдая за тем, с каким наслаждением Рон поедал одну конфету за другой. Она вспомнила горько-кислый вкус конфет, обжигавших язык и небо. — Не могу, — фыркнула она, отвернувшись к окну. — Почему все так любят конфеты, они же мерзкие? — Что? — недоуменно вылупился Рон. — Не правда. — Правда. — Как можно жить без конфет? Это же не жизнь вовсе. Попробуй эту, — сказал он, протянув Энни свою любимую тянучку. — Клянусь, тебе понравится. — Нет уж, — подняв ладонь, отказалась она. — Я лучше сразу умру, чем снова попробую. — Глупость какая, — воскликнул Рон. — Ладно. Давай, если съешь конфету и она окажется не вкусной, сможешь взять любую мою фигурку себе, идет? Энни хотела было отказаться и уже открыла рот, чтобы сказать окончательное «нет», но поразмыслив немного и оглядев красивые деревянные игрушки на полках, согласилась. Робко взяв в руки конфету, она пристально рассматривала ее, словно мысленно пыталась понять, насколько отвратительной на вкус она была. Шоколад уже начал таять, испачкав кончики бледных пальцев. — Ради бороды Мерлина, — не выдержал Рон. — Съешь ее уже! Она зажмурилась и решительно закинула конфету в рот. Шоколад медленно растекался, мягко обволакивая язык. Глаза Энни распахнулись — вкус оказался совсем не тем, что она ожидала. Теплый, молочный, с бархатным послевкусием. Стоило ей слегка сжать зубами конфету, и на язык полилась скрытая внутри карамельно-ореховая начинка. — Ну как? — веснушчатое лицо Рона растянулось в победной улыбке. — Феерия вкуса, — сладко произнесла Энни. — Хочу еще! Рон не жадничал, наблюдая за тем, как девочка есть из его пакета одну конфету за другой. Энни остановилась на трех конфетах — в меру, чтобы не казаться невежливой. — Если хочешь, — начал он, — можешь взять себе одну фигурку. Какая тебе нравится? — Нет, ты что, — поспешно отказалась она, — ты оказался прав. Странно, что эти конфеты такие вкусные. Когда я ела их раньше, они были похожи... — поморщилась она, — на сопли. — Ха! — весело воскликнул Рон. — Так это, наверное, Берти Боттс. — Что? — Странные они, — пожал плечами Рон, — иногда попадаются самые обычные вкусы, но может попасться со вкусом рвоты или ушной серы. Фу! — Зачем вообще продавать такие конфеты? — поежилась девочка. — Азарт и непредсказуемость, — развел руками Рон. — Хочешь эту? — он протянул Энни фигурку лисы. — Кажется, она понравилась тебе? — Да, — улыбнулась Энн, — но я не могу принять ее. Ты так старался, вырезая ее. — Пустяки, — улыбнулся мальчик, — я сделаю еще. — Спасибо... — прошептала она, глядя на животик лисы. — «Рон», — прочитала она вслух. — Лисенок Рон. — Это моя авторская подпись. Я всем делаю фигурки. Маме я вырезал себя, а папе — садового гнома, Джинни — жирафа, а Чарли — дракона. Никак не могу придумать, что вырезать Биллу, Перси и близнецам. — Джинни нравятся жирафы? — удивилась Энни. — Нет, — сказал Рон и попытался скрыть смешок, — ты видела ее лицо? Оно все покрыто веснушками, да такими крупными! Мне кажется, она похожа на жирафа, ну, они тоже пятнистые. — Тогда и ты похож на жирафа, — заметила Энни, посчитав своим долгом защитить бедную Джинни, которую, как ей начало казаться, обижали в этом доме все кому не лень. — У вас у всех лица в веснушках. — Да ладно, — отмахнулся Рон, — ей очень понравился жираф. Хочу подарить ей еще какую-нибудь фигурку, а то, кажется, она очень расстроилась сегодня. Ну, знаешь, из-за того, что Билл и Чарли не взяли нас с собой. Мне-то все равно, переживу, — сказал он, рассматривая свои поделки на полке, — но Джинни очень хотела пойти с ними. Ей вообще, кажется, очень не повезло — одна девочка в семье, да и к тому же самая младшая. Ты бы приходила почаще Энни, а то ей совсем не с кем играть здесь. Мне кажется, — сказал он, понизив голос до шепота, — она уже сходит с ума. Выдумала себе какого-то призрака, просто помешалась на нем. — Да, она рассказывала. — А, даже ты уже знаешь. Я уже устал от этого. Как-то раз мы просидели в поле три часа, охотясь на него, но никого так и не увидели. Перси сказал, что призраков в поле быть не может, а Билл решил, что она перегрелась на солнце. — Не понимаю, почему ребята не взяли вас? — спросила Энни. — Не знаю, но Билл сказал, что когда я подрасту, то они будут брать и меня. Здорово, да? — Ага... — отрешенно сказала девочка, медленно опускаясь на кровать. — Да ты не переживай, Энни, Джинни будет в порядке. Кто-кто, а уж она умеет за себя постоять. Не удивлюсь, если она уже что-то придумала, в прошлый раз было так весело... Ты в порядке? Выглядишь не очень. — Из-за шапки? — болезненно усмехнулась Энни, пытаясь расслабиться. Внезапный дискомфорт, появившийся полчаса назад перерос в ноющую головную боль и резь в глазах, словно в них насыпали мешок песка. Но девочка поклялась самой себе — ни при каких обстоятельствах не оказаться вновь в больничной палате. Поэтому, выпрямившись, она попыталась расслабить лицо и тело, надеясь, что боль утихнет. — Нет, — ответил Рон, — когда живешь с пятью братьями и сестрой, уже ничему не удивляешься... Может, стоит позвать родителей? — Нет-нет, — натянуто улыбнулась она. —Просто голова кружится. Душно. Открой окно. Рон подскочил, изо всех сил потянул за тугую ручку, и в комнату ворвался теплый, хоть и такой же душный, уличный воздух. Энни достала из пакета забытый подарок. — Это мне? — удивился мальчик. — Да. Папа купил всем подарки. — У тебя очень крутой папа, — он прыгнул на кровать к Энни, желая немедленно увидеть содержимое упаковки. — А... Что это? — сморщил он рыжий нос. — Шахматы, — сказала Энни, прочитав надпись на черно-белой коробке. — Ты играешь в