Карамель

I can't think of a place I'd rather be The whole wide world doesn't mean so much to me For this is where I belong Oh, this is where I belong

Tell me now if you want me to stay It don't matter 'cause I'd stay here anyway For this is where I belong Oh, this is where I belong

The Kinks – This Is Where I Belong Lyrics

На Травологии Морган подсела к Энни сама. — Как дела? — радушно улыбнулась девочка. — Всё хорошо, а у тебя? — Просто замечательно. Сегодня придёшь на собрание? — Да. — Конфетку? — Спасибо, — улыбнулась Энни, когда Морган протянула ей апельсиновый леденец. — Обожаю цитрусовые. — Да, я тоже. Они очищали от вредителей прыгающие поганки — капризные грибы с толстыми упругими шляпками, которые при каждом неосторожном прикосновении подпрыгивали в горшке и норовили выскочить на соседний стол. На нижней стороне шляпок заводились крошечные серые клещи, и их нужно было осторожно снимать щипцами, пока поганка не решила, что с неё хватит, и не отпрыгнула куда-нибудь под лавку. Мадам Спраут бодро ходила между рядами, контролируя процесс. — Мистер Оумен, не прижимайте её локтем! Мисс Мортон, если ваша поганка сбежала, это не значит, что можно делать вид, будто у вас её никогда не было. Мисс Хендерсон, очень хорошо, только держите горшок крепче. Перед ужином Энни поднялась в башню Гриффиндора проверить Омлета. Пёс был наказан домашним арестом на неопределённый срок за то, что устроил переполох в гостиной Пуффендуя, разогнав там всех кошек. Седрик спас Энни, вовремя оказавшись рядом и поймав непослушного котопса за шкирку. На пороге гостиной Энни столкнулась с Фредом и Джорджем. До этого дня она словно подсознательно избегала их. Если они и попадались ей на глаза, то всегда издали, мельком, будто взгляд сам ускользал в сторону. Энни не могла толком объяснить, почему так происходило. Наверное, всё началось с того момента, как Чжоу сказала, что видела Джорджа с какой-то девочкой на третьем этаже. С тех пор эта мысль никак не оставляла Энни в покое. Близнецы целовались с девочками. И это почему-то оказалось не просто странным, а почти невозможным для понимания. Энни привыкла думать о них как о Фреде и Джордже: шумных, рыжих, вечно смеющихся, способных взорвать чернильницу, запустить фейерверк в коридоре и убедить первокурсника, что лестницы питаются носками. Они были частью её обычной жизни. Почти как мебель в гостиной, только громче и опаснее. Но теперь Энни вдруг поняла, что они и вправду изменились. Выросли. Не превратились внезапно во взрослых, конечно. Они всё ещё были Фредом и Джорджем, всё ещё стояли в проходе, ухмылялись и явно только что довели Ли до хриплого смеха какой-то глупостью. Но лица их уже не казались совсем мальчишескими. Скулы стали заметнее, плечи шире, движения увереннее. Даже растрёпанные рыжие волосы и веснушки выглядели теперь не просто смешно и привычно, а как-то иначе. Это «иначе» особенно раздражало. Энни не хотелось думать, что именно изменилось. Ей вообще не хотелось это замечать. Но стоило Джорджу повернуться к ней и улыбнуться, как внутри у неё всё неловко сжалось. — Привет, — беззаботно сказал он, до этого рассказывавший что-то Фреду и Ли. — Да, — задумчиво ответила Энни. — Привет. — В порядке? — спросил парень. — Ага, да, — сказала Энни и, протиснувшись мимо ребят, выскочила в гостиную. Она спряталась за углом и услышала, как дверь за ними закрылась. Только тогда Энни облегчённо выдохнула и прижалась спиной к стене. Сердце ее тревожно билось в груди. Сама себе поражаясь, она не понимала почему так вдруг реагирует на них. В конце концов, это были всё те же Фред и Джордж, с которыми она встревала во всевозможные передряги, получала всевозможные ссадины, а от некоторых даже остались шрамы. Энни зажмурилась и мысленно выругала Чжоу Чанг. До её слов всё было совершенно нормально. И пусть бы оставалось нормально дальше. Опоздав на ужин из-за разрухи устроенно Омлетом в комнате, которую пришлось убирать, Энни отправилась в библиотеку почти бегом. — Начнём, — сказала Морган. Она встала перед ними, явно заранее подготовившись, но всё равно выглядела так, будто предпочла бы сейчас оказаться где угодно ещё. Хоть у прыгающих поганок на прополке. — У нас не сложилось с первого раза, — продолжила она. — И это нормально. Трудно найти общий язык, если никто особенно не хочет его искать. У всех были планы, все хотели бы сейчас заниматься своими делами. Но давайте попробуем посмотреть на это иначе? Она улыбнулась натянуто, но очень старалась примирить всех. — Это всё-таки опыт общения. Нам самим решать: либо мы проведём эти полгода нормально, помогая друг другу и поддерживая, либо рассоримся окончательно, возненавидим друг друга и будем до конца жизни хранить это отвратительное воспоминание и неприятные чувства. Морган отдышалась. Было видно, что ей с трудом дается роль миротворца, находясь между Селеной и Чжоу, стрелявших друг в друга взглядами острее молний. — Чжоу, — повернулась она к девочке, — ты хотела бы что-то сказать? — Да, — глубоко вдохнув, Чжоу обратилась к Энни. — Я прошу прощения за то, что наговорила. Твои волосы не странные. Они… имеют право на самовыражение. — Ну, — неодобрительно нахмурилась Морган, — ладно. Селена? Селена приподняла бровь и презрительно оглядела Чжоу. С минуту она молчала, явно испытывая её терпение. — Я не должна была говорить, что ты тупая, Чжоу, — сказала она наконец. — И? — протянула Чанг, явно ожидая опровержения. — А как на самом деле? — Ты очень претенциозна. С этим нельзя спорить. — Спасибо, — просияла девочка, радостно улыбнувшись. Энни с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. — Вот и славно, — сказала Морган, не сумев полностью скрыть улыбку. — Теперь, забыв былое, начнём обсуждать, как будем действовать. У кого-нибудь есть идеи, с чего начать? — Тема непростая, — сказала Энни. — Нужно поискать в библиотеке книги по ней. Сформируем общее представление и перепишем полезное в свою работу. — Это очевидно, — сказала Чжоу. — Нам нужно разделиться по секциям. Я возьму учебники по основам трансфигурации и построению мысленного образа. Раздел «Начальные превращения и точность формы», третий шкаф у окна. Там должны быть базовые объяснения, без которых мы всё равно не поймём более сложные труды. — Почему это ты? — внезапно спросила Селена. Чжоу посмотрела на неё так, будто та решила поспорить не с ней, а с самой логикой мироздания. Морган закрыла глаза на секунду. Энни показалось, что она мысленно досчитала до десяти. Возможно, до двадцати. — Потому что я знаю, где они стоят. — Я тоже знаю, где стоят книги. Чжоу пропустила ее слова мимо ушей и, словно ничего не происходит, продолжила: — Морган может взять на себя более продвинутые работы, — продолжила Чжоу. — Раздел «Сложные преобразования и ошибки формы», между шестым и седьмым шкафами, ближе к входу. Там есть книги о частичной трансфигурации, искажениях результата и способах возвращения объекта к правильному виду. — Хорошо, — кивнула Морган, стараясь запомнить указания. — А кто займётся секцией со старыми манускриптами и рукописями? Мне кажется, там тоже может быть что-то полезное. — Это возьмёт на себя