шахматы? — Нет, — нахмурился он, разглядывая коробку, будто решая, куда бы ее положить и забыть навсегда. Поняв это, Энни сама вскрыла упаковку, высыпав на кровать черные и белые фигуры. Ей очень не хотелось уходить из комнаты Рона — это было лучшее место для того, чтобы перетерпеть свой внезапный недуг в тайне от взрослых. — Урок первый, — начала она, развернув инструкцию. — Знакомство с шахматной игрой. Шахматы — это настольная интеллектуальная игра... в которой соревнуются две стороны с имитацией военных действий и... практически неисчерпаемым количеством вариантов... — Военные действия? — оживился Рон — Круто! — Читай дальше, — сказала Энни, передав руководство мальчику. — Кхм, — откашлялся он, приготовившись к самому нелюбимому своему занятию — чтению. — Шахматная доска — это место, где проводится шахматная партия, то есть своеобразный полигон для ведения военных действий. Круто. В шахматной партии принимает участие 6 видов фигур: король, ферзь, ладья, слон, конь и пешка. В каждой армии соответственно по одному королю и ферзю, по две ладьи, два слона, два коня и по восемь пешек. Сыграем? — Сейчас? Ты же еще не дочитал правила. — Ну, пожалуйста, Энни, поиграй со мной. Вот. Расставь пока фигуры как на этой картинке. Энни покорно принялась готовить поле боя к битве, пока Рон дочитывал основные правила. Ей совсем не хотелось играть, к тому же шахматы были довольно сложной игрой, требовавшей особой концентрации. — Я буду за черных, — сказал Рон, разворачивая доску, — в книге сказано за них играть тяжелее, потому что белые ходят первыми. Энни, ни разу не игравшая в шахматы до этого момента, не знала с какой фигуры начать, поэтому сдвинула пальцем одну из тех, что была впереди. Рон повторил ее ход. — Я выиграл! — радостно воскликнула мальчик, когда спустя пять минут загнал белого короля в тупик. — Невероятно! Давай еще раз? — Ну уж нет, — замотала головой Энни. — Не хочу еще раз проиграть. — Ну ты что, мы же учимся, — умоляюще взглянул на нее Рон, начав расставлять фигуры по местам. — Еще один раз, хорошо? На этот раз Рону потребовалось всего две минуты и четыре простых хода, чтобы разбить белую армию Энни в пух и прах. — Детский мат, — непринужденно сказал он, словно проворачивал такое не в первый раз. — Тут еще много комбинаций, попробуем их все? — Нет, — сказала она, вскакивая. — Мне правда нехорошо. Пойду, скажу папе. А ты потренируйся. В следующий раз сыграем всерьез. — Ну... Ладно. Дойдешь сама? — Да-да, не беспокойся... — Ну что ж, тогда пока, — сказал он, пожимая плечами— Эй, ты забыла лису! — Ах да, — обернулась она. — Лисенок… Спасибо, лисенок Рон, — улыбнулась она на прощание, пряча фигурку в карман. — Ты больше похожа на лису, — покраснел он, — я видел лис, у них зеленые глаза. И они любят кур, прямо как ты... Ладно, пока, — быстро сказал Рон и уткнулся в книгу, закрыв половину своего лица. Энни медленно начала спускаться по лестнице, с нарастающим ужасом осознавая, что ей предстоит преодолеть пять длинных этажей. Каждый шаг давался с трудом — казалось, силы уходят с каждой секундой. Она изо всех сил старалась держать равновесие, чтобы не покатиться вниз, цепляясь взглядом за перила, в надежде ухватиться за них хотя бы на поворотах. Состояние стремительно ухудшалось, но причины этого Энни по-прежнему не понимала. То ли жара, то ли душный воздух, то ли что-то другое — она злилась то на погоду, то на себя, не в силах разобраться в происходящем. Ей все же удалось дойти до первого этажа. Из кухни доносились голоса — взрослые, как прежде, сидели за столом. Однако разговор звучал как-то иначе. В нем сквозили сдержанность и та самая интонация, что выдает темы, о которых не принято говорить вслух при детях. Энни остановилась за стеной и прислушалась. — Я не знаю, как ей сказать, — взволнованно говорил Эдгар. — Все будет хорошо, — убеждала его Молли. — Сначала будет немного упрямиться, это естественно. Но потом привыкнет. Найдет друзей, освоится. Вот увидишь. — В конце концов, — вмешался Артур, — она ребенок, а ты взрослый. Не забывай об этом, Эдгар. — Да уж, — тяжело вздохнул тот. — Раньше все было проще. — Дети растут, — с мягкой усмешкой сказала Молли. — Десять лет — это еще цветочки. Вот после переходного возраста Билла мне уже ничего не страшно. — Но как ей объяснить? — Эдгар говорил тише, и голос его дрожал. — Боюсь, вдруг ей опять станет плохо... — Тогда не говори, — предложил Артур. — В следующем году она сама все поймет. — Нет-нет, — покачала головой Молли. — Лучше по чуть-чуть, постепенно. Так ей будет легче принять. — Наверное, вы правы... Спасибо, — тихо проговорил Эдгар. — Пап... — раздался тонкий голос, и Энни, не в силах больше стоять в тени, вышла из-за стены. Взрослые мгновенно замолчали и обернулись. — Энни! — Молли тут же улыбнулась. — Проголодалась? — Что-то ты быстро, — удивленно сказал отец, взглянув на настенные часы. — Я уже все, — тихо ответила девочка. — Поехали домой. — Домой? — переспросил Эдгар. — Но ты же хотела дождаться Фреда и Джорджа... — Нет. Пожалуйста... Я устала. — Если хочешь отдохнуть, можешь прилечь в комнате близнецов, — предложила Молли с участием. — Папа... — простонала Энни чуть слышно, с трудом удерживая равновесие, пытаясь не выдать ни головокружения, ни тошноты. — Кхм, — откашлялся Эдгар, вставая из-за стола. — Ладно. Мы, пожалуй, поедем. Энни незамедлительно направилась к машине, не посчитав нужным тратить силы на затяжные, наполненные неловкими объятиями прощания, которые всегда сопровождали расставания с Уизли. Ей хотелось только одного — оказаться дома, в тишине, подальше от навязчивого солнечного света и шума голосов. Эдгар же, оставаясь вежливым, задержался у калитки. — Помни, — сказал Артур, дружески хлопнув его по плечу, — ты взрослый. А не наоборот. — Обязательно приезжайте в следующие выходные, — добавила Молли с улыбкой. — У Перси день рождения. — Приедем, — кивнул Эдгар и, попрощавшись, направился к машине. — Поехали уже, — нетерпеливо сказала Энни, когда он сел за руль. В раскаленной машине воздух стоял тяжелый и вязкий, кожаное сиденье прилипало к ее ногам. — Что за спешка? — удивился отец. — Не хочешь попрощаться нормально? — До свидания! — прокричала Энни, высунув руку из окна и не оборачиваясь. — Не хочешь сесть спереди? — Нет. — Ребятам понравились подарки? — Да. Эдгар повернул ключ — двигатель загудел. Несколько мгновений в салоне стояла тишина. — Тебе нездоровится? — спросил он, глянув на дочь через зеркало заднего вида. — Все в порядке? — Да… То есть… все хорошо, — ответила она, поспешно пересаживаясь за его спину, чтобы спрятаться от взгляда. Ей хотелось, чтобы он перестал спрашивать. — Просто устала, — добавила после паузы. — Мы с Роном играли в шахматы, и у меня разболелась голова. — Шахматы? — удивленно поднял брови Эдгар. — И как ему? Понравилось? — Очень, — тихо ответила Энни. Отец кивнул, но взгляд его все еще был настороженным. Через пару минут молчания он слегка потянулся и что-то достал из бардачка. Повернувшись, он передал ей небольшой бумажный конверт. — Это тебе, — просто сказал он. Энни осторожно взяла конверт, разорвала край и заглянула внутрь. Сердце застучало быстрее, когда она увидела аккуратно сложенные струны — те самые, которые она давно хотела. — Струны… — прошептала она, и ее губы дрогнули в попытке улыбнуться. Она почувствовала, как волна облегчения и благодарности накрывает ее с головой. Она хотела броситься к нему, обнять, что-то сказать, но не могла. Тело было тяжелым, а голова все еще гудела. К тому же Эдгар не выглядел особенно радостным — его лицо оставалось сосредоточенным, почти усталым. — Я просто… — начала было она, — не думала, что... Ничего. — Конечно, — мягко сказал он, продолжая смотреть на дорогу. — Ты думала, я забыл про тебя? У нас же такой праздник! — Наверное, — робко ответила она, сжимая конверт в ладони. — Спасибо, пап. — А новенькая гитара ждет тебя дома. Ты много всего перенесла, Энни, — сказал он после недолгой паузы. — Я знаю, это все нелегко. Иногда ты бываешь вспыльчивой или молчаливой, и я не всегда понимаю, что у тебя на душе. Но я стараюсь. Правда стараюсь. Она не ответила. Просто сидела, глядя в окно, не желая, чтобы он увидел слезы, подступающие к глазам. Она тупо уставилась в окно, пытаясь не найти точку, на которой можно было бы сконцентрировать внимание, чтобы не потерять сознание. Поля пшеницы, залитые золотом полуденного солнца, тянулись вдоль дороги, переливаясь как жидкое золото. Их неспешно сменяли выжженные зноем холмы, покрытые блеклой, иссохшей травой. Жара добиралась и сюда, беспощадно высушивая землю, воздух, мысли. Наконец, за окнами машины начали мелькать редкие деревенские домики, сначала вразнобой, а потом все плотнее и плотнее, по мере приближения к Оттери-Сэнт-Кэчпоул. Как только двигатель затих, Энни распахнула дверцу и выскочила из машины, не дождавшись, пока отец что-то скажет. Эдгар машинально подумал, что она спешит наверх — взглянуть на подарок, который ее там ждал. Но внезапная тревога будто кольнула его в груди — остро, беспричинно. Он поспешил следом, ощущая с каждым шагом нарастающее беспокойство. Энни застыла в прихожей, едва переступив порог. Зайдя следом, Эд недоуменно взглянул на дочь, и уже было хотел сказать что-то, как вдруг замер, заметив то, на что она так внимательно смотрела все это время. В самом центре прихожей стояла женщина. Она ничуть не изменилась за все эти месяцы, осталась такой же какой Энни ее запомнила. Точеные черты лица, будто вырезанные рукой искусного скульптора, стремившегося к совершенству. Черная бархатная мантия ниспадала тяжелыми складками с ее острых плеч, подчеркивая их неестественную, почти вычурную расправленность. Взгляд ее казался спокойным, но приоткрытые губы выдавали растерянность — как если бы ее присутствие здесь было не менее неожиданным для нее самой, чем для остальных. Тем не менее, в позе Тимелии не чувствовалось ни смущения, ни неуверенности: она стояла прямо, без тени суеты, изящно сложив ладони на уровне талии. На левой ее руке поблескивал крупный перстень, его синева чуть дрожала в тусклом свете прихожей. Девочка с упоением смотрела в небесно-голубые глаза матери, но Тимелия глядела мимо. Ее пронзительно холодный взгляд упирался в грудь дочери, словно она пыталась рассмотреть сквозь нее пустой угол прихожей. — Энни, иди к себе, — едва слышно произнес Эдгар. — Нет, — возразила она, в очередной раз трепетно взглянув на мать, которая все еще не удостоила ее ни улыбкой, ни даже мимолетным взглядом. Но Энни было достаточно и того, что мама просто вернулась домой. Она была здесь. — Мам... — Иди, — повторил Эдгар, уже строже, и подтолкнул ее к лестнице. Энни, не отводя взгляда от Тимелии, медленно, почти неслышно обошла ее, как будто любое резкое движение могло спугнуть ее— заставить ее исчезнуть, выйти за дверь и больше не вернуться. Сердце билось все быстрее, больно ударяя в грудную клетку. От волнения, от страха, от чего-то такого, что невозможно было точно назвать. Болезненное состояние, мучившее девочку еще совсем недавно, куда-то отступило, словно растворилось в этом странном, невыносимо важном моменте: мама вернулась. Поднявшись на второй этаж, Энни остановилась у своей