Селена, — добавила Чжоу, решительно кивнув. — Секция старых трудов по направленному намерению и волшебной воле, четвёртый шкаф справа от лестницы. Если там есть что-то про влияние эмоций на форму заклинания, Селена обязательно это найдёт. — Я хочу полки с базовыми основами по трансфигурации, — сказала Селена. Морган снова вздохнула, оглядывая обширное пространство библиотеки. Высокие шкафы уходили вверх, теряясь в сумраке, а между ними витала лёгкая магическая пыль, заметная только в свете ламп. Казалось, эти стены видели больше ссор, шёпота, тайных записок и чужого отчаяния, чем можно было себе представить. Но такого уровня строптивости, какой был у Селены, они, возможно, всё же раньше не встречали. — Ладно, раз все получили задание, за дело, — сказала Чжоу, усмехнувшись и скрывшись в секции базовых основ по трансфигурации. — Энни, ты можешь заняться теорией, — предложила Морган. — Раздел «Законы формы и пределы превращений», ближе к северной стене. Там есть несколько полок о мысленном образе, магических ограничениях и том, почему одно неточное представление может испортить всё заклинание. Это пригодится, если нам нужно будет понять, как исправлять искажения, а не просто перечислять чужие ошибки. Морган задумалась на секунду: — Но, если честно, ты бы лучше поработала с Селеной в секции древних рукописей, потому что одна она там и до выпускного не справится. Энни вздохнула, но кивнула, принимая задачу. — Отлично, — сказала она, вставая. — Это значит, мне придётся разбирать все эти пыльные тома с непонятными формулами и терминами… — Зато, если ничего полезного не найдешь, всегда сможешь блеснуть знанием какого-нибудь древнего закона трансфигурации, — сказала Морган. — Представляете, профессор МакГонагалл спрашивает: «Почему вы опоздали на урок?». А ты такая: «Извините, профессор, я слишком увлеклась размышлениями о принципе Скамандера в трансформационных парадоксах». Думаю, тебя либо похвалят, либо отправят в больничное крыло из-за переутомления. Энни рассмеялась. — Хорошо. У нас есть план. Главное, держим друг друга в курсе, если найдём что-то полезное. Энни взяла с собой перо и блокнот для записей и направилась к своей секции. Впереди было много работы. Девочкам предстояло выяснить, хватит ли у них терпения и внимательности, чтобы за один вечер хотя бы нащупать основу для полугодового проекта и не перессориться раньше, чем они доберутся до оглавления. Её шаги затихли среди высоких книжных стеллажей. Библиотека вокруг жила своей тихой, пыльной жизнью: где-то шуршали страницы, скрипело перо, кто-то осторожно задвигал книгу на полку. Воздух пах старым пергаментом, кожаными переплётами, чернилами и сухой пылью, которая оседала на рукавах, стоило только снять с полки том потолще. Чжоу аккуратно вынимала книги с полок и листала их с такой сноровкой, будто заранее знала, где искать нужную информацию. Селена водила волшебной палочкой по корешкам, словно знала заклинание, которое подсказывает, есть ли внутри книг что-то полезное. Но когда по ту сторону шкафа Чжоу завопила от удара книгой по голове, всем всё стало ясно. Морган время от времени возвращалась к столу с массивными томами с причудливыми названиями вроде «Мысленный образ и волшебное намерение», «Ошибки формы при сложной трансфигурации» и «О сопротивлении исходного облика». Энни, углубившись в старые труды о законах формы, недовольно морщилась, когда попадались страницы с блеклыми, почти нечитаемыми буквами. Некоторые строчки приходилось разбирать по одному слову, а некоторые выглядели так, будто автор писал их в темноте, левой рукой и с глубоким презрением к будущим читателям. Часы пролетали незаметно. Стол, за которым они устроились, постепенно заполнялся кипами книг, пергаментами с заметками и черновыми рисунками схем. Каждая находка — формула, описание заклинания, теория или особенно странный пример неудачного превращения — тут же обсуждалась: — Это может быть важно. — Нет, это точно не то, что нам нужно. — Подождите, тут говорится об эмоциональном импульсе. — А здесь о мысленном образе. Кажется, это уже ближе. — Почему все авторы в этих книгах пишут так, будто соревнуются, кто больше запутает читателя? — пробормотала Энни, потирая уставшие глаза. — Может, они так защищали свои знания, чтобы студенты вроде нас не копались в их трудах, — откликнулась Морган, возвращаясь с очередной книгой. К вечеру у всех уже устали глаза, а головы гудели от потока информации. Чжоу поставила точку в своей последней заметке и оглядела итог их работы. Перед ними лежала целая стопка выписок: определения, теории, комментарии, предположения и несколько схем, которые пока выглядели скорее как попытка нарисовать паука в обмороке. — Ладно, думаю, на сегодня хватит, — сказала она, откидываясь на спинку стула. — Теперь это всё нужно объединить во что-то связное. — Но не сейчас, — хором сказали Энни, Морган и Селена, почти синхронно убирая свои записи в папки. — Согласна, — улыбнулась Чжоу. — Нужно поспать, иначе наши мозги трансфигурируются в кашу. Я уже чувствую это, — сказала Селена. Они быстро убрали книги на свои места под строгим взглядом мадам Пинс и вышли из библиотеки. Все шло хорошо. Исследование по трансфигурации размеренно продвигалось и постепенно разрасталось: сначала это были несколько выписок, потом — аккуратные стопки пергамента, потом — отдельные папки с пометками, черновиками и схемами, в которых уже сами девочки начинали путаться. Морган и Энни очень сдружились. Это произошло не сразу, не одним большим разговором и не каким-то торжественным признанием, а как-то незаметно: сначала они просто садились рядом на занятиях, потом обменивались чернилами, потом Морган начала оставлять Энни место за партой, а Энни — придерживать для неё учебник, если та опаздывала. Потом оказалось, что вместе им легче смеяться над скучными параграфами, проще переживать длинные лекции и почти невозможно молчать, если рядом находилась хоть одна странная мысль, требующая немедленного обсуждения. Морган была очень интересной и многогранной личностью. Энни и сама была такой, поэтому ей было особенно занимательно узнавать от неё новые вещи, о которых она прежде даже не слышала. Чжоу держалась со всеми довольно холодно, оставаясь в деловых отношениях. Кроме совместного написания курсового проекта по трансфигурации, она больше никак не взаимодействовала с однокурсницами. Приходила на встречи вовремя, приносила точные записи, исправляла неточности, безжалостно вычёркивала всё лишнее и уходила сразу, как только работа заканчивалась. Не грубо — просто так, будто дружба не входила в список обязательных пунктов проекта. Селена тоже не изменила своего отношения к Чжоу и проявляла недовольство каждый раз, когда та начинала командовать и распоряжаться Зато каким было удивление Энни, когда на заклинаниях у Флитвика Селена вдруг села рядом с ней. Энни с трудом сдержала улыбку. Ощущение было такое, будто дикая кошка одомашнилась, спрятала когти и пришла приласкаться к человеку, но всё ещё всем видом давала понять: одно неверное движение — и рука будет откушена. И хотя весь урок они молча сидели рядом, после урока Энни