комнаты. Она хлопнула дверью ровно настолько, чтобы взрослые поверили, будто она ушла. Но сама осталась и, прислонившись к стене в коридоре, застыла в ожидании. Они должны были поговорить. Обязательно. Слишком многое осталось не сказанным. Она часто представляла себе этот день — возвращение, встречу, взгляд. Но никогда не тешила себя иллюзией, будто все произойдет легко. Энни слишком хорошо помнила, каково это — когда уходят, не объяснив. И теперь единственное, чего она хотела, — чтобы мама не исчезла снова. Эдгар смотрел на бывшую жену, не пытаясь скрыть своего презрения. Еще совсем недавно, мысленно представляя себе их неизбежную встречу, он сомневался в собственной решимости. Ему казалось, что одного лишь аромата ее духов будет достаточно, чтобы отбросить горечь и снова оказаться в ее власти — той невидимой, туманной, но сильной. Этот запах — единственный за всю жизнь, который так глубоко въелся в его память — еще совсем недавно пьянил и сбивал с мыслей, проникая под кожу. Но теперь, стоя перед ней, после всех этих месяцев молчания и отсутствия, он не чувствовал ничего, кроме медленно разливающегося по телу ядовитого отвращения, пробуждавшего в нем желание сделать ей больно, задев резким словом. Она сильно изменилась и нельзя было сказать, что похорошела: лицо ее осунулось и побледнело, губы, некогда такие полные, пурпурные, притягательные, побледнели и отливали синеватым холодом, словно ей было очень зябко. Из-под тонких, почти прозрачных век, исчерченных сиреневыми нитями вен, на него смотрели выцветшие глаза. Когда-то они сияли — как звезды, как пламя, способное осветить весь мир вокруг своей внутренней силой. Теперь же в них не было ничего, кроме усталости. В последний раз окинув Тимелию взглядом, Эдгар медленно отступил в сторону, не говоря ни слова, но жестом ясно указав ей на дверь. Черты ее лица дрогнули, тонкие выцветшие губы исказило подобие улыбки. Она медленно прошла вперед, точно черная кошка, не теряя ни на мгновения ни грации, ни гордости. Поравнявшись с Эдгаром, она прошептала: — Ты... — Не к чему это, — серьезно сказал он, продолжая пристально изучать настенный бра, висевший рядом с лестницей. Тимелия смотрела на него искоса — холодно, испытующе, будто проверяя его самообладание. Она знала его слишком хорошо. Знала, сколько он сможет молчать. И не ошиблась — спустя несколько глухих, натянутых минут он не выдержал: — Я требую развод, — сказал он. — Не беспокойся, все уже улажено, — на короткое мгновение брови ее дрогнули, глаза заискрились, она говорила с откровенной издевкой в голосе. Злость начала закипать в груди Эдгара. Казалось, у этой женщины напрочь отсутствуют присущие людям чувства. Лишь теперь он понял, что кажется, она всегда была такой. Всегда была одурманена иллюзией собственного превосходства над всеми вокруг и, особенно, над ним. — Прекрасно. А теперь уходи, — сказал он так резко, словно хотел поскорее выплюнуть эти слова, чтобы не держать их в себе ни секунды дольше. На ее губах тут же дрогнула новая усмешка. — Я не прощаюсь, — сказала она и направилась к выходу. Что-то внутри Эдгара сорвалось. Обида, которая годами копилась под кожей и теперь вырвалась наружу. Он развернулся, уже не заботясь о самоконтроле, и почти зарычал ей вслед: — Убирайся. И не смей больше появляться в этом доме! Ты сделала все, чтобы разрушить нашу жизнь! Он покраснел, щеки его подергивались от нервного спазма. Он шагнул вперед, до боли сжав кулаки. — Есть ли твоей груди хоть какое-то сердце? Не приближайся к Энни ни на шаг. Поняла? Тимелия не ответила. Ее лицо оставалось непроницаемым, только уголки губ едва заметно напряглись. Не оборачиваясь, она спустилась во двор и готовилась трансгрессировать. — Мама! — крикнула Энни, перескакивая через ступеньки, будто каждый шаг был последним шансом успеть. — Мама, подожди! Она слетела на первый этаж, но не успела выбежать на крыльцо — Эдгар успел перехватить ее одной рукой, не позволяя убежать с крыльца. Хлопок. Тимелия исчезла, даже не обернувшись. На миг воцарилась тишина. Эдгар и Энни застыли, как окаменевшие, каждый — в своей тени разочарования. Как бы он ни ненавидел бывшую жену, где-то в глубине — там, куда не добирается здравый смысл, — он все же надеялся, что она хотя бы попытается заговорить с дочерью. — Это ты во всем виноват! — навзрыд прокричала девочка, вырываясь из рук отца. — Зачем ты прогнал ее? — Я? — возмущенно воскликнул мужчина, но тут же осекся. Он прекрасно понял, что Тимелия не преследовала своей целью встречу с дочерью и пришла не ради нее, но он не знал, как объяснить это десятилетнему ребенку. — Ты! — крикнула она, с силой оттолкнув его. Ее грудь наполнилась глухой, обжигающей ненавистью — за этот момент, за этот день, за все, что он делал не так. За то, что он всегда все делал не так. Энни убежала в свою комнату, смахивая ладонями потоки горячих слез. Запрыгнув на кровать, она больно ударилась. По комнате пробежал, вибрируя, жалобный звон новенькой лакированной гитары. От этого ей стало еще противнее на сердце, чем прежде. Эдгар еще некоторое время стоял на пороге дома. Потом, протерев усталые глаза, закрыл входную дверь и отправился в свой кабинет, откуда не выходил до позднего вечера. Энни плакала до полного изнеможения. Слезы текли беззвучно, упрямо, пока не иссякли, оставив после себя усталое, безвольное тело. Она уснула, словно провалившись в пустоту, где не было ни боли, ни мыслей — только тишина. Очнулась она уже вечером, когда Оттери-Сент-Кетчпоул окутала густая, вязкая темнота, казавшаяся почти зловещей. Энни с легкостью проспала бы до самого утра, забывшись в мире грез, где не существовало ни ссор, ни одиночества. Но неосторожное прикосновение чужих рук к ее лицу заставило ее открыть тяжелые опухшие глаза. В непроглядной темноте что-то или кто-то тянуло к ней свои кривые конечности. Энни завизжала, испугавшись. Не мешкая, она схватила подушку и изо всех сил бросила ее в ночного монстра. Подушка с глухим хлопком приземлилась на пол. Включив светильник, Энни осторожно приподнялась на кровати. Существо исчезло, словно его и не было вовсе. Отдышавшись, она посмотрела в зеркало, стоявшее напротив кровати. На ее шее вновь висел блеклый кусок кристалла. Тонкие пальцы непроизвольно потянулись к кулону, ощущая его тепло. Теперь она знала: пытаться снять его было бесполезно. Каждый раз когда она снимала его, на утро вновь обнаруживала кристалл у себя на шее. Тайна, казавшаяся необъяснимой, понемногу начала приоткрываться, а Энни начинала понимать — кулон должен остаться с ней. Как только остатки сонной дремоты рассеялись, и события дня снова всплыли в памяти, дверь в комнату скрипнула. — Поговорим? — Эдгар вошел, поднял с пола подушку и, взглянув на дочь, попытался завести разговор. — Откуда у тебя это? — спросил он, указывая на кулон. Но Энни не ответила. Отвернувшись, она плотнее завернулась в одеяло и уткнулась лицом в подушку, делая вид, будто спит. Эдгар не стал настаивать. Он помолчал, выжидая, но услышав тихие всхлипы, сел рядом на край кровати. Пока она спала, он много думал. Все происходящее было тяжелым и для него, но он знал — для Энни это было гораздо больнее. И сейчас она нуждалась в нем больше, чем когда-либо. — Эй, ребенок, — ласково прошептал он, пытаясь стянуть одеяло, но девочка вцепилась изо всех сил. — Энни... Пожалуйста, посмотри на меня. — Уходи, — буркнула она глухо. — Я знаю, как тебе больно. Все это… неправильно, — он вздохнул и потер покрасневшие глаза. Объяснять десятилетнему ребенку, почему жизнь бывает несправедливой, оказалось куда сложнее, чем он ожидал. — Нам придется как-то жить дальше. Мама не вернется, Энни. Прости… — Из-за тебя! — воскликнула она, захлебываясь слезами. — Это все из-за тебя! — Когда-нибудь ты все поймешь… — слова дочери резали по сердцу. Глаза Эдгара затуманились, но он продолжил: — У нас все будет хорошо. — Оставь меня, — выкрикнула она, не желая слышать его пустых обещаний. Она винила его, но на самом деле считала причиной всех проблем лишь себя. Вскочив, взъерошенная, с заплаканными глазами, она посмотрела на него с отчаянием: — Ты даже не дал ей сказать ни слова! Нам нужно было просто поговорить с ней. Простить! Все! Я все слышала… Это ты прогнал ее. — Она не собиралась оставаться, — тихо ответил он. Эдгар знал: если бы Тимелия действительно хотела остаться ради дочери, ничто и никто не помешал бы ей. — Откуда тебе знать?! — выкрикнула она, дрожа. — Ты не знаешь, что я пережила! Если я никому не нужна — зачем я вообще здесь?! Почему?! Эдгар на мгновение онемел. Слова дочери ударили в самое сердце. — Ты нужна мне, — сказал он твердо, не позволяя голосу дрогнуть. Энни вскинула взгляд. И ей стало стыдно. Она увидела, что отец плачет — впервые в жизни. Молча, не прячась, она снова завернулась в одеяло, но теперь — не чтобы спрятаться, а чтобы прижаться к нему. Эдгар обнял ее, прижав к груди, и они сидели молча. Молчали несколько минут, позволяя друг другу успокоиться, затем мужчина вновь заговорил: — Как гитара? Понравилась? Энни молча кивнула, бросив взгляд в сторону угла. Только теперь она смогла разглядеть подарок как следует: длинный, темный гриф с блестящими струнами, сияющий корпус из светлого лакированного дерева. — Это еще не все, — сказал Эдгар с внезапной оживленностью. Он заметил, как на лице дочери мелькнул интерес — и решил не упускать шанс. — Что это? — нахмурившись, спросила она, когда отец достал из-под кровати кожаный школьный рюкзак. — Красивый? — улыбнулся он. — Я долго выбирал. Когда-то у меня был похожий. Он начал расхваливать рюкзак, открывая и закрывая молнии, демонстрируя карманы, отделения, словно речь шла о самом важном предмете на свете. И вдруг Энни поняла, к чему все идет. — Зачем он мне? — спросила она, притворившись, что не понимает. — Помнишь, я говорил, что у нас начинается новая жизнь? — Эдгар сдержанно улыбнулся. — Вот она. Новый этап. Я записал тебя в местную школу. Ты принята. — Нет! — взвизгнула она. — Исключено! Я не пойду в школу для маглов! Он дал ей время. Выслушал все — обиды, гнев, насмешки над "неволшебниками". И только когда она выдохлась, заговорил снова: — Я понимаю, — спокойно сказал он. — Но тебе ведь еще нет одиннадцати. — И что? — всхлипывая, фыркнула она. — Мне не нужна обычная школа, если я буду учиться в Хогвартсе. — Ты ошибаешься. Узнать что-то новое никогда не бывает лишним. Придя в Хогвартс, ты сможешь удивить своими знаниями тех детей, кто не учился в магловской школе. Аргументы отца казались Энни абсурдными, но он разговаривал с ней так рассудительно и спокойно, что она больше не могла позволить себе кричать и злиться. В конце концов, она согласилась на условия отца: потратить год до Хогвартса с пользой. — Ладно, — пробормотала она, устраиваясь в постели, — но я очень устала. — Рад, что ты все понимаешь, — мягко сказал Эдгар и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. Он вышел из комнаты, погасил свет и закрыл дверь. В коридоре позволил себе улыбнуться — тихо, почти с облегчением. План сработал. Хитроумная идея Молли Уизли оказалась даже эффективнее, чем он ожидал. Однако радуясь своей маленькой победе, Эдгар еще даже не подозревал, что его переиграют в его же игре.