удалось немного побеседовать со слизеринкой, и даже сесть рядом с ней и на следующем занятии у Снейпа. Но по-настоящему они разговорились уже после урока. Поводом стало новое нападение — Колин Криви, первокурсник с фотоаппаратом, которого нашли окаменевшим. По школе снова прошёл тот самый взбудораженный, тревожный шум, только на этот раз он не стих так быстро, как после миссис Норрис. Энни и Селена шли по коридору рядом, сначала обсуждая только слухи: кто что видел, кто что придумал, кто уже успел обвинить Гарри Поттера, а кто, наоборот, считал всё это глупостью. Разговор был неловким, осторожным, будто обе проверяли, можно ли говорить не только о проекте, книгах и Чжоу. Селена, как обычно, отзывалась сухо и резко, но Энни вдруг поняла, что за этой резкостью прячется не равнодушие. Селена тоже была встревожена. Просто тревога у неё выглядела не как испуг, а как холодная раздражённость на всех сразу. Урок прорицания проходил высоко в Северной башне. Кабинет профессора Трелони совершенно не походил на обычный класс. Здесь не было строгих рядов парт, доски и привычного запаха чернил. Вместо этого — круглые столики, потёртые пуфы, низкие лампы под красноватыми абажурами, тяжёлые шали, свисающие со стен, и столько благовоний, что уже через пять минут у Энни начало першить в горле. Воздух был густым, тёплым и сладким, пах корицей, пылью, сухими травами и чем-то таким, что, вероятно, должно было помогать видеть будущее, но пока только вызывало желание открыть окно. — Не дыши слишком глубоко, — прошептала Дайана, садясь рядом. — А то начнёшь предсказывать сама себе обморок. Они устроились за столиком у окна, где воздух казался чуть менее неподвижным. На столе лежали хрустальные шары, накрытые тонкими фиолетовыми платками. Рядом стояла чашка с сухими чайными листьями, несколько пергаментов и стопка книг с названиями вроде «Туманные врата судьбы» и «Внутреннее око: как распахнуть его без вреда для рассудка». Энни успела открыть одну книгу на случайной странице и прочитать первую же фразу: «Если образ грядущего не является вам, значит, вы ещё не заслужили его своим страданием». — Великолепно, — сказала она. — Значит, если я ничего не увижу, это не потому, что метод сомнительный, а потому что я недостаточно страдала. Прорицание она не ненавидела, но относилась к нему с осторожным недоверием. Ей нравились карты, звёзды, странные символы и сама мысль о том, что мир иногда говорит с человеком загадками. Но уроки у профессора Трелони слишком часто превращались в ожидание чьей-нибудь скорой гибели от чайной гущи, облака пара или неправильно лежащей ложки. — Тише, — прошептала Дайана. — Она идёт. Люк в полу скрипнул, и из него, словно из тумана, появилась профессор Трелони. Она была закутана в несколько шалей сразу, отчего казалась ещё более призрачной, чем обычно. Огромные очки увеличивали глаза до почти совиных размеров, на шее позвякивали бусы, а в руках она держала стопку карт, завёрнутую в тёмный лиловый платок. — Мои дорогие, — протянула она, медленно проходя между столиками. — Сегодня воздух особенно густ от знаков. Я чувствую… тревогу. Ожидание. Невидимые нити уже дрожат вокруг вас. Энни прыснула и тут же опустила голову, делая вид, что поправляет перо. Профессор Трелони остановилась у своего кресла с высокой спинкой и села, словно опускаясь на трон. — Сегодня, — продолжила Трелони, — мы вновь обратимся к предсказательным картам и хрустальным шарам. Но не как к развлечению для скучающих умов. Карты не терпят легкомыслия. Шар не откроется тому, кто смотрит в него из праздного любопытства. Энни невольно покосилась на хрустальный шар, стоявший на их столике. В мутной глубине отражались красные лампы, и шар выглядел так, будто внутри него застыл кусочек тумана. — Даже те, кто отвергает Искусство, невольно прислушиваются к шороху судьбы, — сказала Трелони. — Разделитесь на пары. Один задаёт вопрос, другой вытягивает три карты: скрытое, явное и приближающееся. Затем вы поменяетесь. После этого попробуете заглянуть в шар и записать любые образы, которые возникнут перед внутренним взором. Не отвергайте даже самые странные видения. Судьба редко говорит простым языком. Энни с Дайаной придвинулись ближе к столику. Паркер Вэлс сел напротив какой-то девочки из Когтеврана и сразу заявил, что хочет узнать, будет ли на ужин пирог. — Задавай вопрос, — сказала Дайана, тасуя колоду. — Вслух? Профессор сказала, что судьба любит тишину. Энни покосилась на окно, за которым обычный ноябрский ветер гонял по стеклу мелкие капли дождя. Серьёзный вопрос задавать не хотелось. Слишком много всего и без того копилось в голове: Омлет, Миссис Норрис, Хэллоуин, Рождество, отец, Селена, Морган, близнецы, проект МакГонагалл. Если карты вдруг вытащат что-нибудь неприятное, день будет испорчен окончательно. — Спроси, — сказала она наконец, — доживу ли я до каникул без новой катастрофы. — Слишком смело, — заметила Дайана. — Но попробуем. Она перетасовала колоду, сдвинула карты веером и вытянула первую. — Карты говорят: «Да». — Что? — Энни нахмурилась. — Как ты это поняла? Это же просто монетки какие-то. — Шестёрка Пентаклей, — уверенно сказала Дайана, хотя уверенности в её голосе было не больше, чем знаний о самой карте. — Помощь. Поддержка. Равновесие. Значит, ты выживешь. — Ох, милая, — профессор Трелони внезапно материализовалась рядом с их столиком. — Кажется, ты совсем не оставляешь себе шанса. Она произнесла это с таким мягким сожалением и следом удалилась, оставив девочку озадаченно смотреть ей вслед. Дайана продолжила тасовать колоду, но чем дольше они пытались получить ответ, тем меньше в этом оставалось смысла. Карты упрямо противоречили друг другу: одна обещала помощь и благополучный исход, другая намекала на ссору. Пёстрые картинки ложились на стол одна за другой — кубки, мечи, монеты, жезлы, странные фигуры в длинных одеждах, башни, колёса, люди с загадочными лицами, — но яснее от этого не становилось. С хрустальными шарами всё вышло еще хуже. Энни честно пыталась смотреть в мутную глубину, не моргать, думать о будущем и не отвлекаться на запах благовоний. Но вместо видений она видела только отражение собственного носа, красные пятна ламп и смутную тень Дайаны, которая сидела напротив с таким сосредоточенным видом, будто собиралась силой заставить шар показать ей что-нибудь достойное. Профессор медленно приблизилась к их столику. Бусы на её груди тихо звякали при каждом шаге. Энни немедленно сделала вид, что глубоко сосредоточена на хрустальном шаре под платком. — Мисс Кроу, — сказала Трелони, склоняясь над ней, — от вас исходит беспокойство. Очень беспокойная аура. Неровная. Как потревоженная вода в чаше. Энни лишь покачала головой, ничего не ответив. Ей не хотелось ни спорить, ни соглашаться. Любой ответ показался бы слишком опасным: возразишь — Трелони наверняка решит, что она отвергает голос Судьбы; согласишься — придётся признать, что беспокойство действительно было. А оно было. Просто не такое возвышенное и таинственное, как, кажется, хотелось профессору. Не древние знаки, не роковые предчувствия, не тени грядущего. Обычное человеческое беспокойство.