***

— Августа последняя неделя, Солнце греет с самого утра, Ласточка проснулась и запела — До свидания, летняя пора! У природы нет плохой погоды, Но прекрасней лета не найдешь— В золоте купаются восходы, И.... — Что? — Дальше я ничего не могу придумать, — с досадой сказал Седрик и устало отбросил блокнот в сторону. — Что-нибудь про рожь? — предложила Энни, подбирая прядь волос за ухо. — Разумеется, тут должна быть рожь, — кивнул он. — Но не могу найти глагол. Все звучит банально или нелепо. — А если… «струится»? — «Рожь струится»? — переспросил он, задумчиво. — Хм. Звучит странно… но, знаешь, пойдет. В этом даже что-то есть. Он снова взял блокнот и принялся дописывать строчку, осторожно выводя буквы Они устроились в саду Кроу, спрятавшись от яркого солнца в тени вишневых деревьев. Седрик сидел, привалившись спиной к шершавому стволу, лениво перелистывая страницы своего блокнота. Энни развалилась на траве, жуя сорванные травинки, разглядывая небо сквозь ветви. Была последняя летняя неделя и хотя ни для Седрика, ни для Энни это не означало ровным счетом ничего, в воздухе чувствовалось что-то неотвратимо прощальное, тревожное, как будто ускользало не только лето, но и что-то еще, более важное. Они прощались с летом по-своему: молча, тихо, просто решив провести оставшиеся дни вместе. Седрик, вернувшись с родителями из Франции, первым делом пришел к Энни — и это помогло ей немного отвлечься от недавнего кошмара. Зефир растянулся рядом, лежал на спине с поджатыми лапами, подставив пузо солнцу. Казалось, он, как и все живое вокруг, старался вобрать в себя остатки тепла, предчувствуя приближающуюся смену сезона. Седрик рассказывал о своих французских каникулах: как они колесили по южному побережью, купались в лазурной воде, ели странные блюда. Энни слушала, прикрыв глаза, мысленно рисуя картинки из его рассказа. Но как только он дошел до момента, где речь зашла об улитках, она вздрогнула и, поднимаясь на локти, воскликнула с явным отвращением: — Фу! Какая мерзость… Она с тревогой глянула на заросли в глубине сада — после дождя там кишело слизняками, и одного воспоминания хватило, чтобы ее передернуло. — Ну и что? — смущенно усмехнулся Седрик. — Это были специальные улитки. — Ну да, конечно, — поморщилась девочка. — А вообще мне понравилось, — сказал он после паузы, уже более серьезно. — Французский такой красивый… Энни, ты же говорила, что знаешь его? — Не-а, — протянула она, продолжая грызть травинку. — Но ты же рассказывала… — Это было раньше, — резко перебила она. — Терпеть не могу французский. — Что с тобой сегодня? — Седрик раздраженно захлопнул блокнот и развернулся к ней. — Почему ты так себя ведешь? — Как именно? — язвительно уточнила она, приподнимая бровь. — Так, — всплеснул он руками. — Я кажется тебе ничего не сделал. Знаешь, мы лучше пойдем, — сказал он, поднимаясь, — увидимся завтра, когда у тебя появиться настроение. Если оно появиться. Энни не пошевелилась, молча наблюдая за тем, как друг собирает свои вещи. Она не рассказала ему ничего. Ей вообще не хотелось ни с кем обсуждать все произошедшее, решив, что это все равно ничего не изменит. Но мысль о том, что Седрик может отвернуться, уйти и больше не вернуться, была невыносима. — Она бросила меня, — сказала Энни. Тихо, глухо, почти беззвучно. Слова будто резали горло изнутри, и потому выходили с трудом. Седрик замер, обернулся. — Кто? — Женщина, — выдохнула она, прикрывая глаза. У нее физические не поворачивался язык, назвать Тимелию «мамой». Это было также сложно, как и выйти на улицу без своей куриной шапки. Седрик замер, на мгновение растерявшись, пытаясь понять, как правильно поступить. Он понял, что имела в виду Энни, но нужные слова ускользали, он не знал, как выразить ей свою поддержку. В конце концов он не придумал ничего лучше, чем просто лечь рядом с ней и осторожно сжать ее руку. Он думал, что она непременно расплачется, поэтому старался не стеснять ее своим взглядом. Как бы сильно он не любил Энни, невозможно было отрицать тот факт, что она была очень ранима. Фред, впрочем, говорил проще. У него не было такой развитой эмпатии, которая была у Седрика. Он без обиняков называл Энни обыкновенной плаксой. Но в этот раз девочка лежала отвернувшись, однако не проронила ни слезинки. В этот раз она держалась. За последние месяцы она научилась сдерживаться, притуплять боль, отвлекаясь на что-то внешнее. Вытянув руку, она гладила Зефира за мягким ухом, пока тот, сладко посапывая, раздувал ноздри, зарывшись мордой в выгоревшую траву. — Во сколько возвращается твой папа? — спросил Седрик, прерывая молчание. — Ты можешь идти. Я справлюсь, — спокойно ответила она. — Мне не обязательно, чтобы кто-то был рядом. — Я же не поэтому спрашиваю, — возмущенно сказал он. Ее слова случайно задели что-то важное. — Я останусь столько сколько хочешь. И завтра приду тоже... Энни обернулась и встретилась с его зелеными глазами. В ее взгляде, наполненном усталостью, вдруг вспыхнула благодарность. Она улыбнулась — широко, по-настоящему, так, как не улыбалась уже давно. Они и пролежали в траве до самого вечера, читая стихи и рассматривая зарисовки Седрика, пока не начало темнеть. Солнце лениво клонилось к горизонту, и когда небо окрасилось в первые сумеречные краски, вечерняя роса покрыла аккуратно подстриженный газон у дома Кроу, заставляя ребят подняться. В тот день Эдгар вернулся домой поздно, в доме было подозрительно темно, хотя обычно Энни включала все светильники в каждой комнате дома, но не потому что боялась оставаться одна, а, как считал Эдгар, из элементарной вредности и упрямства. Он десятки раз неустанно просил ее выключать после себя свет, но она, конечно же, никогда этого не делала. Поднявшись на второй этаж, он сразу же направился в детскую. Комната была пуста. С тревогой в груди он обошел остальные комнаты, спустился обратно вниз, сердце его начало биться чаще. Он уже собрался звонить знакомым, когда что-то — почти инстинкт — заставило его повернуть голову в сторону гостиной. Энни лежала на полу. В тусклом треугольнике света из прихожей была видна ее рука. — Энни?! — Эдгар бросился к ней, рухнув на колени. Он торопливо нащупал пульс, пальцы коснулись чего-то липкого. — Нет, нет, нет, — шептал он, дрожащей рукой пытаясь включить свет. — Энни, малышка… Очнись. Пожалуйста… На ее лице и шее расплывалась свежая кровь, стекавшая тонкой струйкой из носа. В тот же миг люстра вспыхнула ярким светом, и Энни, морщась, зажмурилась. Медленно открыла глаза и озадаченно огляделась по сторонам. Эдгар выдохнул шумно, с рывком, будто только что вынырнул из-под воды. — Что случилось? — болезненно прошептала она.