***

Рождество — масштабное событие в череде насыщенной школьной жизни. В коридорах уже чувствовалось приближение праздников: становилось холоднее, ученики чаще говорили о каникулах, письмах домой и подарках, а по утрам окна покрывались тонкими узорами инея. Уже прошло несколько матчей по квиддичу, все они были запоминающимися, хотя Энни не видела ни одного. Гриффиндор одерживал победы, пусть и не без труда. Команда упорно тренировалась целыми днями, и иногда вечером в гостиную возвращались такие измученные игроки, что казалось, словно они не тренировались, а сражались с армией троллей. Однако после нападения на Колина Криви квиддич официально отменили до конца года, что вызвало среди учеников шквал протестов и негодования. Близилось Рождество, а вместе с этим росла тревожность Энни по поводу каникул. Она всерьез планировала остаться на все каникулы в Хогвартсе, чтобы избежать возвращения домой. И ни один монстр, ни злодей, который завелся в замке, не страшил ее так, как встреча с разочарованными глазами отца. Эдгар, она была уверена в этом, никогда бы не простил Энни, заставил бы расколдовать Омлета и оставить его дома. Она не могла этого допустить и ради того, чтобы пёс остался с ней, она была готова пожертвовать тёплой домашней атмосферой, вкусным праздничным ужином и даже рождественским утром в собственной комнате. — Хагрид, привет, — Энни постучалась в массивную деревянную дверь хижины лесничего. Она надеялась, что Хагрид не откажется присмотреть за Омлетом, пока её не будет, хотя ей было очень неловко напрягать его такой просьбой. Дверь открылась. Хагрид стоял на пороге, явно не ожидая гостей. Он отступил, пропуская гриффиндорку внутрь. Клык сразу же вскочил с места, подбежал поздороваться и щедро испачкал девочку слюнями. — Энни, зашла поздороваться? — спросил Хагрид, разогревая себе завтрак в камине. — Давно не заходила, — смущённо сказала она. — Зато твой шалопай всю округу поперепугал, — сказал лесничий. — Я-то что, я ничего. Мне на пользу: он этих хорьков да кротов из своих нор повытаскивал. А то весь огород облюбовали, а Клык и за ухом не поведёт. — Хагрид, — начала Энни, — я хотела бы тебя попросить присмотреть за Омлетиком, пока меня не будет. Можно? — Вот оно что, — усмехнулся он. — Ну так пускай себе бегает рядом. Я его подкармливать буду. — Просто замечательно, — радостно хлопнула в ладоши девочка. — Большое спасибо! Как только Хагрид дожарил ломтики мяса и приступил к завтраку, Энни ушла. В выходной на завтрак в Большой зал можно было не нестись сломя голову: уроков не было. Поэтому она, довольная своим успехом, неспешно пошла в замок. В Большом зале было немноголюдно. За длинными столами сидели редкие ученики, лениво завтракавшие поздно и без всякой спешки. Над столами мерцал зачарованный потолок — бледный, зимний, с тяжёлыми облаками, за которыми угадывался снег. Энни сразу увидела Морган и Селену за столом Пуффендуя. Они сидели рядом, но выглядели так, будто беседа между ними закончилась не слишком удачно: Морган была встревожена, а Селена мрачно ковыряла вилкой что-то на тарелке. — Энни, у нас проблема, — сказала Морган, едва девочка подошла. — Нет проблем, — насупилась Селена. — Селена остаётся в школе на Рождество. — Правда? — удивилась Энни, которая и сама ещё совсем недавно была уверена, что останется в школе на праздники, если бы не доброта Хагрида. — Но почему? — недоумевала Морган. — Так хочется, — просто сказала Селена. — Но как же так, — не успокаивалась негодующая Морган. — Я тоже, — вдруг сказала Энни. — Я тоже останусь. — Что? — Селена так сильно удивилась этим словам, что даже перестала ковырять завтрак. — Это глупо. — Это ещё почему? — нахмурилась девочка. — Потому что ты делаешь это из-за меня. Энни расхохоталась: — Вот ещё! Я и без того собиралась остаться. Есть причины… — И какие же причины? — поинтересовалась Селена. — Личные. — А, — недоверчиво кивнула девочка. — Селена, — хмыкнула Энни, — мир не крутится вокруг тебя. — В смысле? — иронично сказала девочка. — Что говоришь такое? — скрывая улыбку, ахнула Морган. — Конечно же крутится. — Ладно, блонди, — игриво прищурившись, сказала Селена, — я запомню это. — Я не смогу остаться, — тихо сказала Морган. — Ба и дед не поймут, если не приеду… — Ну конечно, — спохватилась Энни, сев рядом с девочкой и приобняв её. — Мы и не думали иначе. — Будете тут без меня развлекаться, — грустно посмеялась Морган. — В школе? Серьёзно так думаешь? — сказала Селена. — Тут разве что в библиотеке сидеть да с портретами разговаривать, — согласилась Энни. Лианна, до этого вроде бы занятая своим завтраком, вдруг резко подняла голову. Вид у неё был такой, будто она услышала не разговор о каникулах, а объявление о добровольном заселении в пасть к мантикоре. — Вы что? Правда решили остаться в замке на каникулы? Это величайшая глупость. Здесь опасно. Вы разве не в курсе нападений? — В курсе, — сухо сказала Селена. — Поэтому и остаёмся. Умрем пополним ряды школьных полтергейстов. — Джастин Финч-Флетчли и Почти Безголовый Ник найдены сегодня оцепеневшими рядом с дуэльным клубом Локонса, — сказала Лианна. — Вам этого мало? Энни помрачнела. После Колина Криви в школе и так стало тревожно, но новое нападение будто окончательно выбило из всех остатки уверенности, что в школе безопасно. — Именно рядом с дуэльным клубом Локонса? — приподняла бровь Селена. — Тогда я бы начала расследование с него. Всё, к чему он прикасается, рано или поздно перестаёт подавать признаки разумной жизни. — Селена, — тихо одёрнула её Морган. — Я всё равно останусь, — сказала Энни, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. Селена ничего не сказала, только снова взялась за чашку. Но Энни почему-то показалось, что это молчание было почти одобрением. Как только школа опустела, стало даже странно. Коридоры, обычно полные шагов, голосов, хлопающих дверей и чьих-нибудь торопливых «подожди!», вдруг сделались широкими и гулкими. Студенты разъехались по домам, чемоданы исчезли, совы перестали бесконечно влетать и вылетать из окон, а портреты, кажется, впервые за долгое время могли разговаривать друг с другом, не перекрикивая школьный шум. Но тишина оказалась не такой уютной. После последних нападений пустой замок ощущался иначе. Каждый звук становился заметнее: скрип лестницы, далёкий стук двери, шорох где-то за углом, собственные шаги по каменному полу. Раньше всё это тонуло в обычной школьной сутолоке, а теперь будто выступило наружу. Даже факелы потрескивали слишком громко, отбрасывая на стены длинные подвижные тени. Энни спустилась к ужину в Большой зал. Столовая выглядела непривычно просторной. Длинные столы казались почти пустыми, свечи над ними горели ровно и спокойно, а зачарованный потолок показывал тёмное зимнее небо, густое и неподвижное. Где-то под сводами мягко отражался свет гирлянд, расставленных к Рождеству, пахло воском, хвоей, жареным мясом и чем-то сладким. В школе на зимние каникулы осталось совсем немного учеников — всего трое, не считая Энни и Селены. Учительский состав тоже поредел: большинство преподаватели уехали к семьям, но некоторые остались. Среди них, конечно, были профессор Дамблдор, профессор МакГонагалл, профессор Снейп и профессор Трелони. Они, как обычно, сидели за учительским столом. Селена сидела за столом Слизерина очень близко к Снейпу. Не страшась его пристального, вечно что-то подозревающего взгляда, Энни прошла через зал и села рядом с ней. — Есть планы? — хитро улыбнулась девочка. Селена внимательно посмотрела на Энни. По её лицу было ясно: она не планировала никуда идти и ничего делать. После ужина ей, скорее всего, хотелось вернуться в свою кровать, закрыть полог и провести вечер в прекрасном обществе самой себя. — А что если я скажу тебе, — Энни опасливо оглянулась на Снейпа и понизила голос, — что у меня есть ключ от Астрономической башни? — И что мы будем там делать? — презрительно свела брови Селена. — Как это что? — ахнула Энни, заговорщически зашептав. — Ты не знаешь? — Смотреть на звёзды? — спросила она. — Ты шутишь? — Обещай мне, что придёшь, — взмолилась Энни. — А я обещаю, что ты не пожалеешь. Селена, ну соглашайся. Селена долго и неприступно молчала, доедая свой ужин. Энни не сводила с неё глаз, намереваясь добиться согласия хотя бы силой своей назойливости. — Ладно, — наконец сказала она, вдоволь испытав терпение гриффиндорки и убедившись, что та всё равно не отстанет. — Не смотри на меня так, это жутко. Особенно когда ты так накрашена. — Ура! — Энни радостно взвизгнула, отчего несколько преподавателей тут же обратили на неё внимание. — Приходи через час. Я побегу, мне нужно всё проверить. Приходи. Через час. — Ладно, ладно, — отмахнулась девочка. Энни резво выбежала из Большого зала и поспешила наверх. На самом деле всё уже было готово, но ей нужно было убедиться, что всё получилось идеально. — Энни, — бормотала Селена себе под нос, поднимаясь по винтовой лестнице башни. — Что на этот раз ты задумала? Она появилась на балконе осторожно, с таким выражением лица, будто заранее подозревала ловушку, и замерла в изумлении. Энни весь день готовила балкон Астрономической башни для ночных посиделок. Она наложила согревающие чары, притащила свой котёл, в котором теперь можно было развести настоящий костёр и погреться, когда магическое тепло начнёт слабеть, расстелила пледы в несколько слоёв, собрав всё, что нашла в спальне, развесила рождественские гирлянды, разложила пачки разных вкусняшек, скопившихся за несколько недель походов в Хогсмид, поставила чашки и заранее приготовила какао. Астрономическая башня в эту ночь казалась по настоящему волшебной. Над ней сияли яркие звёзды. Они казались ближе, чем обычно: крупные, холодные, ясные, рассыпанные по тёмному небу так щедро, будто кто-то опрокинул над Хогвартсом целую чашу серебряной пыли. Внизу спал замок. Его башни и крыши тонули в зимней темноте, окна светились редкими тёплыми прямоугольниками, а далеко внизу, у самой опушки, угадывалась тёмная линия Запретного леса. На небольшой подставке из тёмного дерева сверкал хрустальный шар. Он ловил отблески пламени и звёзд, переливался мутными бликами, словно внутри него плавало крошечное ночное небо. Возле шара была разложена колода карт. Энни сидела на краю пледа, держа в руках чашку. Когда Селена появилась на балконе, она подняла голову и расплылась в довольной улыбке. — Ты… правда всё это сделала сама? — спросила девочка, медленно подходя ближе. Она огляделась вокруг, на секунду потеряв равновесие. — Ну, я же обещала, что ты не пожалеешь, — сказала Энни, ставя чашку