***

Началась новая череда необъяснимых «приступов», выпавшая прямо на начало осени, когда все дети, взяв свои рюкзаки отправились в школу за новыми знаниями. Энни же пришлось отложить учебу: кровь из носа теперь шла с пугающей регулярностью, и в таком состоянии о занятиях не могло быть и речи. Эдгар никак не связывал два этих события между собой. Он был всерьез встревожен. Он не находил логического объяснения этим обострениям и снова впал в привычное состояние тревожной паники. Мысль оставить дочь одну дома казалась невыносимой, но и взять отгулы было почти невозможно. Как нельзя кстати в гости к Кроу наведалась миссис Диггори. Она, к всеобщему удивлению, вызвалась помочь и присмотреть за девочкой в отсутствие ее отца. Шла уже вторая неделя осени, а состояние Энни все не улучшалось. Днем она казалась вполне бодрой: Агнес приносила ей различные книги, которые девочка читала с особым увлечением и интересом. Однако по ночам у нее случались постоянные сильные «приступы». В одну из таких ночей Эдгар внезапно проснулся от резкого грохота — звук был таким громким и неожиданным, что он едва не свалился с кровати. Сердце забилось в панике, перехватив дыхание. Он метнул взгляд на часы — стрелки застыли на двух. Не теряя ни секунды, он вскочил и поспешил к комнате дочери. — Брут приклеит его тебе к горлу, маленькая чертовка! — хрипел, сражаясь с девочкой маленький ночной монстр, которого Энни вызывала каждую ночь с помощью кулона. Она давно поняла, что стоило ей снять кулон как существо вскоре появлялось в ее комнате, чтобы надеть его обратно. План Энни был прост: он должен быть будить ее, чтобы она, в свою очередь, будила отца, имитируя припадки. Она проделывала это на протяжении уже двух недель. Но этой ночью что-то пошло не так. — Нет! — прошипела Энни, сдерживая крик. Ее охватил настоящий ужас. Обычно появление Брута проходили без происшествий, но в ту ночь он взбесился — накинулся на нее, размахивая своими сухими жилистыми руками, и угрожал вдавить кристалл прямо ей в глотку. Она по-настоящему боялась за свою жизнь, поэтому теперь сражалась с существом, пытаясь не подпустить его когтистые пальцы к своим глазам. — Брут покончит с тобой и наконец-то сможет выспаться! — рычал он, скаля зубы в злобной усмешке. — Я больше не буду тебя тревожить, клянусь! — Только если ты сдохнешь! — зашипел он в ответ. И тогда, сама не поняв как, она изо всех сил ударила его ногой. Брут, взвизгнув, перелетел через край кровати и с глухим грохотом врезался в тумбочку. Шум, разорвавший ночную тишину, отозвался эхом на весь дом. — Мерлиновы ретузы, — спохватилась она, словно забыв, что еще минуту назад сражалась с Брутом за свою жизнь. — Мне очень жаль... Эдгар вбежал в комнату спустя две минуты застав взъерошенную Энни сидящей на кровати. В этот раз все пошло не по плану — она не успела подготовиться к приходу отца. Девочка метнула быстрый взгляд на пол, однако Брута уже там не было. Он, как и всегда, просто растворился в воздухе. — Ради всего... — раздраженно сказал отец. Гнев вспыхнул мгновенно, но столь же быстро угас — он знал: Энни не виновата. Болезнь, как бы странно она ни проявлялась, была реальной. — Опять кровь из носа? — Он склонился ближе, но, убедившись, что все чисто, нахмурился. — Нет, сегодня обошлось. Ты словно в боях без правил участвовала... — он осекся, заметив на коже дочери тонкие кровавые царапины. — Кошмар, — быстро проговорила она, пряча руку под одеяло. — Ударилась о тумбочку… Прости, что опять разбудила. — Ничего, крошка, — вздохнул он, смягчившись, и осторожно уложил ее обратно на подушку. — Засыпай скорее. — Можешь… остаться? — шепнула она, неуверенно. — Нет, Энн, это невозможно, — решительно сказал он, выключая свет. — Спокойной ночи. Едва дверь в комнату закрылась, как следом послышался глухой хлопок. Энни высунулась из-под одеяла, пытаясь разглядеть дальний угол комнаты. Из мрака донесся шепот: — Засыпай... — заговорщически прошипел вновь возникший из ниоткуда ночной монстр. — Да что ты такое?! — испуганно простонала Энни, потянувшись к торшеру. Но когда свет в комнате зажегся Брута вновь не оказалось в детской. Энн еще ни разу не видела его при свете, однако, обосновано предполагала, что выглядел он очень непривлекательно: холодные сухие руки были длинными и грязными, изо рта его разило, из чего следовало, что зубы его скорее всего были черными и гнилыми, иногда при тусклом свете луны из окна она успевала уловить его гигантские, выпученные глаза и острые уши, торчащие в разные стороны. Энни решила оставить свет на ночь, решив, что это спасет ее от безумного Брута. Однако стоило ей только подумать об этом, как торшер потух, а по комнате пронесся гул из множества голосов, повторявших одно и тоже: «Засыпай... Засыпай... Засыпай...». Они были повсюду: справа, слева, почти у самого уха. Энни крутила головой, пытаясь понять, откуда идет звук, но не успевала — чудовищ было много. Стиснув зубы от страха, она нырнула с головой под одеяло и затаилась, дрожа всем телом. Минуты тянулись, словно вечность. Когда наступила тишина, она решилась высунуться. И замерла: у двери стояла бесформенная тень. Массивная, неподвижная, черная, как сгущенная ночь. Она полностью перекрывала путь к спасению. — Спи… — прошептало нечто. Энни обреченно запищала, закрыв рот рукой. Всю ночь она не отрывала взгляда от Брута, неподвижно простоявшего в углу до самого утра. Порой он издавал пробиравшие до мурашек звуки похожие больше на агрессивный рык, чем на храп. Но он давно уснул, устав возиться с глупым человеческим детенышем. С первыми лучами солнца существо исчезло, а Энн поклялась никогда больше не снимать кулон, который, ей казалось, был единственной для нее защитой от Брута. Она и сама уже устала просыпаться каждую ночь в течении двух недель лишь ради того, чтобы отец был уверен в том, что она действительно больна. Чем дольше она притворялась, тем сложнее ей приходилось — вызывать кровь из носа теперь уже было нестерпимо больно. А постоянное присутствие миссис Диггори только напрягало: половину дня Энни была вынуждена лежать под теплым пледом с книгой, изнывая от скуки, а другую половину — проводить в кресле в гостиной, под наблюдением цепкого взгляда Агнес, от которого невозможно было скрыться. Энни понимала: если не придумать что-то новое, вскоре все рухнет. Стоит ей лишь показать признаки улучшения — и отец тут же отправит ее в магловскую школу. А этого она допустить не могла. — Как ты себя чувствуешь сегодня? — мягко спросила Агнес, отрываясь от книги и изучающе вглядываясь в лицо девочки. — Намного лучше, — устало вздохнула Энни и изобразила болезненную, но правдоподобную улыбку. После бессонной ночи врать было несложно — выглядела она действительно изможденно. — Надеюсь, скоро совсем поправлюсь. Уже надоело лежать целыми днями. — Выглядишь все равно плохо, — пробормотала миссис Диггори, приложив ладонь ко лбу девочки. — Я сейчас принесу тебе чаю. — Миссис Диггори, — окликнула ее Энни, прежде чем женщина успела выйти из комнаты, — могли бы вы подать мне книги со стола? Агнес подошла, взяла в руки несколько объемных учебников и, нахмурившись, принялась читать названия вслух: — «Как изготовить Вселенную из химических элементов?», «Ментальная арифметика: тренировка разума», «Как изменить историю с помощью веревки?» … — она замерла, сбитая с толку, словно внезапно оказалась на незнакомой планете. — Что это за чепуха? «Теория относительности и бутерброды: поиск общего знаменателя» ... — Магловские учебники, — невозмутимо пожала плечами Энни, раскрывая одну из книг. — Что за вздор! — нервно прыснула миссис Диггори, забыв, что еще минуту назад собиралась приготовить чай. Теперь, казалось, все мысли, тревожившие ее ранее, все события последних дней не имели никакого значения по сравнению с открытием, сделанным ею. Расскажи она кому-нибудь никто бы и не поверил в реальность существования опасности того, что маглы, по всей видимости, всерьез задумываются уничтожить Вселенную... с помощью веревки. — Это вовсе не чепуха, миссис Диггори. Это наука, — с серьезным видом возразила девочка. — Папа говорит, что еще лет десять — и мир изменится до неузнаваемости. — Какой ужас, — прикрыв губы длинными бледными пальцами, Агнес задумалась. В последние дни Агнес была не похожа на себя: терялась в раздумьях, металась в нерешительности, будто в ней боролись страх и рассудок. Совесть тревожно зудела где-то на краю сознания, но уступала место чему-то новому — смутной тревоге, которую она раньше никогда не испытывала. А теперь еще и маглы, — их возможная угроза, которую, как ей внезапно стало ясно, волшебники, похоже, поразительно недооценивали. Миссис Диггори никогда прежде не позволяла себе ни одного резкого слова в адрес маглов. Более того, казалось, они вообще не существовали в поле ее интересов. Но что-то внутри нее изменилось. Незаметно, но ощутимо. И Энни, чутко уловив этот перелом, поняла: появился шанс. Может быть, даже единственный. Она не знала, как еще защититься от неизбежного — от магловской школы. Но если Агнес начнет сомневаться в магловской системе, то, возможно, станет ее, пусть и неосознанным, союзником. — И что же они там пишут? — с осторожным любопытством миссис Диггори покосилась на развернутую страницу книги по химии. — Это очень интересно, — с воодушевлением ответила Энни, не отрывая взгляда от текста. — Мне нужно все выучить до начала занятий. В школе расскажут еще больше о том, как устроена Вселенная. — Да что маглы могут знать о Вселенной... — с сомнением фыркнула женщина, искоса глядя на формулы и схемы. — Больше, чем кажется, — спокойно, но твердо возразила девочка. Агнес поджала губы. — Знаешь что, почитай лучше что-нибудь другое, — сказала она, поднимаясь и мягким движением забирая учебники со стола. Женщина вышла из детской. Энни довольно улыбнулась и посмотрела в окно, даже не догадываясь о том, какой эффект она произвела своим невинным рассказом на впечатлительную волшебницу и какие последствия это будет иметь для нее самой в будущем.