рядом. — Иногда нужно просто выбраться из спальни и посмотреть на звёзды. Селена улыбнулась, не в силах скрыть своего восхищения. — И как я могла отказаться, зная, что ты устроишь целую астрономическую сказку? — сказала она. Она села рядом, аккуратно подтянула к себе плед и взяла чашку. Горячий пар поднялся к лицу, пахнущий какао и чем-то сладким. Энни развела руками: — Магия, звезды и мы. Что может быть лучше вечера предсказаний? — Сон, — сразу сказала Селена. — Тёплая кровать. — Слишком поздно. Ты уже здесь. Первые несколько минут они говорили неловко. О погоде, о том, как странно опустел замок, о том, что в Большом зале теперь можно было услышать собственную ложку. Разговор то начинался, то обрывался, и Энни пару раз ловила себя на том, что слишком старательно поправляет край пледа, лишь бы не смотреть на Селену и не думать, что вся её чудесная идея сейчас развалится от молчания. — Моя мама увлекается Таро. Она мечтала стать предсказательницей в детстве. Глупо, правда? — Почему? — удивилась Энни. — Мне кажется, людям свойственно тянуться к звёздам. Я вот до сих пор мечтаю стать астронавтом и полететь в космос. Какие виды я увижу там? Можно только пытаться представить… Таро, наверное, из той же области: попытка прикоснуться к чему-то далёкому, загадочному и большому, даже если не до конца понимаешь, как это работает. — Погадаем? — спросила Селена. Энни довольно улыбнулась и придвинула к себе колоду. Карты были не новыми: края чуть потёрлись, рубашки местами потемнели от времени, но от этого они выглядели только убедительнее. Она бережно провела ладонью по верхней карте, словно действительно собиралась приступить к чему-то важному. — Ночь перед Рождеством считается хорошим временем для предсказаний, — сказала девочка, садясь напротив. — Даже маглы гадают на Рождество. Верят, что в такие ночи граница между обычным и необычным становится тоньше. Селена прищурилась. — Маглы знают о границах между обычным и необычным? — Они просто наблюдательные, — пожала плечами Энни. — И часто ждут чуда. Энни перетасовала колоду, разложила ее веером перед Селеной и затихла в ожидании. — Так. Прежде всего тебе нужно задать свой вопрос. — Надолго это? Энни невольно закатила глаза. — Нет же, Селена. Вопрос картам. О том, что тебя волнует. — Меня волнует, надолго ли это. — Не говори вслух, — строго сказала девочка, пытаясь выглядеть как настоящая гадалка. — Подумай и держи вопрос в голове. Повторяй его, когда будешь тянуть карту. Тяни только левой рукой. Не выбирай быстро. Посмотри, почувствуй свою карту. — Почувствовать карту, — повторила девочка. — Конечно. — Ну же, не бойся, — с загадочной улыбкой сказала гриффиндорка. — Это всего лишь карты. Или… нет? Вообще, я теперь хожу на прорицание, поэтому обязана относиться к этому с должной степенью академической серьёзности. — Академической? — переспросила Селена. — Конечно. Я, разумеется, не склонна полностью доверять карточной методике определения вероятностных событий будущего, поскольку она страдает отсутствием проверяемости, ясной причинно-следственной базы и хоть сколько-нибудь приличной статистической выборки, — важно сказала Энни, раскладывая карты веером. — Однако как символическая система, позволяющая выявить скрытые тревоги, неосознанные желания, внутренние противоречия и склонность человека драматизировать собственные проблемы, она представляет несомненный развлекательный интерес. Селена несколько секунд молча смотрела на неё. — Я даже ничего не поняла из того, что ты сказала. Какая страшная оказывается это магия. — Именно. Тяни. Селена, не раздумывая, вытянула карту. — «Башня», — прочитала она. На карте была башня: высокая, тёмная, расколотая молнией. Из окон вырывался огонь, внизу клубились облака, а крошечные человеческие фигурки падали вниз, будто сама земля отказалась их принимать. Энни сделала вид, что сильно удивилась, прикрывая рот рукой. — О, Башня… Это карта перемен. Означает, что твоя жизнь вот-вот перевернётся вверх тормашками! — И мы сейчас на башне. Совпадение? — Не думаю. — О, как страшно, — Селена саркастично схватилась за грудь, но её смех выдавал, что ей весело. — Башня не обязательно означает что-то плохое, — поспешила объяснить Энни, хотя сама выглядела немного озадаченной. — Это резкие перемены. Что-то рушится, потому что больше не может стоять как прежде. Иногда это про освобождение. Иногда про то, что старый порядок ломается, — Энни наклонилась ближе и понизила голос. — А может, башня предрекает, что ты останешься в школе на каникулы, согласишься прийти на Астрономическую башню к гриффиндорке, будешь пить какао и делать вид, что тебе не нравится. — Ужасающее пророчество. И, главное, почти всё уже сбылось. — Вот видишь? Точность метода поражает. Селена некоторое время смотрела на карту. Пламя из котла отражалось на её лице, делая выражение резче, взрослее. На секунду Энни показалось, что Селена действительно думает о чём-то важном, но та тут же протянула руку к колоде. — Ещё карту? — Конечно. Вторая карта легла рядом с первой. — «Колесо фортуны»! Это значит, что в твоей жизни начнётся череда удач и потрясений. Селена, готовься, это будет весело! Она фыркнула, потягивая какао: — Энни, я живу в замке, где лестницы меняют своё расположение, где на уроках зельеварения тебя может взорвать твой же котёл, и где школьный полтергейст считает меня своей личной мишенью. Ты серьёзно думаешь, что эта карта способна меня удивить? Селена подвинула колоду к Энни. — Хорошо, твоя очередь. Посмотрим, что карты думают о тебе. Энни потянулась за картой с такой помпезностью, будто от её выбора зависела судьба всего мира. Она вытянула карту, перевернула и застыла. — «Влюблённые», — прочитала она и тут же почувствовала, как предательски вспыхнули щёки. Селена вскинула бровь. Взгляд у неё стал лукавым. — Ну конечно. — Молчи, — предупредила Энни, уже чувствуя, что сейчас будет. — Я ещё ничего не сказала. — Но собиралась. — Разумеется, — Селена взяла карту и внимательно её рассмотрела. — И что же говорит твоя карта? Кто сегодня страдает от великого чувства? — Во-первых, это не обязательно про любовь, — торопливо сказала Энни, хватаясь за спасительное объяснение. — В серьёзном толковании карта означает выбор, союз, внутреннее согласие, необходимость принять решение и нести за него последствия. — То есть не про любовь? — Не обязательно. — Но называется «Влюблённые». — Названия карт не всегда буквальны, — строго сказала Энни. — Например, «Смерть» обычно означает перемены, а не то, что кто-то немедленно умрёт. — Жаль. Было бы проще. — Селена! После этого гадание пошло легче. Карты ложились на плед одна за другой, и Энни уже не только шутила, но и старалась толковать их по-настоящему: говорила о выборе, страхах, скрытых желаниях, о том, что символы редко отвечают прямо и чаще заставляют смотреть туда, куда смотреть совсем не хочется. Селена сначала слушала с видом человека, который пришёл исключительно из вежливости и теперь терпит последствия, но постепенно перестала перебивать. Она сидела, поджав под себя ноги, грела ладони о чашку и иногда сама тянулась к колоде. — «Отшельник», — сказала Энни, перевернув очередную карту Селены. — Наконец-то что-то правдоподобное. — Одиночество, внутренняя работа, осторожность, нежелание впускать кого попало. — Карты сегодня слишком разговорчивы. Селена посмотрела на карту чуть дольше обычного и отложила её рядом с Башней. Потом слизеринка вытянула «Звезду». — Это хорошая карта? — спросила она. — Очень, — сказала Энни. — Надежда. Тихое восстановление. То, что появляется после трудного времени и не требует, чтобы ему сразу верили. Селена медленно кивнула. — Оставим её сверху. Она аккуратно положила «Звезду» поверх других карт. — И что теперь? Ты же не могла притащить меня сюда только ради карт. — Конечно нет. Энни достала из рюкзака маленькую жестяную коробочку. Внутри лежали разноцветные стеклянные камешки, несколько коротких свечей, моток тонкой серебристой нити и кусочки пергамента. — Теперь будем делать свои созвездия. Селена посмотрела на небо, потом на коробочку. — Настоящих тебе мало? — Настоящие уже заняты. У них всё давно решено: названия, легенды, скучные древние герои. А нам нужны свои. — Свои созвездия? — Да. Выкладываешь звёзды из камешков, соединяешь нитью, придумываешь название и маленькую легенду. Потом можно зачаровать, чтобы оно светилось до утра. Селена взяла один синий камешек и покатала между пальцами. В свете огня он вспыхнул холодным блеском. Энни вдруг подумала, что ещё полгода назад ни за что бы не поверила, если бы кто-то сказал ей, что однажды она будет сидеть на Астрономической башне, пить какао и плести созвездия вместе с Селеной Малейн. Та казалась ей слишком далёкой, слишком холодной, почти недосягаемой. Но Селена сидела рядом. Выбирала камешки. Спорила о названиях созвездий. Иногда усмехалась, иногда отвечала сухо и с иронией. Неловкость, с которой начался вечер, куда-то исчезла. Они болтали обо всём подряд: о картах, о глупых пророчествах Трелони, о странных слухах в школе, о Морган, о том, что Чжоу наверняка составила бы для созвездий строгую схему с подписями и сроками сдачи. Разговор шёл легко, без прежней осторожности, будто они наконец перестали всё время проверять, можно ли сказать лишнее. Девочки разложили камешки на тёмном пледе, и вскоре между ними появилось маленькое небо: кривое, смешное, неровное, но своё. Энни выкладывала созвездие Чайной Чашки, потому что без неё, по её словам, не совершалось ни одно важное пророчество. Селена долго молчала, выбирая камешки, а потом составила из синих и прозрачных тонкую изогнутую фигуру. — Это что? — спросила Энни. — Лиса. — Почему лиса? — Потому что она умная. Энни улыбнулась. Селена положила последний камешек на место. Они зачаровали свои созвездия слабым свечением. Камешки загорелись мягко, неярко, будто на пледе действительно появилось второе маленькое небо. После этого обе вдруг поняли, что устали. Сил хватило только на то, чтобы отодвинуть карты в сторону, завалиться на подушки поближе к огню и накрыться пледом до подбородка. Энни придвинула хрустальный шар ближе и, вместо того чтобы искать в нём туманные предзнаменования, тихо провела над ним волшебной палочкой. Мутная глубина дрогнула, закружилась, а потом внутри появились маленькие движущиеся фигурки — смешные, нелепые, будто нарисованные на полях тетради и вдруг ожившие. Селена устроилась рядом, подперев щёку рукой, и они обе принялись смотреть эти маленькие зачарованные мультики так лениво и довольно, будто именно для этого хрустальные шары и существовали.

***

Just hear those sleigh bells jingling, ring tingle tingling too

Come on, it's lovely weather for a sleigh ride together with you

Outside the snow is falling and friends are calling «yoo hoo!»

Come on, it's lovely weather for a sleigh ride together with you

The Ronettes — Sleigh Ride

Перед Рождеством Хогсмид превратился в настоящее волшебное царство. Снег медленно кружился в воздухе, ложился на крыши домов, на вывески, на фонари и плечи прохожих мягким белым слоем. Узкие улочки мерцали тёплым светом магических гирлянд: еловые ветки обвивали дверные косяки, над входами покачивались венки, тихо напевающие рождественские мелодии, заставляя прохожих замедлить шаг и прислушаться, а зачарованные снежинки кружились у витрин и не таяли даже от дыхания толпы. Витрины магазинчиков притягивали взгляд: в них крутились и переливались яркие рождественские украшения, двигающиеся игрушки, а из некоторых доносились звонкие волшебные мелодии. В витрине «Зонко» игрушечный гном то и дело запускал крошечные фейерверки, осыпая стекло искрами и конфетти. В кафе мадам Паддифут всё было завалено омелой, розовыми лентами и засахаренными веточками. Над улицей проплывали прозрачные снежные шары с маленькими сценками внутри: снеговик снимал шляпу перед прохожими, кролики водили хоровод вокруг ёлки, а крошечные сани с оленями делали круг над фонарями и снова исчезали за крышами. Энни с Селеной шли по улице, кутаясь в шарфы и вдыхая морозный воздух, пропитанный запахами горячего шоколада, специй, дыма и карамели. — Хогсмид даже обычным днём выглядит волшебно, но сейчас… — Энни замерла, оглядываясь вокруг. — Это как сон. Селена молча кивнула, глядя на группу детей, которые смеялись, катаясь на парящих санях, движущихся над улицей. — Энни, смотри! — воскликнула Селена, указывая на витрину магазина Ривеншефта. За стеклом стояла огромная ёлка, украшенная гирляндами из миниатюрных мётел. Одна игрушечная метла застряла почти у самой верхушки и время от времени пыталась взлететь, но тут же путалась в ветвях, сердито дёргалась и осыпала вокруг себя золотые искры. Они продолжили путь, заходя то в «Сладкое королевство», где над каждым столиком порхали миниатюрные конфетные феи, то в лавку заклинаний, где продавались снежные шары, способные воспроизводить целые сцены из любимых рождественских историй. — Это просто праздник для глаз, — сказала Селена, выходя из магазина с новой волшебной свечой, которая меняла цвет, когда кто-то произносил заклинание. — И для желудка, — добавила Энни, держа в руках огромный пакет с шоколадными лягушками, мятными палочками и горячими имбирными пряниками. Она купила слишком много сладостей и при каждом новом пакете обещала, что это последний, а Селена делала вид, будто не считает, сколько раз уже слышала эту ложь. К вечеру они добрались до «Трёх мётел». Из окон лился уютный свет, внутри смеялись, звенели кружки, пахло сливочным пивом, жареным тестом и дымом из камина. После улицы тепло таверны показалось почти объятием. Девочки устроились у окна, откуда было видно, как Хогсмид постепенно темнеет, а огоньки гирлянд отражаются в свежем снегу. Перед ними поставили кружки сливочного пива и тарелку сладких коржиков. — Это то, что нужно, — сказала Энни, поднимая кружку. — За Хогсмид, снег и самое лучшее Рождество! Селена подняла свою кружку, стукнувшись ею об кружку Энни. Некоторое время они просто сидели молча. Селена грела ладони о кружку, Энни смотрела в окно. Под низким потолком темнели старые балки, украшенные еловыми ветками, красными лентами и пучками омелы. Между ними лениво плавали маленькие золотые огоньки, то вспыхивая ярче, то тускнея. От потолка тянулись тонкие нитки зачарованного инея — он серебрился, но не таял и не холодил воздух, а только мягко поблёскивал в свете ламп. Стены были тёмные, деревянные, местами потёртые от времени и сотен плеч, прислонявшихся к ним за долгие годы. На полках стояли пивные кружки, пузатые бутылки, старые медные кувшины и какие-то странные сувениры, оставленные посетителями: сломанная миниатюрная метла, выцветшая квиддичная розетка, кривой колокольчик, который время от времени сам собой звякал. У камина сушились чьи-то варежки, над ними поднимался пар, а рядом потрескивали поленья. Между столами протискивались посетители, кто-то смеялся слишком громко, кто-то спорил у стойки, кто-то поднимал кружку за Рождество. В углу рождественская ель переливалась волшебными шарами, из которых то и дело выпархивали крошечные золотые звёздочки и растворялись под потолком. — У тебя есть мечта, Селена? — спросила гриффиндорка и заметила, что ее вопрос заставил Селену задуматься и измениться в лице. — Можешь не отвечать… — Нет, — сказала Селена. — То есть да. Конечно, есть. Энни не стала торопить её. Она только сделала глоток сливочного пива и стала ждать. Селена долго смотрела на пузырьки, лопающиеся у края кружки. — Я бы хотела, чтобы отец вернулся. — Ох… — у Энни неприятно сжалось в груди. Она совсем ничего не знала о семье Селены. — Когда он был с нами, всё было иначе. Нас уважали. С нами считались. Мама улыбалась чаще. Я была маленькая, но помню. А потом он ушёл, и всё стало… мерзко. — Мне так жаль, — мягко сжала руку девочки Энни, но Селена не приняла её поддержку, одёрнув руку и приняв привычный вид. — Да не умер он, — фыркнула она, но голос у неё прозвучал не так колко, как обычно. — Просто ушёл. — А, — Энни встряхнула головой, ей стало вдруг стыдно за свои мысли. — У меня похожая ситуация, но ровно противоположная. — Мать? — Ага… Девочки замолчали, каждая ушла в свои мысли, попивая сливочное пиво и хрустя коржиками. За окном темнело, в таверне становилось шумнее, кто-то в углу смеялся над слишком громким тостом, а у камина волшебник в зелёном шарфе пытался заставить заколдованного снеговика петь тише. — А у тебя какая мечта? — Ну, — Энни смущенно поерзала на стуле, гадая оценит ли Селена ее мечту или посмеется над ее глупостью. — Не смейся только. — Уже многообещающе. — Я хочу создать свою группу. — Еще один проект? — недоуменно вздернула брови Селена. — Музыкальную, — уточнила девочка. — Ну разумеется. — У Билла, — поспешила объяснить гриффиндорка, все еще боясь насмешки, — брата Фреда и Джорджа Уизли, когда он учился здесь, была своя рок-группа. Я бы всё отдала, чтобы и у меня была своя. — Так создай, — просто сказала Селена. — Думаешь, так просто найти единомышленников? — невесело рассмеялась Энни. — Нужны идейные и талантливые люди. Я вот считаю себя талантливой, но посчитают ли остальные, услышав мою музыку? Я никогда не выступала на публике. К тому же если даже мне удастся найти соратников, сможем ли мы сыграться? Чтобы никто не сбежал после первой репетиции. Чтобы я сама не умерла от ужаса, когда придётся выступать перед кем-то, кроме Омлета. — Как много причин ничего не делать, — закатила глаза девочка. — Ты слишком много думаешь, а надо просто делать. — Делать? — Энни задумалась. — Это мечта или так, просто? Если бы действительно хотела, уже бы начала. — Но с кем? — опешила она, не понимая, как действовать и как вообще люди создают свои музыкальные группы. — С тобой? Пойдешь ко мне в группу? — Ладно, — сказала Селена, очень удивив этим Энни. — Ладно? — Да, ладно. — Правда? — Энни чуть со стула не упала от радости. — Я уже думаю над тем, чтобы передумать. — А на чем ты умеешь играть? Петь? Мы не можем быть дуэтом, это всегда обречено на провал. — О, а ты думаешь нас ждет успех? — насмешливо сказала Селена. — Бомбический! Иначе и быть не может. — Тише ты, — неловко огляделась Селена, смущаясь чрезмерной эмоциональности Энни. Такое случалось часто, и Селена уже начала привыкать, но всё равно оставалось неожиданностью, что какая-нибудь мысль может взволновать гриффиндорку настолько, что та забудет обо всём на свете и будет без умолку говорить только об одном. В такие минуты Энни будто загоралась изнутри: слова сыпались быстрее, глаза блестели, руки начинали двигаться сами собой, а весь мир сужался до одной новой идеи, которую непременно нужно было немедленно обсудить, разобрать, придумать и почти воплотить. Они вернулись в Хогвартс сытые и уставшие. Завтра уже был Сочельник. Энни долго ломала голову над подарком для Селены. Она хотела, чтобы это было что-то особенное, что-то, что точно понравится и запомнится. В итоге, её выбор пал на необычный подарок, который она сделала своими руками. Утром Рождества, когда они собрались в гостиной Гриффиндора у ёлки, Энни вручила Селене небольшой свёрток, аккуратно перевязанный яркой лентой. Селена прищурилась, повертела его в руках с осторожным любопытством и медленно развернула бумагу. Внутри оказалась маленькая стеклянная сфера, зачарованная так, что в её глубине переливалось ночное звёздное небо. Но это было не просто небо: если приглядеться, созвездия внутри шара складывались в слова, а потом снова рассыпались серебристыми точками. — Это твоё собственное небо, — объяснила Энни, улыбаясь. — Каждый раз, когда ты будешь на него смотреть, оно будет показывать тебе что-то новое. Вот смотри, сейчас там написано: «Твоё будущее — яркое». А если повернуть… Она мягко покрутила шар в руках, и звёзды внутри начали меняться. Одни созвездия медленно распадались, другие собирались на их месте, будто маленькое небо думало, прежде чем сказать что-то ещё. — Это потрясающе, — сказала Селена восхищенно, её голос был немного тише обычного. Энни, обрадованная её реакцией, добавила: — Я хотела, чтобы у тебя было что-то красивое. Ну и… чтобы ты иногда помнила обо мне, когда я тебя не достаю. Селена улыбнулась, а потом вдруг сделала то, чего Энни совсем не ожидала: шагнула ближе и порывисто обняла её. Энни на мгновение застыла, растроганная и растерянная одновременно. — Спасибо, — прошептала Селена. — Это лучший подарок за всё Рождество. — С Рождеством! — Но, — Селена задумалась, — мне нечего дать тебе взамен. Я не думала, что мы… подруги. — А разве нет? — Энни продолжала улыбаться. — Мы вместе гуляем, гадаем на мальчиков и едим шоколад. Мы самые правдивые друзья. Но даже если нет — неважно. Я хотела сделать тебе подарок и сделала. Не ожидая ничего взамен. К тому же…— она покопалась в своей сумке, достав оттуда еще один сверток, — Морган тоже не забыла про нас и прислала нам отменный, самый мягкий, ароматный и вкусный, неподражаемый… — Я поняла, — рассмеялась Селена. — Пирог своей бабули, — с восхищением договорила Энни, раскрывая угощение. От пирога пахло яблоками, корицей и чем-то таким домашним, что Энни сразу стало немного грустно и радостно одновременно. Корочка была румяной, местами хрустящей, начинка — густой и пряной, а сам пирог выглядел так, будто его делали не просто по рецепту, а с полным пониманием того, как именно должно пахнуть Рождество. — Вы, — Селена задумалась, нахмурив черные брови, — просто чудесные. — Морган замечательная, — сказала Энни, надкусив свой кусок пирога. — Я мечтаю познакомиться с её бабушкой. Великая женщина. Для Морган Энни тоже подготовила подарок. Ей хотелось придумать что-то не менее особенное, чем подарок Селены, но более игривое — под стать самой Морган, её лёгкости и теплу. После нескольких дней размышлений Энни решила отправить ей вещь, которая подчеркнёт её жизнерадостность и красоту. Проснувшись с утра пораньше и открыв окно, Морган удивилась, что в комнату влетел Фиджит. Пуффендуйка получила от Энни большую коробку, завязанную лентой, переливающейся всеми цветами радуги. Внутри оказалось необычное зеркало в рамке из тонких золотых листьев. Листья выглядели живыми: едва заметно колыхались, будто их трогал невидимый ветер, и мягко поблёскивали на свету. Когда Морган посмотрела в него, на поверхности проступили слова: «Доброе утро, Морган! Ты сегодня выглядишь просто потрясающе!» Она рассмеялась, а зеркало тут же продолжило, меняя надписи: «Твоей улыбкой можно освещать весь замок!» «Не забудь, ты самая обаятельная ведьма в Хогвартсе!» К подарку Энни приложила записку:

«Дорогая Морган!

Ты настолько яркая и солнечная, что я не смогла не подарить тебе зеркало, которое будет напоминать тебе, насколько ты прекрасна. Если вдруг кто-то забудет сделать тебе комплимент — зеркало всегда будет рядом.

P. S. Оно также даёт советы по выбору макияжа и причёски, если попросишь!

С Рождеством!»

Морган захлопала в ладоши, смеясь, и немедленно поднесла зеркало ближе к лицу. — О, дорогое зеркало, как мне сегодня уложить волосы? На поверхности тут же появилась новая надпись: «Сегодня — твой день! Растрёпанные локоны — твой стиль!» Морган рассмеялась ещё сильнее и прижала подарок к груди. — Энни, ты просто волшебница! Хотя, кажется, это и так всем известно. На этом рождественские подарки не закончились. Фиджету пришлось изрядно потрудиться, доставляя посылки адресатам. Энни понимала, что с папой всё стало сложно. Он до сих пор злился на неё из-за Омлета, а теперь еще и из-за того, что она не приехала домой на каникулы. Один подарок не мог всё исправить. Она это знала. И долго думала, что подарить, и в итоге придумала нечто, что должно было растопить даже самое суровое отцовское сердце. На Рождество Энни отправила отцу небольшой зачарованный деревянный ящик. Снаружи он выглядел почти просто: гладкое тёмное дерево, аккуратная крышка, маленькая латунная защёлка и крошечная выгравированная буква «Э» сбоку. Когда Эдгар поднял крышку, внутри оказалась маленькая фигурка, которая в точности копировала саму Энни. Миниатюрная Энни сидела на крошечной табуретке, держа в руках миниатюрную гитару, и, едва ящик открылся, фигурка ожила. Она поправила инструмент, болтнула ногой и запела: — Я знаю, что иногда я не самая послушная дочь, — звучал из ящика её собственный голос. — Но ты самый лучший папа. В какой-то момент миниатюрная Энни замерла, а потом протянула ему крошечное сердечко, вспыхнувшее мягким золотым светом. В письме она написала:

«Папа,

Этот подарок для того, чтобы напомнить тебе: даже когда я веду себя глупо, упрямо и совершенно невозможным образом, я всё равно тебя люблю.

Прости за Омлета. Я знаю, что поступила неправильно. Я всё объясню, когда вернусь.

Пожалуйста, не думай, что я не скучаю. Я скучаю. Очень.

С Рождеством.

Твоя Энни».

Эдгар долго смотрел на ящик, потом поднял голову и утер проступившие слёзы. Узнав, что дочь не приедет, он успел спланировать выходные, поэтому в коридоре у входной двери стояли праздничные коробки и пакеты, которые собирался взять с собой в гости. Но прежде, чем уехать он принялся писать ответное письмо: «Моя дорогая Энни, Открыл твой подарок и будто саму тебя увидел. Фигурка ожила, запела, а я сидел словно впервые увидел что-то по-настоящему волшебное. Как ты умудрилась? Но, знаешь, не думай, что я совсем растаял. Ты всё ещё в долгу за Омлета! Когда вернёшься, я жду долгих разговоров, гитарных концертов и твоих кулинарных экспериментов. Я буду ждать тебя. Когда бы ты ни вернулась. Люблю тебя ни смотря ни на что. С любовью, Папа» И сама Энни не осталась на Рождество без подарков. Эдгар прислал ей аккуратно упакованный магловский набор для оптических опытов. Внутри лежали линзы разного размера, маленькая призма, складная подзорная труба, несколько цветных стёкол, зеркальце на подставке и тонкая книжечка с опытами про свет, отражения и радуги. Всё было уложено в деревянную коробку с отделениями, а на крышке лежала карточка от отца: «Чтобы ты могла удивлять волшебников тем, что маглы тоже кое-что умеют». Миссис Уизли прислала ей тёплый вязаный джемпер с большой буквой «Э» на груди, коробку домашней помадки и записку, в которой велела не мёрзнуть, хорошо есть и не влипать в неприятности хотя бы до Нового года. Последняя просьба показалась Энни несколько завышенным ожиданием. От миссис Диггори пришёл красивый шерстяной шарф глубокого зелёного цвета и маленькая баночка пряного крема для рук, пахнущего мёдом, травами и чем-то цветочным. В письме Агнес писала, что зимний ветер в Хогвартсе наверняка ужасен, а юным леди совершенно незачем ходить с обветренными руками, даже если эти юные леди упорно делают вид, что им всё равно. Хагрид прислал мешочек своих фирменных каменных кексов, связку сушёного мяса «для твоего чудного кота» и короткую записку, в которой уверял, что Омлет ведёт себя почти прилично, если не считать одной небольшой истории с хорьком, ведром и его левым сапогом. Энни, в свою очередь, подарила Хагриду большую жестяную коробку хорошего чая, пряники и тёплые шерстяные носки, купленные в Хогсмиде. Носки были почти неприлично огромные, но именно поэтому Энни решила, что они ему подойдут. Когда она принесла подарок после завтрака, Хагрид растрогался так сильно, что едва не раздавил её в объятиях. — Вот это да, Энни, — пробормотал он, разглядывая носки так бережно, будто это была редкая драконья чешуя. — Прям в самую пору будут. А то у меня один носок уж так прохудился, что палец наружу глядит. Оставшаяся часть каникул проходила тихо, странно и почти спокойно. После Рождества замок будто выдохся: праздничное утро осталось позади, подарки были распакованы, пирог бабушки Морган постепенно исчезал кусок за куском, а впереди тянулись одинаковые пустые дни. С каждым днём становилось скучнее. Сначала тишина казалась приятной, почти роскошной, но очень скоро Энни начала скучать по привычному школьному шуму: шагам в коридорах, хлопающим дверям, чужим голосам, спорам у камина, смеху за столами. Без всего этого Хогвартс казался слишком большим, слишком каменным и слишком пустым. В один из дней Омлет не вернулся к Энни дольше обычного. Сначала она пыталась не волноваться. Но время шло, а Омлет всё не появлялся. Тревога только росла, неприятно покалывая под рёбрами. В конце концов она не выдержала, накинула мантию и вышла в коридор. Энни долго плутала по замку, заглядывала за углы, звала Омлета шёпотом, потом громче, потом снова шёпотом. В этой каменной пустоте даже собственный голос звучал слишком чужим. — Кроу-у-у! — протянул внезапно визгливый голос. — Потеряла зверюшку? Энни резко подняла голову. Пивз висел под потолком вниз головой, болтая ногами и скаля широкую ехидную улыбку. На голове у него красовалась чья-то праздничная бумажная корона, а в руках он вертел связку омелы. — Уходи, Пивз, — сказала Энни, крепче сжимая палочку. — Уходи, Пивз! — передразнил он тонким голосом. — Какая невежливая девочка. А я, может, видел твоего монстра. Энни остановилась. — Где? Пивз расплылся в улыбке шире. — Ага! Значит, монстр всё-таки монстр! Кошечек гоняет, хозяйку бросает, никого не защищает! — Он никого не гоняет. — Гоняет! — радостно завопил Пивз, кувыркнувшись в воздухе. — Маленький чудик с большими лапами! Хвост трубой, язык наружу, кошки по стенам! Кроу завела монстра, а монстр завёл себе хобби! — Пивз, где он? — А что мне за это будет? — Я не превращу твою корону в носовой платок. Пивз оскорблённо прижал корону к голове. — Угрожает! Ученица угрожает честному полтергейсту! Он швырнул в неё омелой. Энни увернулась, но Пивз тут же метнулся следом, продолжая лететь над ней и распевать на весь коридор: — У Кроу кошка не кошка! У Кроу зверь на ножках! Ходит, дышит, всех пугает, кошек бедных обижает! — Замолчи! — А то что? Натравишь мур-мур-монстра? Энни резко развернулась и почти побежала по коридору. Пивз ещё немного летел за ней, хохотал, то обгоняя, то появляясь сбоку из стены, но вскоре потерял интерес и с воплем умчался куда-то наверх. Свернув за угол и спустившись на шестой этаж, она услышала жалобный крик кошки. После того, что случилось с миссис Норрис, после Колина Криви, после Джастина и Почти Безголового Ника, любой странный звук в пустом коридоре уже не казался просто звуком. На одно ужасное мгновение ей показалось, что прямо сейчас, где-то рядом, в стенах замка происходит новое нападение. Она бросилась со всех ног на звуки, сжав в руке до красноты свою волшебную палочку. Но добежав, она увидела лишь своего пса, который загнал очередную кошку на стену. Она каким-то чудом вскарабкалась выше человеческого роста и теперь цеплялась когтями за щели между старыми кирпичами, распушив хвост так, что стала почти вдвое больше. — Омлет! — строго прокричала девочка. Энни подошла, схватила его за шкирку и подняла на руки. Омлет возмущённо дёрнулся, тяжело задышал и попытался оглянуться на свою добычу, но кошка, получив наконец возможность спастись, с жалобным писком спрыгнула ниже, царапнула лапами камень и исчезла за углом. Девочка развернулась, собираясь увести его прочь, и едва не врезалась в профессора Дамблдора. Энни испугалась, никогда прежде не встречавшись с директором так близко. Должно быть он тоже слышал кошку и пришел проверить. — Добрый день, мисс Кроу, — сказал Дамблдор. — Добрый день, профессор, — выдавила Энни. Омлет шумно вдохнул и лизнул воздух. Дамблдор наклонил голову, разглядывая его поверх очков. — Кто это такой? — К-кот, — растерялась Энни. Несколько секунд Дамблдор молча смотрел на Омлета. Омлет смотрел на Дамблдора. Потом Омлет, совершенно не помогая ситуации, тихо фыркнул почти по-собачьи. — М-м, — задумчиво произнёс директор. — И как зовут эту очаровательную зверюшку? — Мистер, — Энни вдруг подумала, что директор не поймет и не оценит причудливое имя ее котопса, для такого уважаемого человека как Альбус Дамблдор нужно было преподнести имя куда более серьезное, чем просто Омлет, — Мистер Мяу. — Хм, любопытно, — задумался профессор. — Хотя, на мой взгляд, несколько чересчур кошачье. Не находите? Другое дело — Мистер Гав. Он добродушно кивнул и пошёл дальше по коридору, оставив Энни стоять на месте с Омлетом на руках и полным ощущением, что её только что разоблачили, помиловали и слегка поддразнили одновременно.